Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 44 страниц)

Отсюда и до победы! 2

Глава 1

Алтунин приехал в Москву четвёртого января.

Не по вызову – сам напросился. Написал короткую записку Шапошникову через адъютанта: «Есть материал, который считаю необходимым доложить лично. Прошу десять минут.» Шапошников ответил через сутки: «Завтра в восемнадцать».

Алтунин ехал в Москву из штаба фронта – восемь часов на машине по зимним дорогам. Сидел рядом с водителем, молчал. В портфеле лежала папка – не толстая, листов сорок. Справка, которую он собирал три месяца из разных источников. Капустин. Серебров. Рудаков. Зуев. Воронов. Громов. Евстигнеев и Коршунов – его собственные наблюдения.

Сорок листов об одном лейтенанте.

Алтунин думал о том, правильно ли он делает. Не в смысле – правильно ли тащить это Шапошникову. Правильно ли вообще. Человек воюет, хорошо воюет, командует людьми, держит позиции. Зачем тыкать в него пальцем? Зачем поднимать наверх то, что неизвестно чем закончится?

Потому что война, – говорил он себе. Потому что у нас нет времени ждать, пока правильные люди медленно дорастают до правильных мест. Потому что сорок первый год стоил нам столько, что мы не можем позволить себе ещё одного такого года. А у нас слишком мало людей, которые умеют думать иначе.

Алтунин был честный человек. Не добрый – честный. Разница важная.

Кабинет Шапошникова в Генштабе – не большой, не маленький. Рабочий кабинет человека, который работает здесь по двенадцать – четырнадцать часов в сутки и не думает об интерьере. Карты на стенах, стопки бумаг, два телефона на столе. Форточка приоткрыта – морозный воздух, запах табака.

Шапошников поднял взгляд, когда Алтунин вошёл.

Маршал был немолод – шестьдесят лет, больное сердце, усталость, которую не скрывает никакая выправка. Но в глазах – та особая живость, которая бывает у людей, которые думают быстро и привыкли получать много информации за раз.

– Алтунин, – сказал он. – Садись. Давай что принёс.

Алтунин сел, открыл портфель, положил папку на стол.

– Это справка по лейтенанту Ларину Сергею Ивановичу, – сказал он. – Западный фронт, батальон Рудакова. Сейчас – взвод в сто десятой дивизии.

– Почему лично?

– Потому что материал нестандартный, – сказал Алтунин. – Через обычные каналы он будет лежать три месяца.

Шапошников взял папку. Открыл. Начал читать.

Алтунин сидел и ждал.

Он видел, как Шапошников читает: не бегло, не по диагонали – медленно, возвращаясь к отдельным местам. Это был хороший знак. Маршал умел читать быстро – если читал медленно, значит, читал всерьёз.

Прошло двадцать минут.

Шапошников перелистнул последнюю страницу. Положил папку. Посмотрел на Алтунина.

– Вопросы, – сказал он. Не «у меня есть вопросы» – просто «вопросы». Как открывают рабочую повестку.

– Слушаю.

– Вязьма. Он вывел батальон заранее. Откуда знал?

– По его словам – анализ данных разведки рейда. Состав и темп немецких колонн на шоссе.

– Рейд – это когда он ходил в немецкий тыл с шестью людьми?

– Двадцать пять километров туда‑обратно. За двое суток. Без потерь. Принёс точные данные о численности и направлении движения.

Шапошников помолчал.

– Клин. Сорок человек против полка – час двадцать.

– Так точно.

– Как удержал?

– Позиция в сужении между болотами, – сказал Алтунин. – Головная машина – в болото, горлышко заткнуто. Потом – подвижная оборона, не держал людей на месте. Немцы стреляли туда, где уже никого не было.

– Это классическая тактика засадной войны, – сказал Шапошников. – Он где‑то изучал?

– Говорит – нет. Говорит – логика.

– Логика, – повторил маршал. Взял карандаш, написал что‑то на полях первой страницы. – Немецкий язык.

– Говорит без акцента. Три независимых подтверждения – включая немецкого пленного, который не знал, что разговаривает с советским офицером.

– Документы – семь классов, воронежская деревня.

– Так написано.

– Ты веришь?

Алтунин думал секунду.

– Нет, – сказал он. – Не верю.

– Кратов проверял?

– Дважды. Ничего не нашёл.

– Ничего не нашёл – это не то же самое, что ничего нет, – сказал Шапошников.

– Именно, – согласился Алтунин.

Маршал снова открыл папку – на странице с записями Зуева. Читал долго.

– Этот политрук, – сказал он наконец. – Зуев. Он написал: «Тип знания – пережитой, а не прочитанный.»

– Так написал.

– И погиб раньше, чем закончил мысль.

– Рикошет. Случайный выстрел.

– Досадно, – сказал Шапошников. Тихо, для себя. Потом поднял взгляд. – Алтунин. Ты сам что думаешь?

Это был вопрос, который Алтунин ожидал и которого боялся. Потому что честный ответ звучал странно. Очень странно.

– Я думаю, – сказал он медленно, – что этот человек знает больше, чем может знать человек его возраста и биографии. Откуда – не знаю. Как именно – не понимаю. Но то, что он делает, работает. Методически, системно, воспроизводимо.

– Воспроизводимо – это важное слово, – сказал Шапошников.

– Важное. Если бы это было случайным везением – один раз сработало, второй нет. Здесь – каждый раз. Пуща, Смоленск, Вязьма, Химки, Клин. Разные ситуации, разные условия – результат каждый раз правильный.

Шапошников встал. Это было неожиданно – маршал обычно проводил разговоры сидя. Подошёл к карте на стене. Большая карта, западное направление. Долго смотрел.

– Сейчас он где?

– Подо Ржевом. Взвод в батальоне Рябова.

– Рябов – это кто?

– Комбат. Хороший. Они сработались.

– Хорошо, – сказал Шапошников. Всё ещё смотрел на карту. – Ржев будет долгий.

Это не было вопросом. Алтунин не отвечал.

– Присматривайте, – сказал маршал. – Пусть растёт. Нам нужны такие.

Он обернулся. Посмотрел на Алтунина с тем выражением, которое Алтунин потом долго не мог точно описать. Не подозрение, не любопытство – что‑то между.

– И ещё, – сказал Шапошников.

– Слушаю.

– Не мешайте Кратову. Пусть проверяет.

Алтунин поднял взгляд.

– Товарищ маршал, Кратов уже дважды–

– Знаю, – сказал Шапошников. – Ничего не нашёл. Пусть проверяет ещё. – Пауза. – Нам нужна уверенность. Если этот человек – то, чем кажется: хорошо. Если нет – лучше знать раньше.

– Понимаю, – сказал Алтунин.

– И ещё вот что, – сказал Шапошников. Вернулся к столу, сел. – Вызовите его в штаб армии. Официально, не через посредников. Пусть изложит эту схему – как он там назвал – узловая оборона. Письменно. Я хочу прочитать его словами, не чужими пересказами.

– Сделаем.

– Через Малинина. Он умеет слушать.

– Малинин уже говорил с ним. По лету.

– Тогда пусть говорит снова, – сказал Шапошников. – Человек, которого стоит слушать, стоит послушать дважды.

Алтунин уехал из Москвы в десять вечера.

Ехал обратно по тем же зимним дорогам, в той же темноте. Смотрел в окно на заснеженные поля и думал.

Разговор прошёл хорошо – лучше, чем он ожидал. Шапошников читал всё. Задал точные вопросы. Не отмахнулся, не передал в особый отдел, не сказал «разберитесь сами». Взял на заметку.

Это было важно.

Но было и другое – то, что сказал маршал про Кратова. «Пусть проверяет. Нам нужна уверенность.»

Алтунин понимал логику: нельзя продвигать человека с неизвестным происхождением, не убедившись. Война – не время для авантюр. Особый отдел существует именно для этого. Всё правильно.

Но Алтунин думал о другом: пока Кратов проверяет, Ларин стоит подо Ржевом со взводом. Ржев будет длинный и кровавый – Шапошников сам сказал. И каждый день этого стояния – это риск, что правильный человек погибнет прежде, чем его успели использовать правильно.

Это была настоящая цена осторожности.

Алтунин не мог это изменить. Просто держал в уме.

Папку с материалами Шапошников не убрал сразу.

Это было нарушением порядка – секретные документы должны идти обратно в сейф. Но маршал оставил папку на столе и сидел над ней после того, как Алтунин ушёл. Адъютант заглянул в дверь – Шапошников махнул рукой: подожди.

Он перечитывал записи Зуева.

Политрук умел писать – точно, без казённых оборотов. В его заметках о Ларине не было ничего лишнего: только наблюдения, только факты, только выводы из фактов. И в конце – та незаконченная фраза. «Считаю необходимым обратить особое внимание на то, что данный человек…»

Шапошников думал: что хотел написать этот молодой политрук?

Не то, что написал Алтунин в справке. Не «нестандартные навыки» и «превышающий возраст и биографию опыт». Что‑то другое. Что‑то, что Зуев понял и не успел сформулировать.

Маршал не был мистиком. Он был человеком точным, аналитическим, привыкшим работать с данными. Данные говорили следующее: лейтенант с семью классами образования ведёт себя как профессиональный разведчик с двадцатилетним опытом, говорит по‑немецки без акцента, принимает тактические решения, которые не преподают ни в одном советском военном учебном заведении, и делает всё это системно и воспроизводимо.

Объяснений этому было несколько.

Первое: легенда ложная, за ней стоит другой человек с другой биографией. Это проверял Кратов – ничего не нашёл.

Второе: самородок исключительного масштаба. Бывает, но редко. И самородки обычно имеют одну‑две сильные стороны, а не дюжину.

Третье: что‑то третье, чего Шапошников не мог сформулировать.

Именно это третье и написал бы Зуев.

Маршал закрыл папку. Позвал адъютанта.

– Уберите.

Адъютант взял папку.

– И скажите Кратову, – добавил Шапошников, – что материалы по лейтенанту Ларину – приоритет. Не срочно. Но приоритет.

– Слушаюсь.

Адъютант ушёл.

Шапошников взял телефон.

Малинин поднял трубку на третьем гудке.

– Малинин.

– Это Шапошников. Ты помнишь разговор с лейтенантом Лариным? Давний, летом еще.

Пауза – секунда, пока Малинин вспоминал.

– Помню. Узловая оборона.

– Правильно. Я хочу, чтобы ты вызвал его снова. Официально, через приказ по армии. Пусть изложит схему письменно. Подробно – с обоснованием, с примерами применения.

– Это несложно, – сказал Малинин. – Он сейчас подо Ржевом.

– Знаю. Найди время между операциями.

– Сделаю. Что‑то ещё?

– Посмотри на него, – сказал Шапошников. – Не на схему – на него. Как держится, как говорит. Потом скажешь мне.

– Понял, – сказал Малинин.

Шапошников положил трубку.

Встал, снова подошёл к карте. Ржев на западе, Сталинград на юге. Два огромных кровотечения. Ещё впереди – что‑то, что будет решать исход. Курск, может быть. Или что‑то раньше.

На такие решения нужны люди, которые думают иначе. Не больше – иначе.

Шапошников смотрел на карту и думал: может, этот лейтенант – один из таких. Может – нет. Кратов проверяет. Малинин посмотрит. Время покажет.

Война – это место, где время стоит дорого.

Маршал вернулся к столу. Взял следующую папку из стопки – там было ещё двадцать вопросов, которые требовали ответа до полуночи.

Лейтенант Ларин подождёт до завтра.

Той же ночью, в восьмистах километрах от Москвы, подо Ржевом, Ларин сидел в блиндаже и смотрел в тетрадь.

Он ничего не знал.

Не знал про папку с сорока листами. Не знал про восемнадцать часов в кабинете Шапошникова, про карандашную пометку на полях. Не знал, что Малинин завтра утром получит приказ его вызвать. Не знал про Кратова, которому сказали «приоритет».

Он знал про взвод – сорок человек, которых принял три недели назад. Знал про позиции к западу, про немецкую оборону, про рельеф. Знал, что подо Ржевом будет долго и плохо – знал это из той жизни, которой больше не было.

Тетрадь была открыта на пустой странице.

Он думал написать что‑нибудь. Не рапорт, не схему – просто. Как иногда делал – когда нужно было уложить что‑то в слова, чтобы оно перестало беспокоить.

Написал:

«Сорок второй год. Первая неделя.»

И ничего больше.

Потому что первая неделя сорок второго – это было то, что он знал как самое начало самого тяжёлого. Не год страданий – год, после которого что‑то ломается в человеке или не ломается. Он знал, что не сломается. Знал это умом. Но умом знать и жить – разные вещи.

Огурцов заглянул в дверь.

– Спишь?

– Не сплю.

– Холодно снаружи, – сказал Огурцов. Зашёл, сел на ящик у стены. – Минус двадцать семь.

– Знаю.

– Немцы тихо.

– Тихо.

Они помолчали.

– Рябов приходил, – сказал Огурцов.

– Когда?

– Час назад. Ты ходил проверять посты. Сказал: «Скажи Ларину – завтра в восемь, у меня.»

– По какому поводу?

– Не сказал. – Огурцов подумал. – Но лицо у него было такое, как когда он что‑то знает и хочет сначала сам это переварить.

Я знаю это его лицо.

– Хорошо, – сказал Ларин. – Скажи часовым – в четыре смена.

– Скажу. – Огурцов встал. – Спи.

– Скоро.

Огурцов ушёл.

Ларин смотрел на пустую страницу после «Сорок второй год. Первая неделя.»

Написал ещё одну строку:

«Рябов – хороший человек.»

Закрыл тетрадь.

Лёг.

За стеной блиндажа был Ржев, мороз, фронт. В Москве Шапошников спал или не спал – неважно. Кратов делал пометки или не делал – тоже неважно. Всё это существовало отдельно от ночи, от блиндажа, от тетради.

Завтра в восемь – Рябов.

Это было конкретно.

С конкретного и начинается следующий день.

Глава 2

Рябов сказал в восемь утра, коротко:

– Сегодня к тебе приедет один человек. Из Можайска. Я не знаю кто – передали через связного вчера вечером. Только фамилию.

– Какую?

– Капустин, – сказал Рябов. – Звание – майор.

Я смотрел на него секунду.

– Хорошо, – сказал я.

Рябов смотрел на меня с тем своим выражением – аналитическим, без лишнего. Он умел читать реакции быстро и точно.

– Ты знаешь его.

– Знаю, – сказал я. – Первый ротный. С июня.

– Хороший человек?

– Лучший из тех, кого я видел, – сказал я. Это была правда, которую я говорил уже второй раз – первый раз тому капитану в Глушково, который вышел из Вязьмы с тремя людьми. Некоторые правды стоит повторять.

Рябов кивнул.

– Приедет к обеду, – сказал он. – Блиндаж свободный есть – второй от штаба. Возьмёшь там.

– Спасибо.

– Не за что, – сказал он. И добавил, уже оборачиваясь уходить: – Ларин. Хорошие люди на войне – редкость. Не теряй.

Капустин приехал в начале второго.

Я услышал машину – один раз кашлянул мотор, потом тишина – и вышел к дороге. Он выходил из кабины, когда я подошёл: стал ногами на снег, огляделся, увидел меня.

Семь месяцев.

Он изменился – я видел это сразу, ещё до рукопожатия. Похудел, это первое. Лицо стало уже, скулы обозначились резче. Под глазами – не синяки от усталости, что‑то другое. Как будто кожа стала тоньше и под ней теперь меньше лишнего.

Две звезды на петлицах. Майор.

– Ларин, – сказал он.

– Капустин, – сказал я.

Мы пожали руки. Крепко, без тряски. Так жмут руку люди, которым не нужно ничего демонстрировать.

– Ты вырос, – сказал он.

– Два кубика, – сказал я. – Лейтенант.

– Видел, – сказал он. – Не про погоны.

Он смотрел на меня – внимательно, как смотрел всегда. Я понял, что имеет в виду. Что‑то в том, как я стою, как смотрю, как отвечаю. Что‑то, что меняется у людей после определённого количества войны.

– Пойдём, – сказал я.

В блиндаже было тепло – я растопил с утра. Поставил чайник, нашёл у старшины кусок хлеба и немного консервов. Это был не праздничный стол, но это было.

Капустин сел, снял шапку. Провёл рукой по голове – волосы стали жиже, чем я помнил. Это тоже война.

Мы пили чай и молчали первые несколько минут. Не неловкое молчание – рабочее, позволяющее устояться.

– Вязьма, – сказал я наконец.

– Вязьма, – согласился он.

– Расскажи.

Он смотрел в кружку.

– Сорок два человека вышли, – сказал он. – Из ста двенадцати. Это числа. – Пауза. – За числами – каждый человек отдельно. Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Понимаю.

– Горшков, – сказал он. Просто фамилию, без объяснения. – И Семёнов. И Волков с третьего взвода. И ещё шестьдесят восемь.

– Я знал некоторых, – сказал я.

– Знаю, что знал.

Мы помолчали.

– Как вышли? – спросил я.

– Лесом, как ты, – сказал он. – Только без тебя. – Он поднял взгляд. – Я думал о тебе там. О том, как ты вёл нас в июне. Пытался делать то же самое.

– Получилось.

– Частично, – сказал он. – Сорок два – это частично.

– Сорок два – это сорок два живых человека, – сказал я.

Он смотрел на меня.

– Ты так думаешь? Правда?

– Правда.

– Я не уверен, – сказал он. – Иногда думаю: а если бы я раньше начал отходить? Если бы другой маршрут выбрал? Может, шестьдесят вышло бы. Или восемьдесят.

– Может, – сказал я. – А может, вообще никто. Ты не знаешь.

– Не знаю.

– Это и есть самое тяжёлое в командовании, – сказал я. – Не то, что решаешь. А то, что не знаешь, правильно ли решил. Никогда.

Капустин смотрел на меня долго.

– Ты это понял за полгода?

– Я это понял давно, – сказал я осторожно. – Просто здесь это стало острее.

Он принял это – как принимал всегда: без вопросов, просто зафиксировал.

Мы разговаривали долго. Часа три, наверное.

Он рассказывал про котёл – подробно, в деталях, без самобичевания и без оправданий. Просто как было. Это был рассказ человека, который уже переработал всё внутри и теперь мог говорить об этом как о задокументированном факте.

Я слушал и думал о том, что Капустин – редкий тип командира. Не потому что умный или храбрый – таких много. А потому что умеет смотреть на себя со стороны. Видеть свои ошибки без того, чтобы они его уничтожали. Видеть чужие достоинства без зависти.

– Рябов хороший? – спросил он в какой‑то момент.

– Хороший, – сказал я. – Другой, чем ты.

– Как другой?

– Ты веришь в людей, – сказал я. – Он – нет. Но результат у него тот же. Просто путь другой.

Капустин думал.

– Интересно, – сказал он. – Ты умеешь видеть людей точно.

– Приходится, – сказал я.

– Это не у всех получается, – сказал он. – Многие видят то, что хотят видеть. – Пауза. – Ты всегда видишь то, что есть.

Я не ответил.

Он посмотрел на меня – с тем выражением, которое у него появлялось, когда он думал о чём‑то давнем.

– Тот рапорт, – сказал он. – В пуще. Помнишь?

– Помню.

– Я тогда не знал, дойдёт ли. Писал потому, что так правильно. – Пауза. – Теперь знаю, что дошло.

– Знаю, – сказал я.

– Евстигнеев?

– Он был первым, кто сказал вслух.

– Кто ещё?

Я думал секунду.

– Алтунин, – сказал я. – Малинин из оперативного отдела. Серебров из разведотдела фронта. Рудаков. Воронов. Зуев.

Капустин слушал.

– Зуев погиб, – сказал он. Не вопрос.

– В ноябре. Рикошет. – Я помолчал. – Он почти понял.

– Что почти понял?

– Про меня. – Я смотрел на стену. – Незаконченная фраза в блокноте. Я читал.

Капустин молчал долго.

– Он был умный человек, – сказал он наконец.

– Умный.

– И правильный.

– И правильный, – согласился я.

Мы помолчали. За стеной блиндажа было тихо – дневная тишина, редкие голоса. Фронт дышал ровно.

– Ларин, – сказал Капустин.

– Да.

– Я написал ещё один документ. Перед отъездом сюда.

Я посмотрел на него.

– Про что?

– Про Вязьму. Про выход. Подробно – как шли, какие решения принимал, что сработало, что нет. – Он смотрел на меня прямо. – И про то, чему научился у тебя. Что брал с собой в котёл из того, что видел в твоих решениях с июня по октябрь.

Я молчал.

– Это личный документ, – сказал он. – Не официальный. Я его никуда не отправлял.

– Зачем писал?

– Потому что когда пишешь – понимаешь, что знаешь, – сказал он. – И что не знаешь – тоже. – Пауза. – Я понял, что не знаю, кто ты. Но понял, что именно ты изменил мой способ думать о войне.

Это было больше, чем большинство людей говорили друг другу за всю жизнь.

Я не знал, что ответить. Молчал.

– Не надо ничего говорить, – сказал Капустин. – Я не для ответа.

Вечером пришёл Огурцов.

Он заглянул в блиндаж, увидел Капустина – остановился в дверях.

– Семён, – сказал я. – Заходи.

Огурцов зашёл. Посмотрел на Капустина – изучающе, как смотрят на человека, про которого много слышал.

– Огурцов, – представился он.

– Капустин, – сказал майор. – Слышал о вас.

– И я о вас, – сказал Огурцов. Сел на ящик у стены. – Вы тот, кто написал первый рапорт.

– Я.

– Правильно сделали, – сказал Огурцов.

Капустин посмотрел на него с интересом.

– Почему правильно?

– Потому что иначе бы потерялось, – сказал Огурцов. – Хорошее теряется, если не записать. Это всем известно, но мало кто записывает.

– Зуев записывал, – сказал я.

– Зуев записывал, – согласился Огурцов. Сказал это спокойно, как факт – не горько, не торжественно. Просто факт.

– Вы знали его хорошо? – спросил Капустин у Огурцова.

– Знал. – Пауза. – Он сначала раздражал. Всё время с блокнотом, всё время спрашивает. Потом привык. Потом – хорошо стало, что он есть. – Пауза. – Потом – не стало.

Капустин молчал.

– Такое бывает, – сказал он наконец.

– Бывает, – согласился Огурцов. – Часто.

Мы сидели втроём. Печка потрескивала. Снаружи темнело – январские сумерки, быстрые и плотные.

– Ларин, – сказал Огурцов.

– Да.

– Петров спрашивал – когда Капустин приедет, можно зайти?

Я посмотрел на Капустина. Тот кивнул.

– Пусть заходит.

Петров вошёл – осторожно, как входят в чужое пространство. Увидел Капустина, остановился.

– Здравия желаю, – сказал он.

– Петров? – спросил Капустин.

– Так точно.

Капустин смотрел на него несколько секунд.

– Помню тебя, – сказал он. – Теплушка у Бреста. Ты сидел в углу и держал винтовку поперёк коленей.

Петров не ожидал этого.

– Помните?

– Помню, – сказал Капустин. – Я всех помню. – Помолчал. – Ты стал другим.

– Научился, – сказал Петров. И после паузы добавил – тихо, без пафоса: – Он учил.

– Я знаю, – сказал Капустин.

Петров сел рядом с Огурцовым. Они смотрели на Капустина с тем похожим выражением – спокойным, без восхищения, но с признанием. Как смотрят на человека, чья ценность понятна без объяснений.

Я смотрел на всех троих и думал странную мещь.

Июнь сорок первого – теплушка, тридцать семь человек, никто из которых не знал меня. Теперь – этот блиндаж, эти люди. Капустин, который запустил всё. Огурцов, который наблюдает за мной, потому что решил, что нужно. Петров, который вырос из мальчика в бойца.

Я не планировал ни одного из этих людей. Они просто оказались рядом.

Может, это и есть то, чего не хватало в той жизни, которой больше нет. Не задачи и не война. Люди, которые рядом.

Капустин уехал поздно – почти в полночь. Связной приехал за ним: штаб требовал назад.

Мы стояли у машины – вдвоём, остальные ушли.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Сорок второй будет тяжёлый.

– Знаю.

– Тяжелее, чем сорок первый, – сказал он. – Если такое возможно.

– Возможно, – сказал я.

– Ты держись.

– И ты, – сказал я.

Он посмотрел на меня – долго, в темноте, в январский мороз.

– Ларин. Тот документ, который я написал. Личный.

– Да.

– Я думаю отправить его всё‑таки. В штаб армии, через Малинина.

– Зачем?

– Потому что там написано важное, – сказал он. – Не про тебя. Про то, как нужно думать о войне. Про то, чему ты учишь – может, сам не зная что учишь. Это должно быть записано.

– «То, что не записано – не существует», – сказал я.

– Зуев?

– Зуев.

Капустин молчал секунду.

– Умный был человек.

– Умный.

– Хорошо, что успел написать, что успел.

Он сел в машину. Дверца закрылась. Мотор кашлянул, завёлся – тот же звук, что утром, только в обратную сторону.

Я стоял и смотрел, пока фары не скрылись за поворотом.

Тридцать два месяца впереди.

Капустин сказал: тяжелее сорок первого. Он не знал, насколько прав.

Я знал.

Но я также знал – и это было важнее – что эти трое людей, которые сейчас спали в блиндажах вокруг, доживут. Я решил это как задачу, а не как надежду.

Задачи решаются.

Я пошёл обратно.