Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 44 страниц)

Глава 15

В Берлин мы приехали десятого мая.

Дубов вёл по развалинам медленно – дорога была расчищена, но по краям ещё лежало всё, что лежало. Дома без стен, улицы без названий, иногда только печные трубы, как указатели того, что тут было. Это был не Варшавский масштаб, но близко.

Огурцов смотрел в окно.

– Серёж. – Я. – Это – большой город. – Большой. – Был. – Был. – Как долго – отстраивать. – Долго. Десятилетие, может больше. – Они отстроят. – Отстроят.

Дубов остановил у Бранденбургских ворот.

Ворота стояли. Повреждённые – в пробоинах, с обрушенными деталями сверху, но стояли. За ними – Тиргартен, тоже повреждённый, деревья сломаны, земля в воронках. Но – стоят ворота.

Мы вышли.

Здесь уже было несколько наших офицеров, фотографировались. Пехотинцы с флагом. Чуть поодаль – группа генералов.

Среди них – я увидел Бережного.

– Серёжа. – Бережной.

Мы обнялись. По‑сталинградски, последний раз – в той же манере, что в июне сорок четвёртого, в июле сорок третьего, в январе сорок третьего у завода. Одно и то же объятие через три года.

– Живой, – сказал Бережной. – Живой. И ты. – И я.

Он был генерал‑лейтенант теперь – три звезды на погонах. Лицо немного старее, чем в апреле прошлого года, когда мы говорили о Варшаве. Но – тот же.

– Серёжа. – Я. – Дёмин приедет. Он в Берлине – в штабе у Рокоссовского, его туда определили пока. – Дёмин – в Берлине? – Приехал на прошлой неделе. Сам добился. Говорит – надо было успеть.

Я смотрел.

– Он успел. – Успел. Немного – но успел. – Хорошо.

Бережной посмотрел на Огурцова.

– Старшина. – Товарищ генерал. – Корова. – Жива. Сестра писала в апреле. – Едете скоро. – Скоро. Как отпустят. – Дождалась. – Дождалась.

Дёмин появился через час.

Он приехал на машине – сам за рулём, что было для него характерно. Вышел. Шинель нараспашку, фуражка чуть набекрень. Плечо – правая рука двигалась немного скованно, но он её не берёг.

– Серёж.

Мы обнялись. Дольше, чем с Бережным. Это был Дёмин, с июля сорок первого.

– Живой. – Живой. – Плечо. – Работает. Хуже, чем было, – но работает.

Он отстранился, посмотрел на меня.

– Ты не изменился. – Ты тоже. – Врёшь. – Оба врём. – Оба.

Он рассмеялся – коротко, по‑дёмински.

Потом увидел Огурцова.

– Сёма. – Дёмин.

Они обнялись тоже. Огурцов похлопал его по спине – раз, два. Дёмин похлопал в ответ.

– Майор. – Дёмин. – Я полковник. – Я помню. Для меня – майор.

Дёмин усмехнулся.

– Тогда – майор.

Мы стояли у Бранденбургских ворот. Троё. Бережной чуть поодаль – давал нам минуту.

Я смотрел на ворота. Думал – в той жизни я видел их на открытках. В этой – вот они, в пяти метрах, с пробоинами и облезшей позолотой.

– Серёж. – Я. – Скажи что‑нибудь.

Это был Дёмин.

– Что сказать. – Что угодно. Ты всегда находишь.

Я думал.

– Дёмин. Мы с тобой с июля сорок первого. – С июля. – С лесной дороги под Ружаном. – С лесной дороги. – Тогда нас было больше. – Было. – Кто дошёл – дошёл. Кто нет – в тетради. – В тетради. – Это – всё, что я могу сказать.

Дёмин кивнул. Огурцов тоже кивнул.

Бережной подошёл.

– Серёжа. – Я. – Ты закончил. – Что – закончил. – Тетрадь. – Закрыл восьмого мая. – Больше не пишешь. – Больше не пишу.

Бережной посмотрел на ворота.

– Тогда – стоим?

Мы стояли. Четверо. Берлин, Бранденбургские ворота, десятое мая тысяча девятьсот сорок пятого года.

Где‑то слева от нас – Дубов у машины, курит. Дальше – пехотинцы с флагом, смеются, фотографируются. Ещё дальше – гул города, который уже не война, но ещё не мир.

Огурцов достал кисет. Скрутил самокрутку. Закурил.

– Серёж. – Я. – Хватит. – Хватит.

Это было последнее «хватит».

Я смотрел на ворота. Они стояли, повреждённые, как почти всё здесь. Через несколько лет их отреставрируют, они будут стоять ещё долго – дольше, чем я проживу в любой жизни.

Я подумал про Капустина. Про Рябова. Про Зуева с незаконченной фразой. Про Кулика с его ружьём. Про Безуглова с переставленными орудиями. Про Шукшина с двумястами девятнадцатью именами. Про Сереброва, который написал мне письмо заранее, потому что знал. Про Тарасова, который спросил «почему сейчас» и сказал «хорошо».

Тридцать два ближних.

В тетради – около шестисот.

Я вынул тетрадь из нагрудного кармана. Подержал. Убрал обратно.

Дёмин увидел.

– Она с тобой всегда. – Всегда. С лета сорок первого. – Что будешь с ней делать. – Не знаю. Малинин просил написать книгу. Жуков тоже. Может – начну отсюда. – Из тетради. – Из тетради. – Это хорошая основа. – Хорошая.

Огурцов сказал: – Тетрадь и будет книгой. Я уже говорил.

Дёмин посмотрел на него.

– Умный. – Деревенский. – Одно и то же.

Бережной чуть улыбнулся.

– Тогда – разъезжаемся?

Мы посмотрели друг на друга.

– Разъезжаемся, – сказал я. – Не навсегда. Дёмин напишет. Я отвечу. Встретимся. – Встретимся, – сказал Дёмин. – Встретимся, – сказал Бережной.

Огурцов не сказал – он просто кивнул. Это было то же самое.

Мы пожали руки. По‑кругу. Потом разошлись к своим машинам.

Я обернулся один раз.

Бережной и Дёмин стояли, говорили о чём‑то. Нормально – не «прощальный взгляд», просто два человека разговаривают.

Я не стал смотреть дольше. Сел в машину.

– Дубов. Обратно в штаб. – Так точно.

Машина тронулась.

Эпилог

Кубышево, Алтайский край. Лето тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.

Изба стояла на краю деревни, у небольшой речки. Огурцов жил здесь с сорок шестого – вернулся в сентябре сорок пятого, как обещал, и остался. Работал в колхозе, потом бригадиром, потом ещё чем‑то – он в письмах писал коротко.

Я приехал на рейсовом автобусе из районного центра. Автобус пыльный, дорога грунтовая, час трясло. Но я добрался.

Огурцов встретил у калитки. Постарел – конечно, постарел, десять лет прошло. Волосы седые почти полностью, морщины, руки задубевшие. Но – тот же. Та же стать, тот же взгляд, та же медленная речь.

– Серёж. – Сёма.

Мы пожали руки. Мы никогда особенно не обнимались – это было нашим.

– Как дорога. – Нормально. – Трясло. – Трясло. – Заходи.

Изба была обычная деревенская. Чистая, небольшая. На стене – фотография: Огурцов в форме, медаль «За отвагу» хорошо видна. Рядом – другая фотография, старая, видимо мать. На подоконнике – цветы в горшке.

Он поставил самовар. Мы сели.

– Как ты. – Работаю. Книгу дописываю. – Долго дописываешь. – Десять лет пишу. – Толстая. – Толстая. Тетрадь – основа, ты был прав.

Огурцов кивнул без удивления – как будто знал, что так и будет.

– Дёмин как. – Дёмин в Москве. Преподаёт в академии. Полина с ним, всё хорошо. – Бережной. – Бережной в Киеве, командует округом. Здоров. – Иваньковский. – Иваньковский – я получил от него письмо в прошлом году. Показал то, что обещал показать. – Что показал. – Блокнот. Он с сорок четвёртого вёл – не имена, а мысли. Про войну, про то, как держаться. Хотел, чтобы я прочитал. – Прочитал? – Прочитал. Хорошо написано. – Ему надо публиковать. – Я сказал. Он думает. – Пусть думает быстрее.

Чай пил горячий. Огурцов – крепкий, деревенский.

– Сёма. – Я. – Корова. – Корова – не та. Маруська умерла в пятьдесят первом. Ей много было. – Я помню. – Но – дочка жива. И дочкина дочка тоже. Я обещал корову – вот, есть корова.

Я смотрел на него.

– Ты всё равно считаешь, что обещание выполнено. – Выполнено. Корова дождалась. Что она сама умерла потом – это другое. – Это – твоя логика. – Это – правильная логика.

Я не спорил.

После чая мы вышли на крыльцо. Огурцов закурил – по‑прежнему. Я не курил никогда, не начал и сейчас.

Вечер был тихий. Деревенский летний вечер – коровы идут с пастбища, птицы, где‑то далеко гармонь. Речка блестит в закатном свете.

– Серёж. – Я. – Хорошо, что приехал. – Надо было раньше. – Раньше ты писал книгу. – Писал. – Вот и сейчас. Написал – приехал. Правильный порядок.

Он докурил. Бросил окурок.

– Серёж. – Я. – Я тебе что‑то скажу. – Слушаю. – Я думал, что после войны – буду просто жить. Работа, деревня, корова. И так. – И как. – И так. Только – иначе. Я живу и думаю про тетрадь. Про тех, кто в ней. – Думаешь каждый день? – Почти. Не долго. Пять минут, может. Но – думаю. – Это нормально. – Нормально. Только – я думал, что пройдёт. Не прошло. – Не пройдёт. – Знаю. – Сёма. – Я. – Это не плохо. – Я знаю, что не плохо. Просто говорю.

Помолчали.

Корова где‑то за сараем – я слышал её. Мычит, негромко.

– Сёма. – Я. – А ведь корова дождалась.

Огурцов посмотрел на меня. Потом – на речку.

– Дождалась. Я ж говорил.

Мы сидели на крыльце. Двое. Серёж и Сёма. Не офицер и старшина – просто двое, которые прошли одну дорогу.

Вечер становился темнее. Гармонь где‑то замолчала. Корова замолчала тоже.

Стало тихо.

Такой тишины я не слышал, кажется, нигде. Ни в сорок пятом, ни после. Это была деревенская тишина – живая, наполненная, без войны.

Я сидел и думал ни о чём особенном. Это было хорошо.

– Серёж. – Я. – Ты завтра уезжаешь? – Послезавтра. Хочу один день побыть. – Хорошо. Я тебе покажу деревню. – Покажи. – Тут есть – интересно. – Верю.

Огурцов встал, потянулся.

– Идём спать. Завтра – рано встаём. – Рано – это в деревне во сколько. – В пять. – Это очень рано. – Это нормально.

Он пошёл к двери.

– Сёма. – Я. – Спокойной ночи. – Спокойной.

Он зашёл.

Я ещё немного посидел. Смотрел на речку, на вечернее небо, на тёмные силуэты берёз за огородом.

Тетрадь лежала у меня в комнате, в сумке. Она всегда была рядом – привычка с сорок первого года. Но сейчас я не думал о ней.

Я думал о том, что это – хорошее место. Тихое, своё. Огурцов здесь живёт и, кажется, правильно живёт.

Корова за сараем ещё раз мычит – тихо, сонно.

Дождалась.

Я встал. Зашёл внутрь.

Дверь закрыл аккуратно – чтобы не шуметь.