Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 44 страниц)

Глава 4

В каком санбате лежал Дёмин, я узнал утром.

Зыкин принёс мне записку. Полевой санбат сорок седьмой армии, село Олекса, Молдавия. Это был выход наших войск к Днестру, по плану апрельской операции на правом крыле фронта. Дёмин был там командиром полка в составе одной из дивизий.

Я прочитал запись. Огнестрельное в грудь и плечо, состояние тяжёлое, прогноз сдержанный.

Огурцов рядом, читал поверх моей руки.

– Серёж.

– Я знаю.

– Прогноз сдержанный.

– Знаю.

– Это значит, что выживет.

– Знаю. Не сразу. Но сегодняшняя сводка не говорит, что не выживет.

– Тогда едем.

– Едем.

Я взял у Зыкина пропуск, отписался Калюжному, что отбываю на трое суток. Калюжный кивнул, ничего не спросил. У него уже была привычка не спрашивать про мои отлучки. Конев меня отпускал, Калюжный это знал.

Игнатов завёл машину. Огурцов сел рядом со мной. Дорога была дальняя, к Молдавии шла по освобождённой Украине через Винницкую и Каменец‑Подольскую области, около шестисот километров. С учётом дорог и пропусков на постах два с половиной дня.

Я смотрел в окно.

– Сёма.

– Я.

– Я хочу одно сказать.

– Слушаю.

– Если Дёмин не дотянет до моего приезда, я хочу быть рядом, когда сообщат жене.

– Жена у Дёмина в Москве.

– Я знаю. Если не дотянет, я еду в Москву.

– Поедешь.

– Конев отпустит.

– Конев отпустит.

– Не вернёмся к Коневу до начала мая, может быть.

– Может быть.

Огурцов помолчал.

– Серёж. У Дёмина детей нет?

– Нет. Они с Полиной поженились в тридцать восьмом, потом сразу армия. Не успели.

– Значит, только Полина.

– Только Полина.

– Это с одной стороны меньше горя, с другой стороны она одна.

– Она одна.

Я смотрел на проплывающие за окном поля. Апрельская Украина, чёрная земля, кое‑где уже зеленело. Через полтора месяца тут будет хлеб.

– Сёма.

– Я.

– Я Дёмина с июля сорок первого помню.

– Я тоже.

– Он был сержант с двумя месяцами стажа.

– Я помню.

– Сейчас он полковник, командир полка.

– Я знаю.

– Это была наша работа.

– Это была.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Дёмин дотянет.

– Откуда знаешь.

– У меня предчувствие.

– Хорошее или плохое.

– Хорошее.

Я кивнул. Предчувствия Огурцова работали, как правило, в обе стороны. Когда он чувствовал хорошо, обычно выходило хорошо. Когда чувствовал плохо, тоже сходилось. Но он редко говорил предчувствия вслух. Если сказал, значит, проверял внутри.

В Олексу мы доехали к вечеру второго дня.

Село лежало на холме, над небольшой речкой, впадавшей в Днестр. Распутица здесь уже прошла, дороги были подсохшие. Санбат располагался в школе. У школы стояли несколько грузовиков, лошади, ходили санитары.

Я подошёл к дежурному в коридоре. Это был молодой военврач третьего ранга, лет двадцати восьми.

– Подполковник Ларин. Где полковник Дёмин.

– Палата номер три. На втором этаже. Состояние стабильное, в сознании.

– В сознании.

– Со вчерашнего утра.

– Я могу пройти.

– Можете.

Я пошёл. Огурцов за мной. На втором этаже был коридор с шестью дверями. Палата номер три у дальней стены. Я постучал.

– Войдите.

Палата была маленькая, на одного. Дёмин лежал на койке у окна. Гимнастёрка снята, грудь забинтована широко, левая рука зафиксирована. Лицо бледное, заросшее, под глазами тени. Но взгляд был ясный.

Он увидел меня, попытался приподняться.

– Лежи.

– Серёж.

– Лежи, Дёмин.

Я подошёл, сел на табурет рядом.

– Как ты.

– Терпимо.

– Серьёзно как.

Дёмин помолчал.

– Серёж. Я не вернусь в этот полк.

– Я понимаю.

– Грудь задело лёгкое. Подходящих движений у меня не будет долго. Командовать полком на марше с такой грудью не смогу.

– Знаю.

– Жукова я больше не догоню.

– Я не уверен, что это плохо.

– Может быть.

Он закрыл глаза. Открыл.

– Серёж.

– Я.

– Расскажи, как.

Я смотрел на него.

– Как ты получил.

Дёмин подумал.

– Полк форсировал Днестр у Атак. Это участок восточнее Сорок. Мы перешли реку в ночь на восемнадцатое апреля. Передовые батальоны закрепились на правом берегу к рассвету. Я перешёл утром, чтобы координировать на плацдарме.

– Дальше.

– На плацдарме был немецкий миномётный обстрел. Я стоял с командиром первого батальона, обсуждали закрепление. Мина легла в десяти шагах. Командира убило сразу. Меня осколками.

– Кто командир.

– Капитан Ноздрин. Молодой, лет двадцати семи. Из пополнения декабрьского.

– Долго был в полку.

– Четыре месяца.

– Запишу.

– Запиши.

Огурцов из угла, тихо.

– Сёма.

– Я.

– У тебя тетрадь.

– Со мной.

Я открыл тетрадь. Записал. Ноздрин, капитан, командир первого батальона, погиб восемнадцатого апреля сорок четвёртого, у Атак, на плацдарме.

Дёмин смотрел.

– Тетрадь толстая стала.

– Около пятисот.

– Шукшина имена переписаны.

– Переписаны.

– И ещё у тебя там Иваньковского.

– У меня сейчас сборная.

– Хорошо.

Помолчали.

– Дёмин.

– Я.

– Что говорят врачи.

– Говорят, в строй через четыре или пять месяцев. Возможно, шесть. К сентябрю или октябрю.

– Это нормально.

– Нормально, если выходит война к маю или к лету сорок пятого, как ты говоришь. Если затянется до сорок шестого, я ещё успею.

– Я не думаю, что затянется.

– Ты не думал. Ты знал.

Я думал.

Дёмин не первый раз меня так пробовал. Без давления – просто прокидывал слово и смотрел, как я реагирую.

– Дёмин.

– Я.

– Ты знаешь, что я не отвечу.

– Знаю. Я не для ответа спросил.

– А для чего.

– Чтобы услышать, как ты не отвечаешь. Это тоже информация.

– Какая.

– Что ты по‑прежнему молчишь. Значит, по‑прежнему есть, о чём молчать. Значит, всё на своём месте.

– Хорошо.

– Хорошо.

Помолчали.

– Серёж.

– Я.

– Что ты будешь делать.

– Когда.

– После войны.

Я думал.

– Дёмин. Я ещё не решил.

– Тарасов рассчитывает на встречу.

– Я знаю. Я обещал писать.

– Это мало.

– Что мало.

– Писать. Я тоже рассчитываю не на письма. На встречу.

Я смотрел.

– Дёмин.

– Я.

– Я обещаю встречу. Без числа. Когда сможем.

– Согласен.

– Где.

– Я не знаю. Я ещё не решил, где буду жить после войны. Полина в Москве. Возможно, в Москве. Возможно, нет.

– Почему нет.

– Москва после войны будет тяжёлая. Слишком много памяти. Может, уедем в маленький город.

– Подмосковье.

– Может быть. Сейчас не думаю.

– Когда подумаешь, напишешь.

– Напишу.

Помолчали.

– Дёмин.

– Я.

– У меня одна просьба.

– Слушаю.

– Полину я предупрежу о ранении сегодня вечером, телеграфирую из штаба фронта, как вернусь.

– Я уже телеграфировал. Через санбатского старшину.

– Что написал.

– «Лёгкое ранение, состояние стабильное, в санбате, скоро напишу».

– Ты не написал лёгкое.

– Написал. Не хочу её пугать раньше, чем сам напишу подробно.

– Это хитрость.

– Это нормальная хитрость.

– Хорошо.

– Серёж.

– Я.

– Я ей напишу подробно через неделю или две, когда сам пойму, что у меня впереди. Сейчас рано.

– Это правильно.

– Знаю.

Помолчали.

Я смотрел.

Дёмин был ровный. Не такой, как в июне сорок первого – другой. Старше. Жёстче. Но в основе – тот же, я узнавал.

Я подумал, что он, наверное, выйдет.

Не «выйдет в строй» в смысле обратно к полку. А вообще выйдет из этой палаты, доживёт до конца войны, и мы с ним ещё встретимся. Это было важнее, чем командование полком.

– Дёмин.

– Я.

– Я рад, что ты живой.

– Я тоже.

– Не «рад», что выйду из строя. Рад, что живой.

– Да.

Огурцов из угла подошёл.

– Майор.

Дёмин посмотрел.

– Сёма. Я полковник.

– Я знаю. Я тебя по‑старому называю. Как помню.

– Зови как помнишь.

– Майор.

– Я.

– Я тебе ничего не скажу нового, я просто рядом постоял.

– Спасибо, Сёма.

– Не за что.

Огурцов кивнул, отошёл к окну.

Я смотрел, как они оба, Дёмин и Огурцов, вели короткий разговор без слов. Дёмин и Огурцов с июля сорок первого. Дольше, чем многие женатые знают друг друга.

Это был мой ближний круг, истончавшийся.

Кулик мёртвый. Безуглов мёртвый. Шукшин мёртвый. Сейчас Дёмин выходил из строя живым, но без активной работы на ближайшие месяцы.

Оставались Огурцов рядом, Тарасов где‑то на марше, Бережной где‑то на марше, Иваньковский в дивизии, Корнилов в дивизии, Гаранин в дивизии, Шмыгалёв в армии. Все живые, все в строю.

Это было много. И мало.

Я просидел у Дёмина два часа.

Под конец он начал уставать. Я видел, что разговор ему даётся тяжелее, чем он показывает.

– Дёмин.

– Я.

– Сплю.

– Иди.

– Завтра утром зайду.

– Зайди.

Я встал. Огурцов вместе со мной.

В коридоре нас встретил молодой военврач.

– Подполковник.

– Да.

– Я хочу одно сказать.

– Слушаю.

– Полковник Дёмин очень крепкий. Я с ним работаю с момента поступления, я вижу. Лёгкое заживёт. Плечо тяжёлое, рука будет работать хуже, чем раньше. Но в общем он выйдет.

– Когда выйдет из санбата.

– Из этого через неделю переведём в тыловой госпиталь. Скорее всего, в Виннице. Там полтора‑два месяца. Потом долечивание. Где, ещё не решено.

– Можно ли его перевести в Москву.

– Думаю, да. Я напишу рекомендацию, если хотите.

– Напишите.

– Хорошо.

– Спасибо.

– Не за что.

– Как ваша фамилия.

– Военврач третьего ранга Скоробогатов.

– Скоробогатов. Я запомню.

– Не за что.

Мы вышли. Солнце уже садилось. Я постоял у машины.

– Сёма.

– Я.

– Скоробогатов хороший врач.

– Видно.

– Дёмин в порядке.

– В порядке.

– Я завтра ему ещё раз зайду, потом поедем.

– Хорошо.

Игнатов сидел в машине, ждал. Я подошёл.

– Игнатов. Найди нам ночлег. В этом селе.

– Я уже договорился с одной хозяйкой. Через дом отсюда. Принимает.

– Спасибо.

– Не за что.

Я смотрел на Игнатова. Он молчаливо взял на себя всю нашу бытовую сторону. Я как‑то постепенно перестал даже думать, где мы ночуем, где едим. Игнатов делал это сам.

– Игнатов.

– Да.

– Я тебе как‑то сказал спасибо, давно.

– Помню. Год назад.

– Год назад. Я хочу повторить.

– Не за что.

– И сказать ещё одно. Я тебе ничего не обещал на после войны.

– Я не жду обещаний.

– Я знаю. Я сам обещаю. Когда кончится война, если ты захочешь, мы свяжемся. Не как майор и шофёр, а как два человека.

Игнатов посмотрел на меня.

– Подполковник.

– Подполковник.

– Я об этом не думал.

– Подумай.

– Подумаю.

– Хорошо.

Он кивнул.

Мы пошли к избе хозяйки. Огурцов рядом.

– Серёж.

– Я.

– Ты сегодня сказал три раза «спасибо» разным людям.

– Я не считал.

– Я считал. Скоробогатову. Игнатову. И Дёмину косвенно.

– Это много.

– Это нормально. После Шукшина и Анны Тимофеевны ты стал чаще говорить спасибо.

– Это плохо.

– Это хорошо.

– Почему.

– Потому что значит, что ты замечаешь, что вокруг тебя стоят люди. Раньше тоже замечал, но не говорил. Сейчас говоришь.

Я думал.

– Сёма. Это потому, что я устал.

– Уставшие тоже хорошее.

– В смысле.

– Уставший человек теплее холодного. Сильно уставший начинает помнить, что вокруг свои. Раньше ты держался сам, не нуждался в спасибо. Сейчас нуждаешься.

– Это, видимо, правда.

– Это правда.

Мы дошли до избы. Хозяйка приняла нас без расспросов. Постелила в горнице на сундуке.

Утром я зашёл к Дёмину снова.

Он спал. Я постоял минуту у двери, не входил, потом тихо ушёл. Скоробогатов в коридоре сказал, что Дёмин ночью спал хорошо, что это хороший признак.

Я попросил Скоробогатова передать Дёмину записку.

«Не разбудил. Уехал. Полина в Москве предупреждена сегодня по моему телеграфу. Жди подробного письма от меня через неделю. Серёж.»

Скоробогатов кивнул, взял записку.

– Я передам в руки.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы выехали обратно. Игнатов вёл. Огурцов рядом.

– Сёма.

– Я.

– Дёмин выйдет.

– Выйдет.

– Это первое тяжёлое ранение в нашем кругу, после которого человек выходит.

– Корнилов был тяжёлый.

– Корнилов был средне. Бегать перестал, но командует.

– Дёмин тоже будет средне. Грудь заживёт, плечо хуже, но командовать сможет.

– Если успеет до конца войны.

– Если не успеет, командование после войны.

– Это другое.

– Это другое.

Возвращались в Дарницу два дня. По дороге я думал.

Думал о цепочке, в которой стоял мой ближний круг. С июня сорок первого она шла. Огурцов, потом Дёмин, потом Зуев (мёртвый), потом постепенно остальные.

Сейчас в апреле сорок четвёртого посчитал.

Живые ближние: Огурцов рядом, Тарасов где‑то на марше с Дёминым в одном фронте, Бережной командир корпуса, Иваньковский командир дивизии, Корнилов командир полка, Гаранин командир дивизии, Шмыгалёв командующий армией. Семь человек.

Дёмин из активных временно выпал, но живой. Это восемь.

Мёртвые ближние из тетради: Капустин, Рябов, Зуев, Кулик, Безуглов, Кудрявцев (если считать его, он был мой через час разговора), Шукшин. Семь. Плюс ещё около двадцати других, кто был ближе, чем «общий счёт», но менее центральный. Тарасов чуть не попал в этот список под Курском, но обошлось.

Всего тридцать ближних мёртвых и восемь живых.

Это было соотношение, которое я раньше не подсчитывал. Я держал в голове общий счёт, но не разделял на живых и мёртвых.

Восемь живых.

Я подумал, что моя задача на оставшийся год, помимо метода и дивизий и оперативной работы у Конева, теперь и эта. Удержать живых до конца. Не уверен, что получится, но это стало моей внутренней задачей. С момента, когда Дёмин вышел из активного боя живым.

– Сёма.

– Я.

– Я считал.

– Что.

– Живых и мёртвых из ближних.

– Сколько живых.

– Восемь, с Дёминым.

– Кого мне считать.

– Огурцов, Дёмин, Тарасов, Бережной, Иваньковский, Корнилов, Гаранин, Шмыгалёв.

– Восемь.

– Восемь.

– Это много.

– Это много.

– Это значит, что ты не один.

– Знаю.

– Часто забываешь.

– Знаю.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Я.

– Ты сейчас выкатил длинный список. Это значит, что ты задумался о людях по‑новому.

– Видимо, да.

– Это хорошо.

– Хорошо.

– Раньше ты считал имена в тетради. Сейчас считаешь живых вокруг.

– Это разное.

– Это разное.

Помолчали.

– Сёма.

– Я.

– Тебя в этот список я не включил, потому что ты не в нём.

– А в чём.

– В отдельном. Ты не «ближний». Ты «свой».

– Это разное.

– Это разное.

– Хорошо.

– Хорошо.

По пути в Дарницу я решил заехать к Иваньковскому.

Это было крюком километров в шестьдесят, но крюк я мог себе позволить. Иваньковский стоял на новом рубеже, западнее, у самой молдавской границы. Я не видел его с марта, когда мы вместе записывали имена.

Огурцов не возражал. Игнатов завернул.

Иваньковского я нашёл в его штабе, в селе с непроизносимым названием. Он встретил во дворе. Подтянутый, в чистой гимнастёрке, лицо ровное. Не такой, как в марте.

– Серёжа.

– Иваньковский.

– Что у тебя.

– Дёмин ранен. Тяжело, но выйдет. Я заехал по дороге обратно.

– Хорошо.

– Как ты.

Он посмотрел на меня.

– Не пью.

– Я вижу.

– Сплю плохо, но без водки.

– Это лучше.

– Лучше.

– Имена записываешь?

– У меня свой блокнот теперь. Я тебя в марте слушал, потом завёл.

– Сколько.

– Около ста двадцати.

– Это твои или общие.

– Только мои. Кого помню в лицо.

– Это правильно.

– Я и не подозревал, что сто двадцать.

– Когда начинаешь записывать, всегда оказывается больше, чем казалось в памяти.

– Точно.

Мы зашли в штабную избу. На столе карта операции, очередной этап. Иваньковский показал.

– Идём дальше на запад. К Дунаю.

– Понимаю.

– Серёж.

– Я.

– Скажи мне одно.

– Слушаю.

– Когда мы кончим.

– Я думаю, к лету или осени сорок пятого.

– Это год.

– Это год.

– А Берлин.

– Берлин примерно в это же время. Или весной сорок пятого.

– Не в мае сорок четвёртого.

– Не в мае.

Иваньковский кивнул. Не удивился.

– Ты раньше говорил «май сорок четвёртого». Я слышал.

– Я отпустил эту дату.

– Когда отпустил.

– Зимой. Постепенно.

– Это правильно.

– Знаю.

Помолчали.

– Иваньковский.

– Да.

– Я в марте у тебя три дня записывал. Сейчас один час. Это другой режим.

– Знаю.

– Тебе нужно?

– Иногда нужно. Сейчас нет. Сейчас сам справляюсь.

– Хорошо.

– Когда понадобится, телеграфирую.

– Телеграфируй.

Я смотрел на него. Иваньковский за месяц изменился. Не «выздоровел» – это слово не подходило. Просто встал на свою колею. Колея была тяжёлая, но он её держал.

– Иваньковский.

– Да.

– Я рад, что ты в порядке.

– Я рад, что ты заехал.

– Не за что.

Он улыбнулся коротко.

– Серёж. Ещё одно.

– Да.

– Я тебе кое‑что покажу. Не сейчас, когда увидимся в следующий раз.

– Что.

– Не скажу. Это будет дольше после войны.

– Я подожду.

– Подожди.

Я не спросил больше. Иваньковский редко обещал «покажу потом», а если обещал, всегда показывал. Что это будет, я не знал, но узнаю.

Мы вышли. Иваньковский постоял у машины.

– Береги Дёмина.

– Буду.

– И себя.

– Постараюсь.

– До встречи.

– До встречи.

Мы тронулись.

– Сёма.

– Я.

– Иваньковский в порядке.

– В порядке.

– Это твой счёт удержанных?

– В моём счёте он живой.

– Это и важно.

– Это и важно.

В Дарницу мы прибыли двадцать пятого апреля.

Конев был в штабе. Я доложил по Дёмину коротко.

– Тяжёлое ранение в грудь и плечо. Через неделю переведут в Винницу, потом в Москву. Скоробогатов из санбата делает рекомендацию.

– Хорошо.

– Конев.

– Да.

– Я хочу одно попросить.

– Слушаю.

– Когда Дёмина будут переводить в Москву, если можно, по линии фронта проследить, что в хорошем госпитале.

– Я обеспечу.

– Спасибо.

– Не за что.

Конев помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Дёмин с вами давно.

– С июля сорок первого.

– Это три года почти.

– Три года.

– Я понимаю.

Я кивнул.

– Конев.

– Да.

– Что в обстановке.

– Группа фронтов выходит на молдавскую границу. Дальше операционная пауза, перегруппировка. Готовимся к лету.

– К лету большое.

– К лету очень большое. Я в Москву еду на следующей неделе, на совещание у товарища Сталина по летним операциям.

– Понимаю.

– Вас оставляю с Калюжным. Ничего нового не будет, обычная штабная работа.

– Так точно.

– Десятого мая я вернусь, тогда продолжим.

– Так точно.

Я вышел.

В коридоре стояла моя жизнь следующего месяца. Тихая работа в штабе, пока Конев в Москве. Дёмин выздоравливает в Виннице. Полина получает мои письма. Тарасов где‑то на марше. Бережной где‑то на марше. Все остальные на своих местах.

Это был апрель сорок четвёртого. До Берлина оставалось тринадцать месяцев. До конца войны, по моим прикидкам, год.

Май маячил впереди как первая из этих двенадцати месяцев. Мой старый ориентир, «май сорок четвёртого», был на пороге. И я знал, что Берлина в мае не будет.

Сёма мне это сказал в марте у могилы Шукшина: «ты дотащил, докуда смог. Это уже много». Я тогда отмахнулся. Сейчас, в апреле, начинал принимать.

Я не успел.

Но дотащил, докуда смог.

Это разное.

Огурцов в нашем бараке развешивал свою постиранную гимнастёрку.

– Сёма.

– Я.

– Май начинается через неделю.

– Через неделю.

– Я думаю, что в этом мае Берлина не будет.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж.

– Я.

– Я об этом подумал ещё в декабре.

– Когда.

– Когда ты на новогодней ночи у Иваньковского сказал «год, может полтора». Я тогда понял, что май сорок четвёртого ты сам уже отпустил.

– Я тогда сам не до конца понял.

– Я понял.

– И ничего не сказал.

– Зачем. Тебе надо было самому.

Я смотрел на него.

– Сёма.

– Я.

– Я тебе должен.

– Чем должен.

– Ты на войне за мной несёшь больше, чем я за тобой. Я в апреле сорок третьего обещал, что доведу до Берлина. Берлин будет на год позже.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Я.

– Я считаю по‑другому.

– Как.

– Ты обещал довести до Берлина. Год раньше или год позже неважно. Главное, что довести. Это ты делаешь. Я не считаю долг.

– Это твоё великодушие.

– Это моё знание тебя.

Я кивнул.

– Спасибо.

– Не за что.

Огурцов закончил с гимнастёркой, сел на свою койку, закурил.

Я лёг на свою. Смотрел в потолок. На потолке тени от лампы, дрожали.

В Москве сейчас Полина получает мою телеграмму. В Виннице через неделю будет Дёмин. В Молдавии где‑то Тарасов и Бережной выходят к новым рубежам. В штабе фронта Калюжный заканчивает дневной отчёт. Конев готовится к Москве.

Восемь живых ближних. Это много.

Мне на сегодня хватит.

Завтра подумаю дальше.

Глава 5

Май начался тихо.

Это была странная тишина. На фронте – оперативная пауза, дивизии стояли на молдавских и украинских рубежах, отдыхали и пополнялись. В Москве – Конев на совещании у Сталина, готовили летнюю операцию. В нашем штабе фронта в Дарнице – Калюжный держал дела, я ему помогал.

И я ждал.

Не события. Даты. Я ждал свою собственную дату, которую сам себе поставил в декабре сорок первого. Май сорок четвёртого. Берлин.

Я знал, что Берлина не будет. Я знал это с декабря сорок третьего, когда Иваньковскому впервые сказал «год, может полтора». С декабря сорок третьего по апрель сорок четвёртого я постепенно отпускал эту дату, отпускал кусками. К концу апреля я думал, что отпустил.

Но в начале мая оказалось, что не до конца.

Я просыпался утром, и в голове было «май». И эта тишина в штабе. И понимание, что в Берлине сейчас работают немецкие чиновники, в магазинах что‑то продают, в школах учат, и никто из них не предполагает, что я когда‑то в декабре сорок первого сказал себе «в этом мае мы их закроем». Они живут себе.

Я ходил по штабу, делал работу, и в голове это шло параллельно. Не «горе». А, может, и горе, но какое‑то рабочее. Без слёз. Просто фоновый шум.

Огурцов это видел.

Третьего мая он сказал:

– Серёж.

– Я.

– Ты подавлен.

– Не подавлен.

– Подавлен. Я вижу. Ты три дня молчишь больше обычного.

– Думаю.

– О чём.

Я смотрел на него. Огурцов спрашивал прямо. Это бывало у него редко. Если спрашивал, значит, считал, что мне самому полезно проговорить.

– Сёма. О мае.

– О сорок четвёртом?

– О том, который сейчас.

– Май сорок четвёртого ты отпустил в декабре.

– Я думал, что отпустил.

– А оказалось?

– А оказалось, что не до конца.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Я.

– Я хочу одну вещь сказать.

– Слушаю.

– Ты в декабре сорок первого сказал «к маю сорок четвёртого». Это было в новогоднюю ночь у Клина. Я помню.

– Помнишь точно.

– Точно. Ты сказал нам, потом мы выпили за это, потом ты сказал что‑то про двенадцать месяцев.

– Двенадцать раз по двенадцать. Тридцать шесть.

– Тридцать шесть. Я не понял, но запомнил.

– Это была моя арифметика. Двенадцать месяцев – год. Тридцать шесть месяцев – три года. С июня сорок первого ровно три года к маю сорок четвёртого.

– Сейчас сколько прошло.

– Тридцать пять.

– Тридцать пять и сколько осталось.

– До конца войны? Двенадцать. Может, тринадцать. Может, четырнадцать.

– То есть всего сорок семь.

– Сорок семь.

– Это на одиннадцать больше, чем ты говорил.

– На одиннадцать.

– Серёж.

– Я.

– Одиннадцать месяцев из сорока семи это много или мало?

Я думал.

– По арифметике двадцать три процента.

– Это много.

– Это много.

– А по жизни.

– По жизни не знаю.

– Я скажу тебе по жизни.

– Слушаю.

– По жизни это мало. Потому что главное в этой работе не «когда», а «дойдём». Дойдём – значит, выполнили. Не дойдём – значит, нет. На одиннадцать месяцев позже это всё равно «дойдём». Это та же категория.

Я смотрел на него.

– Сёма.

– Я.

– Ты эту мысль готовил.

– Готовил.

– Когда.

– Последние две недели. Я видел, что у тебя май в голове. Думал, что сказать.

– И придумал.

– Придумал.

– Хорошо.

Помолчали.

– Сёма.

– Я.

– Это меня не сразу отпустит.

– Знаю. Я не для «сразу». Я для того, чтобы было сказано.

– Хорошо.

– Будешь думать дальше. Сам.

– Буду.

Я думал дальше.

Думал, что май – это не только моя личная дата. Это объективная точка во времени, в которой мы все находимся. Я в этой точке думал так, как думал. Дёмин в это время выздоравливал в Виннице. Тарасов где‑то на марше под Бухарестом. Бережной командовал корпусом на втором Белорусском.

Шмыгалёв в Молдавии. Иваньковский на западной границе. Корнилов и Гаранин в дивизиях. Все они в этом самом мае сорок четвёртого года живут какую‑то свою жизнь, и никто из них, наверное, не думает «май, Берлин, не вышло». У них в голове другое. У каждого своё.

Это значит, что мой счёт по «маю сорок четвёртого» был моим личным счётом. Не их.

Это была важная мысль.

Если счёт мой, то и отпускать его мне. И моя задача не в том, чтобы внешне всё совпало с моей внутренней арифметикой, а в том, чтобы то, что я мог, я сделал.

Я мог. Сделал.

Сделал не на десять процентов больше, чем должен был, не на пятьдесят. Сделал по своей мере.

Это было, может быть, главное, что я понял за весь май сорок четвёртого.

Огурцов это видел и не комментировал.

Десятого мая Конев вернулся из Москвы.

Я зашёл к нему утром, как обычно. Он принял меня в своём кабинете. Лицо у него было – не уставшее, а сосредоточенное. У него такое бывало, когда впереди было большое дело.

– Подполковник.

– Так точно.

– У меня известие.

– Слушаю.

– В Москве на совещании было решено по летним операциям. На центральном направлении – главный удар. Белоруссия. Жуков и Василевский будут координировать. Конев на втором плане, поддерживает с юга.

– Понимаю.

– Я получил указание. Меня переводят в Москву на месяц, потом возвращаюсь сюда. Здесь будет Калюжный, фронт переходит на оборону до начала операции.

– Понятно.

– Но это не главное.

– Слушаю.

– Жуков попросил вас.

Я молчал.

– Куда.

– К себе. На первый Белорусский фронт. На главное направление.

– Когда.

– С пятнадцатого мая. Через четыре дня.

– Понятно.

Конев смотрел на меня.

– Ларин.

– Да.

– Я бы вас оставил. У меня вы – рабочая сила, к которой я привык. Но Жуков просит лично.

– Я понимаю.

– Это его прежнее намерение, я думаю. Декабрь сорок третьего, когда он с вами говорил.

– Видимо.

– Тогда обещал «после войны вернёмся». Сейчас вернулся раньше.

– Раньше.

Конев помолчал.

– Подполковник.

– Да.

– Я не буду много говорить. Скажу только. Спасибо вам.

– Не за что.

– За что. У меня дивизии в группе теперь думают. С декабря сорок третьего я это вижу. До этого думали меньше.

– Это работа.

– Это ваша работа.

– Это общая работа.

– Хорошо. Общая.

Я смотрел на него.

– Конев.

– Да.

– У меня к вам последняя просьба.

– Слушаю.

– Когда Дёмина перевозят в Москву, я бы хотел, чтобы это было через ваши каналы. Не через мои новые у Жукова.

– Почему.

– Потому что ваши проверены. Я знаю, как работают. Я не уверен ещё, как будут работать у Жукова.

– Понимаю.

– И ещё. Я к Дёмину в Москве заеду в первые недели работы у Жукова. Если вы спросите Жукова от себя, он, скорее всего, пропустит. Если я попрошу сам, может быть сложнее.

– Я попрошу. Сразу.

– Спасибо.

– Не за что.

Конев помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Я слышал, у вас живые ближние есть в нашем фронте.

– Восемь.

– Восемь.

– Из тридцати восьми всего.

– Это много мёртвых.

– Это много.

– И живых – тоже много.

– Тоже много.

– Хорошо.

Конев встал. Подошёл к окну, постоял.

– Подполковник.

– Да.

– Скажу одну вещь. Личную. Без свидетелей.

– Слушаю.

– Я с вами полтора года работал. Это много. У меня раньше из «моих личных» инструкторов было двое. Один умер ещё до войны, второй пропал в сорок втором. Вы третий.

Я молчал.

– Я не сентиментален, вы знаете. Но скажу – мне будет вас не хватать.

– Конев.

– Да.

– Я тоже без сентиментальности. Мне будет вас не хватать.

– Хорошо.

– И – я к вам ещё буду заезжать. По линии у Жукова. Не «гостем», а по делу. Жуков не возражает заездам командиров его фронта в южные фронты. Это нормальная практика.

– Я знаю. Заезжайте.

– Заеду.

– Хорошо.

Я козырнул. Пошёл к двери.

– Ларин.

Я остановился.

– Да.

– Огурцов с вами.

– Со мной.

– У Зыкина к нему просьба будет через час.

– Какая.

– Зыкин сам скажет.

– Хорошо.

Я вышел.

В коридоре стоял Зыкин у своего стола.

– Подполковник.

– Зыкин.

– Слышали.

– Слышал. С пятнадцатого мая к Жукову.

– Я знаю. Сам шифровку принимал.

– У вас просьба к Огурцову.

– Да.

– Какая.

– Хочу с ним проститься нормально.

Я смотрел на Зыкина.

– Зыкин.

– Да.

– Это серьёзная просьба.

– Серьёзная.

– Огурцов с вами полтора года через коридор.

– Это много.

– Это много.

– Я сегодня вечером скажу ему. Он зайдёт к вам.

– Хорошо.

– Зыкин.

– Да.

– Я тоже хочу.

– С кем.

– С вами.

Зыкин помолчал.

– Подполковник.

– Подполковник.

– У меня сегодня в семь вечера ужин в столовой. Один. Если придёте, поужинаем.

– Приду.

– Хорошо.

В семь вечера я пришёл в столовую.

Зыкин уже сидел, ждал. Перед ним каша, хлеб, чай. Передо мной поставили то же самое. Столовая была почти пустая – командующий уехал в Москву по дальним делам, штаб работал на пониженных оборотах.

– Зыкин.

– Подполковник.

– Я хочу сказать спасибо.

– За что.

– За всё, что вы делали полтора года. Не «как адъютант командующего», а лично.

– Я не делал ничего лично.

– Делали. Вы передавали в обе стороны то, что нельзя было передать по службе. Вы сказали Коневу про мать Огурцова. Вы сказали мне про сына Конева. Это не «работа адъютанта».

Зыкин помолчал.

– Подполковник.

– Да.

– Это была моя работа. Просто моя личная.

– Тогда – спасибо за личную работу.

– Не за что.

Мы ели некоторое время молча. Каша была неплохая – в штабе фронта кормили чище, чем в дивизиях.

– Зыкин.

– Да.

– Расскажите про себя.

– Что.

– Что захотите. Я о вас полтора года практически ничего не знал, кроме «семья в Пятинах под Калугой, целая».

– Это и есть основное.

– Я знаю. Но есть, наверное, остальное.

Зыкин подумал.

– Подполковник. Я был учитель.

– Учитель.

– До армии. В сельской школе, в Пятинах. Преподавал арифметику и русский. Шесть лет, с тридцать четвёртого по сороковой. Потом призвали, и я в учительство больше не вернулся.

– Не вернулись или не успели.

– Не успел. Может, не вернусь и после.

– Почему.

– Потому что после Конева – учительство кажется мелким. Я к этой работе привык, мне в ней удобно. После войны Конев меня к себе зовёт, говорит «возьму к себе ординарцем уже не в штабе, а в Москве, в Минобороны». Я пока не решил.

– Это серьёзное предложение.

– Серьёзное. Полковничье звание в перспективе. Это много для учителя из деревни.

– А вы хотите.

– Я не знаю.

Я кивнул.

– Зыкин.

– Да.

– Я тоже не знаю.

– Что не знаете.

– Что буду делать после войны. У меня Жуков в декабре сказал «после войны вернёмся». Сейчас вернулся раньше, но не про «после». Сейчас просто перевёл к себе.

– А когда «после»?

– Не знаю. Может, ещё раз спросит, может, нет.

– Подполковник.

– Да.

– Если спросит, что ответите.

– Не знаю.

– Это нормальный ответ.

– Это нормальный ответ.

Зыкин съел ещё пару ложек, потом сказал:

– Подполковник. Я скажу одну вещь.

– Слушаю.

– Я думал о вас много за эти полтора года. Думал, кто вы.

– И?

– И решил не думать.

– Почему.

– Потому что неважно. У вас работает то, что у вас работает. От кого оно у вас, от природы или от чего‑то другого, не моё дело. Я этим решением освободил голову.

– Это разумно.

– Это нормально. У меня в учительстве то же самое было. Не каждый ребёнок поддаётся объяснению, как у него учится. Некоторые просто учатся, и всё. Это не «талант» в книжном смысле, это просто отдельное устройство головы. Я их учил, не разбирая.

– И со мной.

– И с вами. Я вас «учил» в смысле, я с вами работал по своей линии. Передавал в обе стороны. Это была моя версия.

– Спасибо, Зыкин.

– Не за что.

Доели. Зыкин сложил ложку.

– Подполковник.

– Да.

– У меня к вам последняя просьба.

– Слушаю.

– Если в Москве пересечётесь с Жуковым лично, спросите его про меня. Я хотел бы знать, видит он у себя меня или нет. Конев меня к себе зовёт, как я сказал. Я бы пошёл, но если бы Жуков предложил, может, выбрал бы Жукова. Это короткий путь к Москве.

– Я спрошу.

– Не настойчиво. Просто прокиньте слово.