Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 44 страниц)

Глава 27

Пятого декабря в четыре утра началась артподготовка.

Я не спал – не потому что знал точно это время, а потому что в последние дни спал мало вообще. Лежал, думал, слушал мороз за стеной блиндажа. Потом артиллерия ударила – сначала далеко, потом ближе, потом везде сразу – и я понял: вот оно.

Встал, оделся, вышел.

На улице было темно и холодно – минус двадцать два, я определил по тому, как прихватывало лицо немедленно. Небо на западе светилось – не рассветом, артиллерией. Вспышки уходили за горизонт, сливались в неровную полосу.

Огурцов стоял у стены.

– Слышишь? – сказал он.

– Слышу.

– Наши?

– Наши, – сказал я. – Началось.

Он смотрел на вспышки.

– Значит, правда знал.

– Знал.

– Как?

– Потом объясню, – сказал я.

Он кивнул – принял, как всегда принимал то, что не объяснялось немедленно.

Рудаков собрал командиров в шесть утра.

Карта на столе, лампа, холодный воздух из щели в стене. Лица у всех – сосредоточенные, не радостные. Радость будет потом, если будет. Сейчас – задача.

– Контрнаступление началось по всему фронту, – сказал Рудаков. – Жуков. Задача нашего участка – не дать немцам организованно отходить по шоссе. Если они уйдут быстро и сохранят порядок – закрепятся на следующем рубеже. Наша работа – рвать колонны, задерживать, уничтожать арьергарды.

– Силами батальона? – спросил Воронов.

– Силами того, что есть, – сказал Рудаков. – Нас поддержит артиллерия, но точечно. Основа – пехота и засады.

Он посмотрел на меня.

– Ларин. Засады – твоё.

– Принято.

– Выходи сегодня. Смотри дороги, выбирай точки. К вечеру – доклад.

Я взял Петрова и Мельника – двух достаточно для разведки маршрутов.

Мы шли вдоль шоссе три часа. Немцы уже начали движение – отходили на запад, пока неорганизованно: отдельные машины, группы пехоты, лошади с повозками. Пока это был не отход – скорее разведка путей.

Я смотрел на дорогу и искал место.

Петров шёл рядом, тоже смотрел – он уже знал, что ищу. Учился читать местность раньше, чем я успевал объяснить.

– Вот, – сказал он через час.

Я остановился, посмотрел туда, куда он указывал.

Дорога делала поворот у перелеска. С обеих сторон – откос: слева обрыв метра полтора, справа насыпь. Колея сужалась – не сильно, но достаточно, чтобы два грузовика не разминулись. Метров за сто до поворота дорога шла прямо и открыто – машины шли полным ходом, не успевали притормозить.

Хорошее место.

– Видишь почему? – спросил я.

– Они войдут на полной скорости, – сказал Петров. – Остановить будет некуда – откос справа и слева. Первая машина встанет поперёк – перекрывает.

– Правильно. Ещё?

Он думал секунду.

– Лес с обеих сторон. Уйти после удара – легко.

– Ещё.

– Поворот – значит, водитель смотрит на дорогу, не по сторонам.

– Всё правильно, – сказал я. – Запомни логику. Засада – это не место, это совпадение нескольких факторов. Уязвимость цели плюс укрытие плюс отход. Все три – тогда хорошо.

Петров кивнул. Смотрел на дорогу – запоминал.

– Это здесь будет? – спросил Мельник.

– Здесь будет одна, – сказал я. – Но мне нужно ещё две точки. Едем дальше.

Доклад Рудакову вечером – три точки на карте, схема каждой. Он слушал, смотрел на карту.

– Силы?

– Для первой – двадцать человек плюс Харченко с пулемётом. Для второй – пятнадцать. Третья – десять, там скорее для задержки, не уничтожения.

– Это пятьдесят человек на трёх точках.

– Пятьдесят один, – поправил Воронов.

– У меня есть, – сказал Рудаков. – Когда?

– Завтра с утра, – сказал я. – Немцы начнут организованное движение к полудню. К тому времени мы должны быть на позициях.

– Хорошо. Первую точку – твоя, командуешь сам.

– Принято.

Утром шестого декабря температура упала до двадцати семи.

Это был настоящий мороз – тот, который прихватывает металл оружия к голой руке, если взять без рукавицы. Я предупредил: проверить рукавицы, держать оружие тёплым под шинелью, не ложиться прямо на снег – подстилать ветки.

Мы вышли до рассвета.

Двадцать два человека – я, Огурцов, Петров, Харченко с MG-34, Деревянко и ещё семнадцать. Шли молча, быстро, чтобы не замёрзнуть от неподвижности.

Позицию заняли за час до первой немецкой колонны.

Харченко устроился на правом склоне – хорошо, с пулемётом поперёк дороги. Деревянко с шестью людьми – левый фланг, за кустами. Основная группа – я, Огурцов, Петров и остальные – в перелеске справа от дороги, за поворотом.

Ждали.

Немцы пошли в одиннадцать.

Первая колонна – два грузовика с пехотой, броневик в хвосте. Небольшая. Я пропустил – слишком мало для такой позиции.

Вторая – через сорок минут – пять грузовиков, одна лёгкая пушка на прицепе, два мотоцикла с колясками впереди. Это уже работа.

Я ждал, пока мотоциклы войдут в поворот и скроются за перелеском. Потом – когда первый грузовик встал точно перед поворотом.

– Харченко.

Харченко ударил длинной очередью по мотоциклам. Одновременно – я из Mauser по водителю головного грузовика. Петров работал по второй машине, Огурцов – по кабине третьей.

Первый грузовик встал поперёк – точно как планировали. Второй ударил в него с хода. Пушка на прицепе перевернулась.

Пехота посыпалась из кузовов – немцы профессиональные, реагировали быстро. Рассыпались, залегли, начали стрелять в лес. Но стреляли в темноту – не видели нас толком.

Деревянко бросил гранаты по левому кювету – туда, куда залегла половина пехоты. Два взрыва, крики.

– Уходим, – сказал я.

Мы уходили через перелесок – быстро, не задерживаясь. Харченко снял пулемёт, нёс на плече. Немцы стреляли вслед, но в лесу и в темноте – мимо.

Тридцать минут до второй позиции.

К вечеру три засады дали следующее: восемнадцать убитых немцев, две машины уничтожены, одна перевёрнута, пушка выведена из строя. Наши потери – двое раненых, оба несерьёзно.

Рудаков слушал доклад молча.

– Хорошо, – сказал он. – Завтра – продолжать.

Продолжали три дня.

К девятому декабря немцы откатились от Химок, от Красной Поляны, начали общий отход. Темп засад нарастал: я ставил точки каждый день, менял места, не давал привыкнуть. Счёт убитых рос – я вёл его в тетради, как всегда.

На третий день Огурцов сказал:

– Они уже боятся этой дороги.

– Откуда знаешь?

– Колонны идут с охраной по флангам, – сказал он. – Пехота пешком вдоль леса, машины по центру. Это значит – ждут.

– Правильно замечаешь.

– Значит, менять место.

– Значит, менять место, – согласился я.

Он кивнул – удовлетворённо, как человек, который проверил гипотезу и она подтвердилась.

Клин.

Четырнадцатого декабря Рудаков вызвал меня снова.

– Задача другая, – сказал он. – Клин берут наши части с севера. Немцы будут отходить на запад по единственной дороге. Нам нужно эту дорогу перекрыть на час-полтора – пока наши не замкнут кольцо с другой стороны.

– Сколько немцев?

– Полк, может больше. Отходящих – организованно, с техникой.

– Сколько у меня людей?

– Сорок.

Я смотрел на карту.

Сорок против полка. Это не засада в обычном смысле – это заслон. Держать дорогу час-полтора силами сорока человек против нескольких сотен с техникой – это другой разговор.

– Место? – спросил я.

Рудаков показал на карте. Я смотрел – лесная дорога, сужение между двумя болотами. Объездов нет: болота справа и слева, лесная дорога – единственный маршрут.

– Здесь они пойдут?

– Разведка говорит – да. Единственный путь на запад в этом секторе.

Сужение между болотами. Это меняло расчёт.

– Нам не нужно их уничтожить, – сказал я. – Нам нужно заткнуть горлышко. Головную машину – и они встанут. Пока разбираются – время идёт.

– Именно, – сказал Рудаков.

– Тогда сорок человек достаточно, – сказал я. – Если позиция правильная.

Мы вышли на позиции ночью.

Сорок человек в темноте, по морозу – двигались тихо, я гнал темп. Дорога знакомая, я ходил здесь два дня назад.

Место нашёл быстро: сужение между болотами, как говорил Рудаков. Но увидел то, что не было на карте – слева от дороги, за болотом, шёл сухой гребень. Невысокий, метра три над уровнем дороги, заросший елями.

– Харченко, – сказал я. – Гребень слева. Оттуда – весь участок как на ладони.

– Понял, – сказал Харченко. Без лишних слов, пошёл.

Деревянко с десятью людьми – в лесу справа, за болотом. Обстреливают хвост колонны.

Основная группа – я, Огурцов, Петров и двадцать человек – у самого сужения, в ельнике. Первый удар – по голове.

– Как долго держим? – спросил Петров.

– Пока не скажу отходить.

– А если скажешь поздно?

– Не скажу поздно.

Он кивнул. Лёг в снег – правильно, на ветки, как я учил.

Ждали два часа.

Немцы пошли в начале восьмого.

Я услышал их раньше, чем увидел – гул двигателей, лязг. Не маленькая колонна – большая. Головным шёл бронетранспортёр, за ним грузовики, за ними пехота – много, шли плотно, торопились.

Я считал: пятнадцать машин видно, пехота за – не меньше двухсот.

Рудаков говорил – полк. Полк это и есть.

Головной бронетранспортёр входил в сужение.

– Харченко.

Харченко ударил с гребня – очередью по бронетранспортёру. MG-34 бьёт по броне неэффективно, но не это было нужно: водитель инстинктивно дёрнул машину вправо. Бронетранспортёр съехал передними колёсами в болото – сел на брюхо, встал поперёк дороги.

Это было всё, что требовалось.

Головная машина заткнула горлышко.

Второй грузовик ударил в него, встал. Третий затормозил. Колонна сжалась – машины встали вплотную, пехота сзади напирала.

Мы открыли огонь.

Это был не красивый бой – правды ради, красивых боёв не бывает. Это было шумно, хаотично, страшно. Немцы профессиональные – рассыпались быстро, начали охватывать с флангов. Они понимали, что нас мало, и понимали, что нужно продавить.

Я двигал группу – не держал на одном месте. Тридцать метров влево, удар, снова движение. Немцы стреляли туда, где мы только что были.

Петров работал хорошо – видел то, что видел я: куда двигаться, когда стрелять, когда ждать. Без подсказок. Полностью самостоятельно.

Огурцов – рядом, как всегда. Спокойный, точный.

Час и двадцать минут.

Потом пришёл сигнал от Рудакова – ракета с востока: наши замкнули кольцо.

– Уходим, – сказал я.

Мы уходили через болото – рискованно, мороз держал лёд, но не везде. Несколько человек провалились по колено. Нести пришлось одного – Авдеева, молодого бойца, которого я знал ещё с Химок. Пуля в ногу – идти не мог, но живой.

На той стороне болота – лес. Немцы за нами не пошли: им было не до нас, впереди наши части.

Рудаков встретил у деревни.

– Потери?

– Трое раненых. Авдеев серьёзно – нога.

– Убитых нет?

– Нет.

– Немцы?

Я думал секунду.

– Сорок семь, – сказал я. – Плюс то, что Деревянко сделал с хвостом – там я не считал.

Рудаков смотрел на меня.

– Сорок семь, – повторил он.

– Примерно. Мог ошибиться на пять в обе стороны.

– Примерно сорок семь, – сказал он. – Сорока людьми. Час двадцать.

– Местность помогала, – сказал я.

– Местность ты выбрал.

Воронов стоял рядом – с карандашом, как всегда. Смотрел на меня.

– Я напишу подробно, – сказал он.

– Пишите, – согласился я.

– Это будет в учебниках, – сказал он. Тихо, почти себе. – Вот такое – в учебниках.

Рудаков услышал. Посмотрел на Воронова.

– Пиши, – сказал он.

Алтунин появился через три дня.

Я знал это имя – Евстигнеев упоминал. Полковник из штаба фронта, тот, кому Серебров отправлял справку. Тот, от кого шла цепочка наверх.

Приехал на машине, без охраны, один водитель. Зашёл в штабной блиндаж, поговорил с Рудаковым несколько минут. Потом Рудаков вышел, нашёл меня.

– Ларин. Тебя хочет видеть полковник Алтунин.

– Знаю кто это.

– Знаешь?

– Евстигнеев упоминал.

Рудаков смотрел на меня.

– Иди.

Алтунин оказался другим, чем я ожидал.

Высокий, немного сутулый, лет пятидесяти. Лицо умное, усталое – не боевой усталостью, а той, которая бывает от постоянного думания. Аналитик, не строевой.

– Ларин, – сказал он. – Садись.

Я сел.

Он не предъявил документов, не объявил должность. Просто сел напротив и начал.

– Засада у Клина, – сказал он. – Расскажи.

Я рассказал – подробно, с логикой каждого решения. Он слушал и не перебивал – только один раз задал уточняющий вопрос: почему гребень слева, а не лес справа.

– С гребня – обзор и поражение сверху вниз, – объяснил я. – Пулемёт сверху вниз бьёт лучше по открытым машинам. Из леса – горизонтально, там броня эффективнее.

– Понятно, – сказал Алтунин. Записал.

– Минные поля, – сказал он потом.

Я объяснил схему.

– Ты придумал это сам?

– Сам.

– На каком основании?

– На основании того, как водители ведут машину на разных участках дороги, – сказал я. – На прямом – расслаблены. На повороте – сосредоточены на руле. На спуске – на тормозах. В эти моменты они не думают о том, что под колёсами.

– Психология водителя.

– Физика и психология вместе, – сказал я.

Алтунин смотрел на меня.

– Снайпер в мельнице, – сказал он.

– Да.

– Как нашёл?

– По поведению пехоты, – сказал я. – Снайпер оставляет след не в снегу – в поведении тех, кто его знает. Он инструктировал патрули: не ходить в определённых местах, не смотреть в определённых направлениях. Я смотрел, куда не смотрели они.

Алтунин помолчал.

– Это нестандартный метод.

– Это логика, – сказал я.

– Вы всё называете логикой.

– Потому что это логика, – сказал я.

Два часа разговора – про Смоленск, про пущу, про выход из-под Вязьмы, про всё, что было. Я отвечал подробно – Алтунин был не Кратов. Кратов искал противоречия. Алтунин изучал метод.

Это были разные задачи.

Под конец он закрыл блокнот.

– Хорошо, – сказал он.

– Это всё?

– Пока, – сказал он.

Снова это слово.

– Алтунин, – сказал я.

– Да?

– Куда идут эти разговоры?

Он смотрел на меня секунду.

– Наверх, – сказал он.

– Насколько наверх?

– Достаточно.

– Что это значит для меня?

– Пока – ничего конкретного, – сказал он. – Потом – посмотрим.

Он встал. Я встал тоже.

– Ларин.

– Да.

– Вы нестандартный человек, – сказал он. – Я видел многих. Вы – другой.

– Все говорят, – сказал я.

– Не все говорят одно и то же слово, – заметил он. – Разные люди, одно слово. Это что-нибудь да значит.

Он ушёл. Я слышал, как завёлся мотор машины, как она уехала.

Рудаков стоял у входа в блиндаж.

– Как?

– Говорил два часа, – сказал я. – Записывал.

– Что сказал?

– Что наверх, – сказал я. – И что посмотрим.

Рудаков кивнул.

– Значит, посмотрим, – сказал он.

Мы вошли в блиндаж. Снаружи мороз, декабрьская ночь, фронт двигался на запад – немцы отходили, наши шли.

Где-то там, в штабах, Алтунин напишет что-то про Ларина С. И. И оно пойдёт ещё выше. Я не знал куда – знал только, что идёт.

Работы хватало и без этого знания.

Глава 28

Приказ зачитали двадцать четвёртого декабря.

Воронов читал – ровным голосом, без интонаций, как читают официальные документы люди, которые давно разучились удивляться им:

– «За проявленные личную храбрость, тактическую грамотность и успешное командование в боях в период с июня по декабрь тысяча девятьсот сорок первого года, в том числе за организацию засады у Клина с уничтожением до пятидесяти единиц живой силы противника и успешным удержанием позиции в течение восьмидесяти минут против превосходящих сил – младшего сержанта Ларина Сергея Ивановича представить к воинскому званию лейтенант и ордену Красной Звезды.»

Он опустил бумагу.

– Лейтенант – внеочередное, – добавил он. – Минуя сержанта. Второй орден – тоже Красной Звезды.

Рота стояла в строю – восемьдесят семь человек, мороз двадцать градусов, пар изо ртов. Стояли ровно.

Тишина.

Потом кто-то в третьей шеренге хлопнул – один раз. Потом ещё. Потом – несколько человек одновременно, негромко, сдержанно. По-военному. Не аплодисменты – просто признание.

Воронов шагнул ко мне. Достал из кармана шинели небольшую коробочку – орден, завёрнутый в бумагу, – и конверт.

– Удостоверение к ордену, – сказал он. – Погоны лейтенанта получишь у старшины. – Пауза. – Поздравляю.

Он пожал руку – крепко, коротко.

– Встать в строй, лейтенант, – сказал он.

Я встал.

После построения Петров подошёл первым.

– Товарищ лейтенант, – сказал он.

Первый раз это слово. Он сказал его без паузы, без торжественности – просто как обращение. Но я слышал, что за ним стоит: шесть с половиной месяцев. Теплушка у Бреста, Огурцов и его корова, первый бой, пуща, засады, Зуев, Вязьма, Химки, Клин.

– Петров, – сказал я.

– Да, товарищ лейтенант?

– Ты хорошо работал у Клина, – сказал я. – Самостоятельно.

– Учился, – сказал он.

– Научился.

Он думал секунду.

– Это вы, – сказал он.

– Нет, – сказал я. – Ты сам.

– Вы показывали.

– Показывал, – согласился я. – Но делал – ты.

Он принял это – не быстро, с достоинством, как принимают то, что заработано.

– Спасибо, товарищ лейтенант, – сказал он.

– Не за что, – сказал я. – Иди.

Он ушёл.

Огурцов подошёл позже – не сразу после построения, через час. Нашёл меня у печки в блиндаже – я сидел, смотрел на орден. Просто смотрел, не думал особо.

Огурцов сел рядом. Молча достал кисет.

– Будешь?

– Буду.

Мы закурили. Это было правильно – не разговор сразу, а сначала курение. Так всегда бывало с Огурцовым: сначала молчание, потом слова. Никогда – наоборот.

– Лейтенант, – сказал он наконец.

– Лейтенант, – согласился я.

– Это хорошо.

– Это звание.

– Хорошее звание.

– Хорошее, – согласился я.

Он курил молча ещё минуту.

– Ты думал, что так выйдет?

– Нет, – сказал я.

– Я тоже нет, – сказал он. – Но оно правильно. – Пауза. – Давно должно было.

– Не давно, – сказал я. – Вовремя.

– По-твоему – вовремя. По-моему – давно.

Я посмотрел на него.

– Семён. Ты получил свою медаль?

– Рудаков написал, – сказал он. – Ещё не пришла. – Пауза. – Зуев ещё написал. Из блокнотов.

– Придёт.

– Придёт, – согласился он. – Не главное.

– Главное?

Он думал.

– Главное – что мы дошли до декабря, – сказал он. – Июнь помнишь?

– Помню.

– Тогда казалось – не дойдём.

– Мне не казалось.

– Знаю, – сказал Огурцов. – Тебе не казалось. Ты знал, что дойдём. Поэтому мы и дошли.

Я смотрел на него.

– Не только поэтому.

– В том числе поэтому, – сказал он. – Это важная часть.

Докурил, встал. Потянулся.

– Лейтенант, – сказал он ещё раз. Просто так, без повода. Как будто проверял, как звучит.

– Ефрейтор Огурцов, – сказал я.

Он хмыкнул.

– Это не смешно.

– Не смешно, – согласился я. – Просто ефрейтор за шесть месяцев в немецком тылу – это неправильно.

– Медаль придёт, – сказал он. – Буду ждать.

– Рудаков напишет хорошо.

– Зуев написал лучше.

– Зуев написал точно, – сказал я. – Рудаков напишет официально. Оба нужны.

Огурцов подумал.

– Правда, – сказал он. – Оба нужны.

И ушёл.

Рудаков поздравил коротко – утром следующего дня.

– Ларин.

– Да.

– Поздравляю.

– Спасибо.

– Ещё один документ ушёл вчера.

– Я понял.

– Алтунин просил держать его в курсе, – сказал Рудаков. – Я держу.

– Знаю.

– Не знаешь, – сказал он. – Знаешь, что я держу. Не знаешь, что он делает с тем, что получает.

Я посмотрел на него.

– Что делает?

– Не знаю, – сказал Рудаков. – Он не говорит. Но документов просит регулярно.

– Это хорошо или плохо?

– Это значит – интересно ему, – сказал Рудаков. – А когда интересно умному человеку – обычно хорошо.

Погоны пришились вечером двадцать четвёртого.

Я пришивал сам – иголка с ниткой, руки ещё не совсем слушались с правой стороны после плеча, но справился. Старшина дал два кубика на петлицы – молча, без лишних слов. Старшина был человеком основательным, который считал, что слова – лишние там, где есть дело.

Петров смотрел, как я пришиваю.

– Дать помочь?

– Справлюсь.

– Вы правой рукой, – сказал он. – Плохо ещё.

– Нормально уже.

– Дайте помогу.

Я отдал. Он пришивал аккуратно – я смотрел. Хорошая строчка, ровная.

– Откуда умеешь?

– Мать учила, – сказал он. – Говорила: мужчина должен уметь пришить пуговицу.

– Разумная мать.

– Разумная, – согласился он. – Я думаю о ней.

– Знаю.

– Она не знает, где я, – сказал Петров. – Письмо не писал месяца три.

– Напиши.

– Что писать?

– Что жив, – сказал я. – Этого достаточно.

Он думал.

– Это правда достаточно, – сказал он. – Она именно это и хочет знать.

– Именно.

Он закончил пришивать, вернул гимнастёрку.

– Товарищ лейтенант.

– Да.

– Вы написали кому-нибудь? Домой?

Я думал секунду.

– Некому писать, – сказал я.

Он смотрел на меня.

– Никого?

– Никого.

– Это… – Он не закончил.

– Ничего, – сказал я. – У меня есть вы все.

Он понял это правильно – не как жалость к себе, а как констатацию. Принял. Кивнул.

– Хорошо, что есть мы, – сказал он.

– Хорошо, – согласился я.

Тридцать первого декабря немцы молчали.

Это было неожиданно – они могли стрелять, могли не стрелять, на Новый год обычно не соблюдали никаких перемирий. Но в ту ночь молчали. Может, устали. Может, праздновали сами по себе. Может – просто так вышло.

Наши тоже молчали – приказа не было, и люди сами, как-то сами по себе, взяли паузу.

Около одиннадцати я вышел из блиндажа.

Мороз – двадцать пять, может больше. Небо чистое, звёздное, луна почти полная. Снег в лунном свете был синеватым – не белым, именно синеватым, как бывает только в очень ясные морозные ночи. Я видел такое в детстве – из той жизни, которой больше нет. Думал тогда, что это красиво. Здесь тоже было красиво, но по-другому – как бывает красиво то, что одновременно опасно.

Огурцов уже сидел на бревне у входа.

– Не спишь? – сказал я.

– Не спится, – сказал он.

Я сел рядом. Через несколько минут вышел Петров – тихо, огляделся, увидел нас, сел с другой стороны.

Трое сидели молча. Смотрели на небо.

Это было правильно – без слов. Слова были бы лишними.

Где-то далеко, на западе, один раз выстрелила артиллерия – одиночный выстрел, и снова тишина. Потом – ещё раз, с другой стороны. Случайные, не системные.

– Сорок второй, – сказал Огурцов наконец.

– Сорок второй, – согласился я.

– Что он принесёт?

Я знал что он принесёт. Знал точно – в деталях, в операциях, в катастрофах и в поворотных точках. Харьков – дважды, и дважды плохо. Крым и Севастополь. Сталинград – сначала страшно, потом перелом. Это будет самый чёрный год из всех, что предстоят, прежде чем станет светлее.

– Разное, – сказал я.

– Хорошее и плохое?

– Больше плохого, – сказал я. – Потом – хорошее.

Огурцов посмотрел на меня.

– Ты это знаешь?

– Думаю, – сказал я осторожно.

– Нет, – сказал он. – Ты знаешь. Я вижу разницу.

Я молчал.

– Ладно, – сказал он. – Не говори. Просто скажи – выживем?

Я думал секунду.

– Стараюсь, чтобы выжили, – сказал я.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который я могу дать, – сказал я. – И который что-то значит.

Огурцов думал. Потом кивнул.

– Понял, – сказал он.

Петров молчал с другой стороны. Слушал.

– Товарищ лейтенант, – сказал он тихо.

– Да.

– Мы с июня вместе.

– С июня.

– Теплушка, – сказал он.

– Теплушка, – подтвердил я.

– Я тогда не умел ничего.

– Умел кое-что.

– Почти ничего, – сказал он. – Теперь умею.

– Теперь умеешь.

– Это потому что вы.

– Нет, – сказал я. – Это потому что ты.

Он замолчал. Потом:

– Оба.

– Оба, – согласился я.

В полночь где-то далеко на востоке выстрелили несколько раз подряд – не артиллерия, стрелковое оружие. Кто-то отмечал.

Огурцов достал фляжку.

– Откуда? – спросил я.

– Старшина дал, – сказал он. – Говорит – на Новый год положено.

– Что там?

– Говорит – водка. – Он понюхал. – Не водка. Но похоже.

– Самогон, – сказал Петров.

– Наверное.

Огурцов отпил глоток, передал мне. Я отпил – обожгло, он прав, не водка. Но горячо изнутри, и это было кстати.

Передал Петрову. Тот отпил, поморщился.

– Крепкое.

– Старшина знает своё дело, – сказал Огурцов.

Фляжка пошла по кругу ещё раз. Потом Огурцов убрал.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Расскажи что-нибудь. Про что угодно. Просто расскажи.

Я думал секунду. Что рассказать – из того, что могу.

– Я знаю одну вещь про войну, – сказал я. – Про любую войну.

– Какую вещь?

– Что она кончается, – сказал я. – Всегда. Каждая война, которая была в истории, – кончилась. Ни одна не длится вечно. И эта кончится.

– Когда?

– Когда кончится, – сказал я. – Но кончится.

Огурцов думал.

– Это хорошо знать, – сказал он.

– Хорошо, – согласился я.

– А ты знаешь когда?

Я посмотрел на него.

– Знаю, – сказал я.

– Скоро?

– Не скоро, – сказал я. – Но кончится.

– И мы увидим?

Я думал. Огурцов – да. Петров – да. Это я решил давно, как намерение, и не отступал от него. Не как пророчество – как задачу.

– Постараюсь, – сказал я.

– Это не ответ.

– Это обещание, – сказал я. – Которое я могу сдержать.

Огурцов смотрел на меня. Потом кивнул – медленно, один раз.

– Принял, – сказал он.

Петров тоже кивнул, молча.

Мы сидели ещё долго – все трое, на бревне, в мороз, под звёздным небом. Фронт молчал. Сорок первый год уходил – страшный, кровавый, почти непоправимый. Но мы сидели живые, и это было главное.

Я думал, пока они постепенно начали засыпать – Петров первым, потом Огурцов привалился к стене и затих.

Думал про год, который кончался.

Июнь. Теплушка у Бреста. Тело чужое и молодое. Капустин в первое же утро. Засада на мотоциклистов – первые немцы.

Июль. Пуща. Зуев, блокноты, первые рапорты наверх. Переправа через шоссе. Мины.

Август. Батальон Рудакова. Рейд в немецкий тыл. Серебров.

Сентябрь. Снайпер в мельнице. Рейд. Приказ № 270. Письмо из штаба армии.

Октябрь. Вязьма. Четыреста девятнадцать человек. Можайск. Зуев – последняя фраза, оборванная. Гибель.

Ноябрь. Ранение. Санбат. Химки. Минные поля.

Декабрь. Ночной снайпер. Медаль. Кратов три часа. Алтунин. Засада у Клина – сорок семь убитых. Контрнаступление. Лейтенант.

Шесть месяцев.

Я думал о цифрах. Лично убитых – больше двухсот пятидесяти теперь. В операциях, которые организовал – ещё больше пятисот. Семь документов ушли наверх от разных людей. Кратов не нашёл ничего конкретного. Алтунин спрашивал два часа и уехал молча. Шапошников – туда не дошло ещё, или дошло, или нет, я не знал.

Впереди – тридцать месяцев.

Я считал. Тридцать месяцев до мая сорок четвёртого – это мой ориентир, та точка, к которой я вёл этот том, и тот, что будет следующим, и следующий. Берлин в сорок четвёртом – не в сорок пятом. Сжать сроки, ускорить, сохранить миллионы жизней.

Один человек не делает этого напрямую.

Но один человек может делать правильные вещи в правильных местах. И эти вещи расходятся – как Зуев говорил про документы. То, что записано – существует. То, что сделано правильно, – остаётся.

Тридцать месяцев. Харьков, Крым, Сталинград, Курск, Багратион, Одер, Берлин.

Хватит.

Я сидел на бревне в тридцатиградусный мороз, смотрел на синеватый снег, на звёздное небо, на двух спящих людей рядом – Огурцова и Петрова. Слышал их ровное дыхание.

Вот что нужно беречь. Не позиции, не маршруты – а вот это дыхание.

Сорок второй год начинался.

Я встал, зашёл в блиндаж, лёг.

Закрыл глаза.

Тридцать месяцев.

Хватит.