Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 44 страниц)

Глава 7

Малинин дал мне список пятнадцати дивизий и три недели.

Три недели – это было мало. У Конева на двенадцать дивизий ушёл месяц. Но здесь работа другая: дивизии обкатанные, им не нужен метод с нуля. Нужна точечная настройка по стыкам – именно то, что я уже умел делать быстро.

Я начал с карты. Жукову готовил удар по группе армий «Центр» – белорусская группировка немцев, которая с сорок первого стояла как скала. Этот удар должен был пройти одновременно по нескольким направлениям, сходящимися, с целью окружить и уничтожить. По масштабу – больше, чем Корсунь. Больше, чем Сталинград.

Это я знал из той жизни. В нынешней – только угадывал по тому, как двигались части, как перегруппировывались штабы, какие разговоры шли в коридорах Малинина.

Первую дивизию – двести шестую стрелковую – я объехал в тот же день, как получил список.

Командир оказался полковник Веретенников, немолодой, с Финской. Он принял меня без удивления, без энтузиазма – привычный к инструкторам тип.

– Подполковник Ларин. – Веретенников. – Что хотите. – Стыки. – Какие именно. – Все. Слева, справа, с артиллерией.

Веретенников поднялся, подошёл к карте.

– Слева – восемнадцатая гвардейская. Справа – сто двадцать четвёртая. С артиллерией – дивизион приданный, я их с мая знаю. – Кто у вас на стыках координирует? – Адъютант по связи. – Один человек на два стыка? – Один. – Это слабо. – Это то, что есть. – Если я предложу решение – примете? – Посмотрим.

Час спустя у нас был план. Веретенников принял без споров, но и без восторга – как рабочую меру. Это был тот тип командира, с которым хорошо работать: он не мешает, но и не горит. Результат будет устойчивым.

Я переехал к следующей.

К концу первой недели я прошёл семь дивизий.

Огурцов ездил со мной. В каждой дивизии он быстро находил старшину, а через старшину – понимал настроение бойцов. Не официальное, а настоящее. Каждый вечер он мне говорил одну фразу – что‑нибудь вроде «в третьей дивизии люди устали, но держатся» или «в шестой – молодёжи много, но сержанты опытные, это хорошо». Это было точнее любого рапорта.

Среди этих семи был один трудный случай.

Сто восемнадцатая стрелковая, командир генерал‑майор Прокопов. Немолодой, с тремя орденами, выглядит уверенно. Принял меня хорошо, показал карту, всё объяснил. Стыки у него, по его словам, отлажены.

Я попросил посмотреть лично. Он согласился.

Мы объехали. Стыки были на бумаге. Связные группы числились в штабном журнале, но на левом фланге, где соседом стояла сто сорок вторая, никакой реальной координации не было. Командир левофлангового полка с командиром правофлангового полка сто сорок второй не общались. Вообще. С мая.

Я спросил Прокопова об этом осторожно. – Генерал. На левом фланге у вас связная группа к сто сорок второй по журналу с апреля. Последний доклад – пятнадцатого мая. Почему перестали? – Я проверю. – Буду благодарен.

К вечеру выяснилось: в мае два командира – мой и соседний – поспорили из‑за разграничительной линии, с тех пор не разговаривали. Оба считали, что правы. Никто не доложил выше.

Я попросил Прокопова организовать встречу обоих. Прокопов вздохнул, но позвал.

Встреча была короткой. Я не встревал. Просто сидел и слушал, как два полковника выясняют разграничительную линию. Когда они замолчали, не придя к выводу, я сказал одно: – Товарищи. Через три недели начнётся. Разграничительная линия, которую вы не можете согласовать, стоит вашим людям жизни в первый же день. Это достаточный аргумент, чтобы договориться сегодня?

Они переглянулись. Договорились за двадцать минут.

Прокопов после сказал мне тихо: – Подполковник. Как вы это сделали. – Я ничего не делал. Я спросил об аргументе, который они оба понимали. – Я мог так же. – Могли. Но вы слишком близко стояли. Им было важно, что вопрос задал посторонний.

Прокопов кивнул. – Приедете после войны – скажу вам то же самое о себе. – Приеду.

На пятый день я встретил Бережного.

Я знал, что он где‑то на этом фронте. По последним сведениям – генерал‑майор, командир корпуса. Но в каком именно – не знал. Увидел его случайно: он стоял у карты в штабе Малинина, когда я туда заехал с промежуточным отчётом.

– Серёжа. – Бережной.

Мы обнялись. По‑сталинградски, как всегда.

– Ты теперь тут. – С десятого июня. А ты – корпус. – Корпус. С марта. – Какой. – Двадцать восьмой стрелковый. В него входит восемнадцатая гвардейская. – Твоя дивизия. – Уже не моя. Новый командир – Ставицкий, полковник. Хороший. – Скучаешь. – По дивизии скучаю. Корпус – другое. Больше бумаг, меньше земли под ногами. – Ты Жукова видел? – Видел. Один раз. Он меня знает по Курску. – Хорошо знает. – Хорошо.

Мы отошли в сторону от карты, встали у окна.

– Серёжа. – Я. – Иваньковский жив? – Жив. Я его в апреле видел. Не пьёт. – Хорошо. – Дёмин в Москве. – Знаю. Он мне писал. – Пишет? – Пишет. С мая начал. Говорит, скучно в госпитале, пишет всем подряд.

Я улыбнулся.

– Это хороший признак. – Очень хороший.

Бережной посмотрел на меня внимательно.

– Серёжа. Ты изменился. – В чём. – В лице. Спокойнее. – Устал, может. – Не устал. Спокойнее. Это другое.

Я думал.

– Бережной. Я принял кое‑что в мае. – Что. – Что май сорок четвёртого – не Берлин. – Ты об этом говорил в декабре сорок третьего. На Новый год у Иваньковского. – Говорил. Но принял только в мае. – Это долго. – Это было нужное долго. – Понимаю.

Он помолчал.

– Серёжа. У меня к тебе одна просьба. – Слушаю. – В мой корпус – зайди. Не по плану Малинина, просто – зайди. Там у меня в двадцать второй дивизии проблема с одним комполка. Я сам не справляюсь – слишком близко стою. – Когда. – Через два дня. После твоих семи дивизий. – Хорошо. – Серёжа. – Я. – Спасибо. – Не за что.

Через два дня я был у Бережного в корпусе.

Проблемный командир полка оказался подполковник Гущин – лет сорока, угрюмый, с тяжёлым взглядом. Я его с первых же минут понял: это был человек, который многое видел и от этого закрылся. Не равнодушный как Кузьмин – наоборот, всё чувствующий, но за толстыми стенами.

Я с ним не стал говорить про стыки. Спросил одно.

– Гущин. – Подполковник. – Как давно вы командуете этим полком. – С ноября сорок второго. – Это полтора года. – Да. – До вас кто был командиром. – Полковник Сазонов. Погиб в октябре сорок второго. – Вы его знали. – Знал. – Хорошо знали.

Долгая пауза.

– Хорошо.

Я ничего не добавил. Просто ждал.

Гущин посмотрел на меня.

– Подполковник. Вы зачем это спросили. – Чтобы понять, почему вы такой. – Какой. – Закрытый.

Гущин помолчал. Потом сказал – без злобы, просто:

– Это не ваше дело. – Вы правы. Не моё.

Я встал.

– Гущин. Я вам скажу одно, и уйду. – Слушаю. – Бережной меня к вам прислал, потому что беспокоится. Не за полк – за вас.

Гущин смотрел.

– Он беспокоится? – Да. Он не может вам сказать – субординация. Поэтому послал меня.

Долгая пауза.

– Подполковник. – Да. – Я – справляюсь. – Я вижу. Полк хорошо держит. Стыки в порядке, связь работает. По работе – всё нормально. – Тогда в чём проблема. – Ни в чём. Это Бережной – беспокоится.

Гущин кивнул. Что‑то в его лице чуть сдвинулось.

– Это он вас позвал. – Да. – Не Малинин. – Не Малинин. Бережной. – Хорошо.

Я уходил уже к двери, когда Гущин сказал:

– Подполковник. – Да. – Сазонов был хороший командир. – Знаю. – Откуда. – Вы полтора года тянете его полк без него. Это говорит о человеке, которого тянешь.

Гущин кивнул. Сел. Смотрел в стол.

Я вышел.

На улице Бережной ждал у машины.

– Серёжа. – Я. – Что он. – Он тянет. Из‑за Сазонова тянет. – Я думал. – Бережной. С ним нужно – не трогать. Он сам держит. Просто – пусть знает, что ты беспокоишься. – Он знает теперь? – Знает. – Как ты сказал. – Сказал, что ты беспокоишься. Что не можешь сам – субординация. – Это правда. – Я знаю.

Бережной помолчал.

– Серёжа. Ты это умеешь. – Что. – Говорить то, что человек не может сам о себе. Не обидно. – Это не умение. Это просто – смотреть. – Редко. – Редко.

Мы постояли.

– Бережной. – Я. – Ты Тарасова видел? – Видел в мае. Он в одиннадцатой армии, комполка. – Как он. – Хорошо. Вырос очень. Ты бы не узнал сначала. – Я верю. – Серёжа. Он про тебя спрашивал. – Что спрашивал. – Жив ли, где. Я сказал – жив, у Жукова теперь. Он сказал: «значит, дойдёт». – Это он правильно. – Я тоже так думаю.

К двадцать третьему июня я прошёл все пятнадцать дивизий.

Малинину сдал отчёт. Короткий – по каждой дивизии одна страница. Малинин листал, кивал.

– Хорошо. – По двум у меня рекомендации к замене комполка. – Кому. – Восьмой и двенадцатой. В восьмой – Стасюк, в двенадцатой – Буравцев. Оба держат, но без понимания. Это опасно на наступлении. – Жуков примет решение. – Я знаю. – По остальным? – По остальным – готовы. Стыки настроены, связные группы выставлены. У Бережного в корпусе отдельно – есть нюанс по Гущину, но это не служебное. – Понял.

Малинин закрыл папку.

– Ларин. – Да. – Завтра начинается.

Я знал. Двадцать третьего июня – дата, которую я помнил из той жизни. Три года после начала войны, день в день. Жуков выбрал эту дату намеренно или совпало – не знаю. Но совпадение говорящее.

– Знаю. – Где будете в первые дни. – Здесь, в штабе. По карте. Если нужно в дивизию – скажете. – Хорошо. – Малинин. – Да. – Письмо Сереброва я прочитал. – Что он написал – если хотите сказать. – Он написал, что я – именно тот.

Малинин кивнул.

– Он писал то, что думал. Серебров не льстил. – Знаю. – Значит – именно тот. – Видимо.

Я поднялся.

– Малинин. – Да. – Про книгу – я думал. – И? – Напишу. Не знаю когда, не знаю как. Но – попробую. – Хорошо. – Не обещаю, что выйдет. – Я не требовал обещания. – Тогда – просто скажу, что думал. – Этого достаточно.

В последние три дня перед двадцать третьим я объехал восьмую и двенадцатую дивизии – те самые, по которым у меня были вопросы к командирам полков.

Восьмая первая: Стасюк, командир полка в восьмой дивизии. Сорок лет, вроде опытный. Я его принял спокойно – поговорили, прошли по позициям. К вечеру я понял, что Малинину я написал правильно. Стасюк знал устав наизусть и действовал по нему точно. В стандартной ситуации он хорош. В нестандартной – растеряется. Наступление под Жуковым будет полно нестандартных ситуаций.

Я написал Малинину одну страницу. Без злобы, просто по факту.

Буравцев в двенадцатой оказался другим. Он был нестандартным – своим умом, но хаотичным. Координация у него была плохая не от равнодушия, а от избытка идей, которые он не успевал оформить в приказы.

Я провёл с ним два часа. Не учил – помогал структурировать. К концу второго часа у Буравцева на столе лежал простой лист с тремя пунктами на каждый тип ситуации по стыкам. Не метод – памятка.

– Буравцев. – Да. – Это не полная схема. Это минимум, чтобы не потерять нить в первые часы. – Это мне подходит. – Когда нить не потеряете – можете сворачивать памятку. – Я её в карман положу. – Хорошо.

На выходе Огурцов ждал. – Сёма. – Я. – Буравцев не плохой. – Видно было. – Ты следил. – Я всегда слежу.

Я сел в машину.

– Сёма. – Я. – Ты за три недели видел пятнадцать командиров в деле. Что скажешь. – Скажу одно. – Слушаю. – Они все разные. Но большинство думает правильно. – Большинство – это сколько. – Двенадцать из пятнадцати. – Это много. – Это потому что – три года учились. Война – хороший учитель. – Жестокий учитель. – Жестокий. Но хороший.

Я молчал.

– Серёж. – Я. – Я тебе что‑то скажу. – Слушаю. – Я в сорок первом думал, что война кончится через год. В сорок втором думал – ещё год. В сорок третьем перестал думать о годах. Сейчас – опять думаю. – Что думаешь. – Что в этот раз – правда. – В каком смысле. – Что через год – кончится. – Это предчувствие. – Это знание. – Хорошо.

Вечером двадцать второго июня я вышел на улицу.

Огурцов рядом. Белорусское лето – тёплое, с запахом трав и сосен. Небо светлое, как бывает в эти широтах в июне – сумерки долгие, почти до полуночи светло.

Три года назад в этот самый час Ларин Сергей Иванович ехал в теплушке к Брестской крепости. В двух шагах от него сидел молодой деревенский парень с кисетом. Потом – бомба. Потом – лес.

С тех пор – три года.

Я не смотрел назад – это была привычка с лета сорок первого. Но сегодня – оглянулся один раз.

Не на физическое прошлое. На внутреннее.

Июнь сорок первого – теплушка, лес, Капустин, Огурцов.

Декабрь сорок первого – Можайск, первый орден, Зуев с незаконченной фразой.

Сталинград, Бекетовка, Курск, Украина, Молдавия.

Тетрадь в кармане – теперь не просто моя. Общая.

Огурцов рядом закурил. Первая за вечер.

– Серёж. – Я. – Три года. – Три. – Я думал – не доживу до трёх. – Знаю. – Сейчас – доживу до конца. – Откуда знаешь. – Предчувствие. – Хорошее. – Хорошее. – Это надёжный источник. – Надёжный.

Помолчали.

– Сёма. – Я. – Завтра начинается. – Знаю. – Большое. – Очень большое. – Самое большое из всего, что было. – Возможно. – Ты боишься. – Нет. – Почему.

Огурцов подумал.

– Потому что три года я боялся конкретного. Взрыва рядом, осколка, плена. Сейчас – не боюсь конкретного. Слишком долго рядом со смертью, привык. А абстрактного я никогда не боялся. – Абстрактного – это что. – Это вот это. – Он кивнул куда‑то в сторону фронта. – Большая операция, непонятный исход. Это я не могу бояться – я не знаю формы, которой бояться. – Это мудрость. – Это деревенское. У нас в деревне не боялись зимы в целом. Боялись конкретного дня, когда дрова кончатся. – Хорошо. – Хорошо. – Сёма. – Я. – Я рад, что ты со мной. – Я знаю. – Я это часто не говорю. – Я знаю и это. – Говорю сейчас. – Слышу.

Огурцов докурил. Бросил окурок.

– Серёж. – Я. – Идём спать. Завтра – работа. – Идём.

Мы вошли внутрь.

За стенами – белорусская ночь. Тёплая, тихая. Последняя тихая ночь перед тем, как двадцать три июня начнётся артиллерийская подготовка, которую слышно будет за сотню километров.

Я лёг.

Спал.

Глава 8

Двадцать третьего июня в четыре утра началась артиллерийская подготовка.

Я не спал. Огурцов рядом тоже не спал – лежал с открытыми глазами, слушал. Первые залпы пришли издалека, с севера, потом с юга, потом – отовсюду. Через минуту звуки слились в одно низкое гудение, которое шло не снаружи, а изнутри – через землю, через стены, через грудь.

Огурцов сказал: – Серёж. – Я. – Это громче Сталинграда. – Мне кажется, да. – Это хорошо. – Это хорошо.

Мы оделись, пошли в штаб.

Малинин уже был за картой. Жуков стоял у телефонов, слушал. Офицеры связи у аппаратов. Карта покрыта стрелками – четыре одновременных удара, сходящихся в разных точках. Северный – на Витебск. Восточный – на Оршу. Южный – на Бобруйск. Центральный – на Минск. Одновременно по всем направлениям.

Я подошёл к карте. Встал рядом с Малининым, не мешая.

К семи утра пришли первые сводки. Прорыв на витебском направлении. На орше пока вязко. Под Бобруйском – прорыв шире, чем ожидали.

Малинин обернулся ко мне. – Ларин. Орша. – Да. – Там у нас вторая и восьмая дивизии стоят на стыке. Восьмая – это ваш Стасюк? – Стасюк. – Я думал, вы рекомендовали его заменить. – Рекомендовал. Решение было за Жуковым. – Жуков оставил. Времени не было. – Понятно.

Малинин посмотрел на карту. – Если на орше вязко – это может быть Стасюк. – Может быть. Может быть – немцы там укрепились сильнее. По разведке это допускалось. – Допускалось. – Тогда – ждём.

Я отошёл к окну. Наблюдал. За три недели работы с дивизиями я знал каждую точку на этой карте изнутри. Восьмая у Орши – Стасюк по уставу, без инициативы, под сильным давлением может поплыть. Вторая у Орши – Каменев, крепкий, мы с ним не работали по времени, но по репутации – надёжный. Если Каменев держит – Стасюк продержится рядом.

К десяти – орша сдвинулась. Не так быстро, как Витебск, но сдвинулась.

Я выдохнул. Огурцов за спиной сказал тихо: – Серёж. – Слышал. – Держат. – Держат.

К концу первого дня прорыв на всех четырёх направлениях был подтверждён.

Витебск практически окружён. Бобруйск – то же самое. Орша и Минск – идут глубже, в темпе. Немецкая группа армий «Центр» начала рассыпаться не по частям – сразу.

Жуков провёл вечернее совещание. Коротко, двадцать минут. Я не участвовал – слушал из угла.

– Темп держать. Три часа на отдых, потом – дальше. Пока у них не восстановилась связь – давить.

Все вышли. Жуков остался, посмотрел на меня. – Ларин. – Товарищ маршал. – Вы сегодня у карты стояли весь день. – Да. – Что видели. Я думал. – Видел, как работает то, что три года закладывалось. – Конкретнее. – Стыки держат. Я три недели на них работал. Сегодня – они держали без меня. Никто не звонил за советом, никто не путался в координации. Это значит – прижилось. – Это значит, что вы сделали своё. – Это значит, что они сделали своё.

Жуков кивнул. – Идите отдыхать. – Так точно.

Операция шла двадцать три дня.

Первую неделю я провёл в штабе. Не потому что нечего было делать в поле – потому что у карты я видел то, чего не увидел бы в одной дивизии. Малинин это понял сразу и оставил меня при себе.

Карта каждые два часа менялась. Стрелки двигались на запад. Медленнее там, где немцы успели укрепиться, быстрее там, где наши дивизии шли в темпе и не теряли стыков.

Стыки держали. Это было главным наблюдением первых дней.

Не везде – у второй дивизии под Оршей на третий день потеряли координацию с соседом. Восстановили за шесть часов, но шесть часов – это немцы успели перегруппироваться на одном участке. Я записал в блокнот: «вторая дивизия, третий день, стык с двадцать первой, задержка шесть часов, причина – смена командира связной группы в бою, замену не предупредили». Это была системная ошибка, не личная. Малинину я сказал об этом коротко: нужна инструкция, что делать при гибели связного командира. Малинин кивнул, передал по линии.

Через два дня инструкция вышла по всему фронту.

Это было новым для меня ощущением. Раньше я говорил командиру конкретной дивизии – и он применял у себя. Теперь я говорил Малинину – и это шло на весь фронт. Масштаб другой. Скорость другой.

Огурцов в тот день вечером сказал: – Серёж. – Я. – Ты сегодня что‑то написал – и оно пошло по всем дивизиям. – Да. – Это та самая школа, которую ты хотел. – Не совсем. В школе учат. Здесь – исправляют ошибки. – Исправляют ошибки – тоже учат. – Верно.

За эти дни я выезжал в дивизии четырежды. Не по плану – по запросам. Малинин звонил и говорил: «Ларин, вот такая ситуация, съездите посмотрите». Я ехал, смотрел, говорил командиру одно‑два слова, возвращался.

Один раз приехал к Гущину.

Его полк в первые три дня потерял больше других – немцы на его участке держали крепче. Бережной мне передал записку: «Гущин держит. Молча. Боюсь за него». Я поехал.

Гущин стоял у карты один, когда я вошёл. Увидел меня, не удивился. – Подполковник. – Гущин. – Я знал, что приедете. – Откуда. – Бережной написал. Что беспокоится.

Я сел. Он сел напротив. – Гущин. Как. – Держимся. Потеряли много. – Кого. – Командира первого батальона. Двух ротных. Взводных – не считал ещё. – Как вы сами. Долгая пауза. – Я держусь. – Я вижу. – Это – как со Сазоновым было. – В каком смысле. – Когда Сазонов погиб – я тоже держался. Полтора года. Видимо, это моё.

Я смотрел на него. Гущин был – не сломанный. Сжатый. Разница тонкая, но она есть.

– Гущин. – Да. – Ваши потери – первые три дня. Сейчас темп упал? – Упал. – Потому что немцы откатываются. – Откатываются. – Тогда – тяжёлое позади. – Надеюсь. – Не надейтесь. Смотрите на карту. Карта говорит – откатываются.

Гущин посмотрел на карту. Кивнул. – Карта говорит. – Значит – позади. – Значит.

Я встал. – Гущин. – Да. – Вы продержались. – Я знаю. – Сазонов бы сказал то же самое. – Не знаю, что он бы сказал. – Я не знал его. Но – судя по тому, что вы держите его полк полтора года – он бы сказал.

Гущин смотрел. – Спасибо, подполковник. – Не за что.

Двадцать восьмого июня Витебск пал.

В штабе это прошло тихо. Не торжество, не речи. Малинин сделал отметку на карте. Жуков кивнул. Офицеры продолжили работать. Это был хороший признак – когда победы принимают как рабочий результат, а не как повод остановиться.

Огурцов в тот же день нашёл меня у карты. – Серёж. – Я. – Витебск. – Знаю. – Это что значит. – Это значит, что группа армий «Центр» больше не цельная. Скоро начнут окружать по частям. – До Минска сколько. – Десять‑двенадцать дней, если темп не упадёт. – Это быстро. – Это очень быстро.

Огурцов помолчал. – Серёж. – Я. – Я хочу одно сказать. – Слушаю. – Я слежу за картой с начала. Каждый день. – Знаю. – Я вижу, как стрелки идут. – И? – И я понял, что ты говоришь три года про метод. Что он должен работать без тебя. Вот он работает. – Да. – Это приятно смотреть? – Это самое приятное, что я видел за три года. – Хорошо.

Четвёртого июля освободили Минск.

В тот же день Жуков собрал штаб на короткое совещание. Не поздравительное – планирование следующего этапа. Минск взят, но немцы уходят на запад, в сторону Польши. Нужно преследовать.

После совещания Жуков задержал меня. – Ларин. – Да. – Вы хотите что‑нибудь сказать по операции. – По первой части – нет. По второй части – есть. – Говорите. – Преследование тяжелее прорыва. В прорыве все знают задачу. В преследовании задача меняется каждый день. Стыки снова разойдутся – темп высокий, дивизии растянутся. Нужна точечная работа снова. – Вы готовы. – Готов. – Тогда – выезжайте с завтра. Список дивизий – у Малинина. Другой список, уже на втором этапе.

Я вышел от Жукова. В коридоре Огурцов. – Ну. – Выезжаем завтра. – Снова дивизии. – Снова. – Хорошо.

Мы выезжали утром пятого июля.

Я уложил вещмешок – у меня всегда было мало вещей. Тетрадь в нагрудный карман. Планшет через плечо. Больше ничего важного.

Огурцов уже ждал у машины. Новый водитель – не Игнатов, другой. Фамилия Дубов, молодой, молчаливый, хороший водитель.

– Сёма. – Я. – Шабалин поедет с нами? – Нет. Шабалин у Малинина остался. – Жаль. – Он передал свой список.

Я посмотрел. – Свои имена – отдал? – Отдал. Я к нему вчера вечером зашёл. Он продиктовал. Восемнадцать человек. – Ты записал. – Записал в твою тетрадь, на последних страницах.

Я взял тетрадь. Открыл конец. Там, убористым огурцовским почерком – восемнадцать строк. Имена, звания, даты, места.

– Сёма. – Я. – Ты делаешь это сам теперь. – Делаю. – Без моей просьбы. – Без. – Это хорошо. – Я знаю.

Дубов завёл мотор. Мы тронулись.

За окном шла освобождённая Белоруссия. Июльское утро, тепло. Дорога мимо сожжённых деревень, мимо полей с воронками, мимо одиноких печных труб там, где до войны стояли дома. Это всё я уже видел на Украине. Здесь – то же самое, только севернее и гуще лес.

Огурцов смотрел в окно. Молчал.

Через полчаса он сказал: – Серёж. – Я. – Помнишь – ты говорил, что хочешь в пущу заехать. По дороге.

Я помнил. Беловежская пуща – то место, через которое мы выходили из окружения в июле сорок первого. По карте – недалеко от нашего маршрута.

– Помню. – По дороге будет? – По дороге. Через Брест пойдём примерно туда же. – Значит, заедем. – Заедем. – Хорошо. – Хорошо.

Помолчали.

– Серёж. – Я. – Три года назад мы из неё шли пешком. В другую сторону. – В другую. – Сейчас – обратно. – Сейчас обратно. – Это правильно. – Это правильно.

Дубов вёл. Белорусская дорога, июль. Впереди были дивизии, которые нужно было настраивать на преследование. За ними – Польша. За Польшей – Германия. За Германией – Берлин.

Ещё одиннадцать месяцев по моим прикидкам. Может, меньше.

Тетрадь лежала в нагрудном кармане.

В ней теперь было около шестисот имён. Моих, Огурцова, Шукшина, Иваньковского, Шабалина. Общая.

Я смотрел в окно.

Идём.