Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 44 страниц)

Небольшой счёт за десять дней.

Я думал: что будет дальше. Новый лес, новые дороги, новые засады. Где-то к осени – выход к регулярным частям, если повезёт. Или – остаться в лесу до зимы. Или что-то третье.

Неизвестно.

Первый раз за всё время я поймал себя на том, что не знаю точно, что будет. Не в глобальном смысле – глобально я знал: Москва выстоит, Сталинград переломит, Курск закрепит. Но вот это – что будет с этими сорока восемью людьми, с этим отрядом в этом лесу – этого я не знал.

Это было странное чувство.

Не плохое. Просто – живое.

Я закрыл глаза.

Глава 11

Своих мы нашли на двадцать третий день.

Не вышли – именно нашли: наткнулись в лесу на разведчиков отдельного стрелкового батальона, которые сами искали хоть кого-нибудь своих в этом лесу. Два молодых бойца, перепуганных, с трёхлинейками наперевес – увидели нас и чуть не открыли огонь.

Огурцов среагировал раньше:

– Свои! – крикнул он. – Не стрелять, мать вашу!

Они не выстрелили. Стояли, смотрели на колонну, которая выходила из леса – пятьдесят один человек, потому что к нам за две недели в пуще прибилось ещё трое. Смотрели с тем выражением, с которым смотрят на то, чего не ожидали.

– Сколько вас? – спросил один.

– Пятьдесят один, – сказал Огурцов.

– Вы откуда?

– Из пущи. А вы куда?

– К Смоленску, – сказал боец. – Там наши.

Смоленск.

Я стоял и слушал, и думал: Смоленское сражение. Июль-сентябрь сорок первого. Самое длинное и кровопролитное сражение начального периода. Немцы возьмут город – но потеряют при этом больше, чем планировали, и это задержит их на семь недель. Эти семь недель спасут Москву.

Я знал это в цифрах и датах.

Сейчас мне предстояло узнать это иначе.

Батальон стоял в лесу восточнее Смоленска – отрезанный, без связи со штабом дивизии, но живой и вооружённый. Командовал майор Рудаков – невысокий, быстрый, с лицом человека, который давно перешёл ту черту, за которой удивляться нечему.

Он вышел навстречу, когда нас привели.

Посмотрел на Капустина. Потом на меня. Потом на людей.

– Сколько? – спросил он.

– Пятьдесят один, – сказал Капустин. – Тридцать четыре моих, остальные – разные части.

– Оружие?

– Трёхлинейки, три ППД, немецкий пулемёт MG-34, MP-38, карабины трофейные.

– Боеприпасы?

– Достаточно.

Рудаков поднял взгляд на Капустина – «достаточно» это не военный ответ.

– Сколько в цифрах?

– По сорок патронов на ствол, – сказал я.

Рудаков посмотрел на меня.

– Это кто?

– Ефрейтор Ларин, – сказал Капустин. – Командир первого отделения.

– Ефрейтор знает расход боеприпасов?

– Этот – знает, – сказал Капустин без интонации.

Рудаков смотрел на меня секунду. Потом кивнул – принял как данность, не стал разбирать.

– Хорошо, – сказал он. – Становитесь. Места хватит.

Батальон Рудакова – около трёхсот человек, когда-то было четыреста с лишним. Потеряли в первые дни, потом при отходе. Держались в лесу уже неделю, ждали приказа или возможности выйти к своим.

Я осмотрелся за первый вечер.

Хорошее: дисциплина есть, оружие в порядке, командиры на местах. Рудаков управляет – жёстко, без сентиментальности, но справедливо.

Плохое: разведки почти нет. Рудаков не знал, что происходит в радиусе пяти километров. Ходили редко, осторожно, возвращались с минимумом информации. Это значило – батальон стоял вслепую.

Я подошёл к Капустину после ужина.

– Нам нужно поговорить с Рудаковым.

– О чём?

– О разведке. Он не знает, что вокруг.

Капустин помолчал.

– Ты хочешь предложить ему разведку?

– Хочу предложить выйти на позиции немцев и посмотреть, что там. Это нужно сделать до того, как они нас найдут.

– Мы только пришли.

– Именно поэтому и надо, – сказал я. – Пока нас не знают и не ищут – можно ходить. Потом – сложнее.

Капустин думал.

– Хорошо, – сказал он. – Я поговорю.

Рудаков слушал коротко. Капустин излагал – я стоял рядом, молчал. Рудаков смотрел на карту – у него была нормальная карта, армейская, с масштабом один к пятидесяти тысячам.

– Кто пойдёт? – спросил он.

– Ларин, – сказал Капустин.

– Ефрейтор?

– Ефрейтор.

Рудаков поднял взгляд на меня.

– Ты ходил в разведку?

– Ходил, – сказал я.

– Где?

– В пуще. Двадцать три дня.

– Один?

– С напарником. Иногда с третьим.

Он смотрел на меня с тем профессиональным взглядом, которым смотрят люди, умеющие оценивать быстро.

– Задание: выяснить расположение немецких позиций вот здесь и вот здесь, – он показал на карте два района. – Силы, вооружение, маршруты снабжения. Срок – двое суток.

– Принято, – сказал я.

– Если не вернёшься через двое суток – считаем потерянным.

– Понял.

– Вопросы?

– Один, – сказал я. – Мне нужна эта карта на двое суток.

Рудаков посмотрел на карту. Потом на меня.

– Это единственная нормальная карта в батальоне.

– Знаю, – сказал я. – Поэтому прошу – понимаю ценность.

Пауза.

– Перерисуй нужный участок, – сказал он. – Карту не отдам.

– Хорошо.

Я перерисовал за двадцать минут – нужный квадрат, с рельефом, дорогами, отметками высот. Рудаков смотрел, как я рисую. Не мешал.

Когда я закончил, он сказал:

– Ты хорошо рисуешь карты.

– Стараюсь.

– Где научился?

– Читал, – сказал я.

Он посмотрел на Капустина. Капустин не изменился в лице.

– Понятно, – сказал Рудаков без иронии. – Иди.

Мы вышли ночью – я и Огурцов. Петров Коля попросился третьим. Я подумал и взял – он уже умел ходить тихо, умел ждать, умел не двигаться когда надо.

Шли на запад – туда, где по логике должны были стоять немецкие передовые позиции.

Нашли их на рассвете.

Позиция у деревни – я видел её с холма через лес. Немцы стояли грамотно: пулемётные гнёзда на высотках, окопы полного профиля, колючая проволока по периметру. Два орудия – семидесятипятимиллиметровые, я опознал по силуэту. Миномёты – видел три расчёта.

Я лежал и считал. Огурцов лежал рядом, смотрел.

– Сколько народу, думаешь? – спросил он тихо.

– Рота, может полторы, – сказал я. – Плюс артиллерия. Усиленная позиция.

– Зачем им здесь так много?

– Прикрывают дорогу, – сказал я. – Вон та дорога – она на Смоленск. Это опорный пункт.

– Наши её хотят перекрыть?

– Хотели бы, – сказал я. – Но пока не могут.

Мы лежали ещё два часа. Я запоминал – расположение позиций, маршруты патрулей, смену часовых. Это была не просто разведка – это была работа, которую я умел делать хорошо: видеть систему в наборе деталей.

Потом – второй район. Там оказалось проще: небольшой заслон, человек сорок, временные позиции. Они собирались уходить – сворачивали полевую кухню, грузили в машины. Куда – непонятно, но явно меняли дислокацию.

К вечеру первых суток у меня было то, что просил Рудаков.

Вернулись на следующий день к полудню. Рудаков принял сразу – ждал.

Я докладывал по схеме, которую нарисовал прямо в лесу на листе из тетради. Рудаков смотрел, не перебивал. Рядом стоял его начальник штаба – капитан Воронов, молчаливый, с карандашом в руке.

– Орудия вот здесь и вот здесь, – говорил я. – Пулемётные гнёзда – здесь, здесь и здесь. Проволока по периметру, но с севера – разрыв метров десять, там они сами ходят. Патруль – каждые сорок минут, двое, маршрут вот этот.

– Слабое место? – спросил Рудаков.

– Северный фланг, – сказал я. – Там лес подходит близко, разрыв в проволоке, пулемёт смотрит на восток. С севера – мёртвая зона метров тридцать.

– Тридцать метров мёртвой зоны.

– Тридцать, – подтвердил я. – Если подойти ночью, между патрулями – можно снять пулемётное гнездо раньше, чем они поймут.

Рудаков смотрел на схему долго.

– Ты предлагаешь атаку?

– Предлагаю ночной налёт на пулемётную точку, – сказал я. – Не атаку позиции – это другое. Точечный удар: снять пулемёт, уйти. Они потеряют пулемёт и не поймут откуда.

– Зачем?

– Потому что этот пулемёт перекрывает дорогу к деревне, – сказал я. – Если его нет – у вас открывается проход. Можно выйти из леса в сторону Смоленска.

Рудаков поднял взгляд.

– Нам приказано держать позицию в лесу.

– Знаю, – сказал я. – Но если немцы начнут прочёску – в лесу вы будете заперты. Нужен запасной выход.

Рудаков смотрел на меня. Долго, без выражения.

– Ты ефрейтор, – сказал он наконец.

– Так точно.

– Говоришь как командир полка.

Я промолчал.

– Воронов, – сказал Рудаков не оборачиваясь.

– Я, – отозвался капитан.

– Что думаешь?

Воронов смотрел на схему. Карандаш в руке не двигался.

– Логично, – сказал он. – Если данные разведки верны.

– Верны, – сказал я.

– Ты уверен?

– Лежал там шесть часов, – сказал я. – Считал смены патруля трижды. Один раз – ошибка, два раза – случайность, три раза – закономерность.

Воронов посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не ожидал – не скептицизм, а интерес. Профессиональный, чистый.

– Где ты служил раньше? – спросил он.

– Нигде, – сказал я. – Это первая служба.

– Первая, – повторил он без интонации.

– Так точно.

Рудаков закрыл разговор:

– Думаю до вечера. Свободен, ефрейтор.

Вечером пришёл Зуев.

Он провёл эти двое суток в батальоне – разговаривал с людьми, как всегда. Но сейчас лицо у него было другим – не рабочим, а задумчивым.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Я поговорил с бойцами Рудакова. Про то, что было до.

– И?

– Они из-под Минска, – сказал он. – Они видели первые дни. – Он помолчал. – Там было очень плохо.

– Знаю.

– Они рассказывают – люди бежали, бросали оружие. Командиры исчезали. – Он смотрел на огонь. – Один говорит – видел, как полковник снял петлицы и пошёл в сторону немцев.

Я молчал.

– Вы не удивляетесь, – заметил Зуев.

– Нет.

– Почему?

– Потому что когда система рушится быстро – люди реагируют по-разному, – сказал я. – Большинство держатся. Некоторые – нет. Это не трусость только, это ещё и растерянность. Когда не понимаешь, что происходит – трудно держаться.

– Вы понимали, что происходит?

– С первого дня, – сказал я.

– Как?

Я думал, что ответить. Правда: потому что знал. Неправда: потому что логика.

– Потому что смотрел на факты и складывал их, – сказал я. – Немцы идут быстро, наши отступают. Это значит – надо уходить от дорог и думать о том, что будет через неделю, а не сегодня.

Зуев слушал.

– Вы думаете через неделю, – сказал он. – Большинство людей – только сегодня.

– Это не достоинство, – сказал я. – Это просто – как устроена голова.

– Нет, – сказал он. – Это достоинство. – Он помолчал. – Я думал о вас эти двое суток.

– И что надумали?

– Что у вас есть ответы, которых вы не даёте, – сказал он. – И что у меня нет способа их получить. – Пауза. – И что это, возможно, правильно.

Я посмотрел на него.

– Почему правильно?

– Потому что человек имеет право на то, что его. – Он говорил медленно, как будто формулировал для себя. – Я политрук. Моя работа – люди, их убеждения, их состояние. Но не их тайны. Тайны – это другое.

– Зуев, – сказал я.

– Да?

– Вы хороший политрук.

Он смотрел на меня – с удивлением. Искренним.

– Почему вы так говорите?

– Потому что вы только что провели границу между своим делом и чужим, – сказал я. – Это редкое качество для любой должности.

Он думал.

– Я запишу это в блокнот, – сказал он наконец. – Что вы так думаете.

– Зачем?

– Для отчёта, – сказал он. – Когда выйдем к своим.

– Там будет странный отчёт, – сказал я.

– Там будет честный отчёт, – поправил он.

Рудаков принял решение к ночи.

Налёт – да. Группа – десять человек. Командир группы – Ларин.

Это последнее я услышал и поднял взгляд на Рудакова.

– Я?

– Ты, – сказал Рудаков. – Ты разрабатывал. Ты знаешь позицию. Кому ещё?

– Есть командиры.

– Командиры нужны мне здесь, – сказал он. – Ты пойдёшь. Вопросы?

– Нет, – сказал я.

– Люди – твои и трое от меня. Кого хочешь из моих – скажи Воронову.

Я сказал Воронову. Он выделил троих – проверенных, из тех, что уже были в вылазках. Хорошие люди, я убедился за час разговора.

Группа: я, Огурцов, Петров Коля, Деревянко – и трое от Рудакова: Мельник, Сашко, Тищенко. Семь человек – я прибавил ещё двоих, получилось девять. Десятого Рудаков дал сам – сержанта Горобца, молчаливого украинца с наганом и ножом на поясе.

Десять человек. Ночной налёт на пулемётную точку.

Вышли в полночь.

Лес в полночь – это не то, что лес днём. Это пространство без ориентиров, где каждый шаг это решение. Я шёл по памяти – помнил маршрут по двум дням наблюдения: этот дуб, этот овраг, эта поляна. Память работала хорошо.

Огурцов шёл вторым, держал дистанцию три метра – правило, которое я ввёл ещё в пуще: не ближе трёх и не дальше десяти. Ближе – одна мина кладёт двоих. Дальше – теряешь человека в темноте.

До позиции – четыре километра. Шли два с половиной часа: медленно, с остановками, я прослушивал лес каждые двадцать минут.

Встали у края леса в три ночи.

Впереди – поле метров двести. За полем – немецкие позиции, тёмные, тихие. Пулемётное гнездо – вон там, на небольшом бугре. Я видел его силуэт – угловатый, неестественный для поля.

Патруль прошёл в три пятнадцать – двое, фонарик прыгал. Я засёк время.

– Сорок минут, – сказал я тихо.

– До следующего, – уточнил Огурцов.

– Да. Нам нужно двадцать – дойти, сделать, уйти. Остаток – запас.

– Запас маленький.

– Хватит.

Огурцов помолчал.

– Ладно, – сказал он.

Мы ждали ещё пятнадцать минут – дать патрулю отойти подальше. Потом я поднял руку: вперёд.

Поле мы шли медленно – не перебежкой, а пригнувшись, равномерно, без резких движений. Трава по колено – хорошо, скрывает ноги. Луны нет – хорошо, темно.

Разрыв в проволоке нашёл точно – помнил откуда смотрел. Метр с небольшим, края прижаты к земле – немцы сами ходили здесь. Я прошёл первым – осторожно, не задев проволоку. За мной – Огурцов, Горобец, Деревянко.

Пулемётное гнездо было в двадцати метрах.

Я видел двух человек – один сидел за щитком пулемёта, другой лежал рядом, спал. Спящий – плохо: он неуправляем, может среагировать неожиданно.

Я показал Огурцову – спящий его. Горобцу – тот, что за пулемётом.

Считал до трёх в голове.

Три.

Это заняло меньше времени, чем прошло с тех пор.

Пулемёт – MG-34, хороший. Я снял его с треноги – тяжёлый, но унести можно. Огурцов взял коробку с лентой. Горобец забрал карабины.

– Уходим.

Обратно через поле – быстрее, уже не так осторожно, потому что времени меньше. Я считал: ушли семь минут назад, патруль через тридцать три. Успеваем.

Успели.

Лес принял нас обратно – темнота, запах хвои, тишина.

Петров Коля, который ждал у края с тремя другими, увидел нас – выдохнул. Я видел, как он выдыхал, и понял: он не показывал, что нервничает, но нервничал.

– Всё? – спросил он.

– Всё, – сказал я. – Идём.

Рудаков ждал.

Когда я доложил – коротко, без деталей – он смотрел на пулемёт, который Мельник положил перед ним на землю.

– Чисто?

– Чисто, – сказал я.

– Потери?

– Нет.

Он помолчал.

– Воронов, – позвал он.

– Я, – отозвался капитан из темноты.

– Оформи представление. Ларин Сергей Иванович, ефрейтор. За успешно проведённую разведку и ночной налёт на огневую точку противника. Медаль «За отвагу» и представление к младшему сержанту.

Я стоял и слушал.

– Кроме того, – продолжал Рудаков, не меняя тона, – запиши в журнал: ефрейтор Ларин назначается командиром разведывательного отделения батальона.

Воронов что-то писал в темноте.

– Это официально? – спросил я.

– Официально, – сказал Рудаков. – Вопросы?

– Один, – сказал я.

– Говори.

– Тот проход на севере, который освободился, – сказал я. – Нужно им воспользоваться завтра. До того, как немцы поставят новый пулемёт.

Рудаков смотрел на меня секунду.

– Завтра с утра выдвигаемся, – сказал он. – Ты пойдёшь авангардом.

– Принято.

– Иди спать, ефрейтор.

Я пошёл.

Огурцов нагнал меня через десять шагов.

– Слышал? – сказал он.

– Слышал.

– Медаль.

– Медаль, – согласился я.

– За отвагу, – сказал он. – Это хорошая медаль.

– Хорошая.

– Первая?

– Первая, – сказал я.

Он помолчал.

– Поздравляю, – сказал он. – Хоть и ефрейтор пока.

– Спасибо.

– А то, что младший сержант скоро – это тоже хорошо.

– Хорошо.

– Слушай, – сказал Огурцов. – А ты вообще думал когда-нибудь, что так выйдет? Что ты будешь тут – медали, отделения, разведка?

Я думал секунду.

– Нет, – сказал я.

– И я нет, – сказал он. – А вот – вышло.

Он остановился у своей лёжки, лёг, закрыл глаза.

– Спокойной ночи, товарищ командир разведки, – сказал он.

– Спокойной, – сказал я.

Лёг.

Над лесом было то же небо – тёмное, звёздное, равнодушное ко всему, что происходило внизу. Медведица на севере, Полярная в центре. Мы завтра идём на восток – от неё.

Медаль. Младший сержант. Командир разведки.

Двадцать три дня назад я проснулся в теплушке у Бреста с красноармейской книжкой и семью классами образования.

Двадцать три дня.

Я думал о Дёмине. О том, как он сказал: обуза. О феврале, о кухне, о мокром снеге за окном. О мальчишках, которые воевали там, пока я сидел на пенсии.

Здесь никто не сказал обуза.

Здесь – медаль и разведка.

Я закрыл глаза.

Завтра – выход из леса. Потом – Смоленск. Потом – всё, что будет после Смоленска.

Работы хватало.

От автора: большое спасибо, что обратили внимание на мое творчество. Если книга вам понравилась, пожалуйста, добавьте мою страничку в друзья. Спасибо!

Глава 12

Рудаков брился раз в три дня.

Я заметил это случайно – так же, как когда-то заметил привычку Капустина бриться каждое утро. Рудаков появлялся перед строем с щетиной, потом с короткой бородой, потом вдруг – чисто выбритый, подтянутый, как будто только что из казармы. Никакой системы, никакого ритуала. Просто – когда находил время.

Это говорило кое-что о человеке. Капустин держал форму принципиально, как внутреннее правило. Рудаков держал её тогда, когда мог, – и это тоже было правило, только другое. Более гибкое.

Гибкость в командире – хорошее качество. Если она не переходит в беспринципность.

Рудаков не переходил.

Мы стояли в его батальоне уже четыре дня, и за эти четыре дня я составил о нём довольно подробное представление.

Плюсы: умный, быстро соображает, не боится принимать решения. Умеет слушать – редкость для майора, который привык командовать. Когда я докладывал про разведку, он не перебивал и не поправлял – ждал, пока я закончу, задавал точные вопросы. Трёхсот человек держал в порядке три недели в лесу без связи со штабом – это требует характера.

Минусы: разведки почти нет, это я уже говорил. И ещё – он немного переоценивал собственные позиции. Не критично, но заметно: когда Воронов предложил отойти на два километра восточнее, Рудаков отмахнулся. «Нас здесь не найдут.» Может, и не найдут. Но «может» – это не план.

Воронов – другой. Капитан, начальник штаба, молчаливый, карандаш в руке постоянно. Думает медленнее Рудакова, но точнее. Если Рудаков – скорость, то Воронов – точность. Хорошая пара, если умеют слышать друг друга.

Умели – я видел это на второй день, когда они спорили о маршруте выхода. Спорили жёстко, но по существу, без обид. Это признак здоровых рабочих отношений.

На пятый день Рудаков вызвал меня после завтрака.

Завтрак был скромный – каша из трофейного зерна, которое нашли на брошенном хуторе, и кипяток. Я ел и смотрел на батальон: люди сидели группами, разговаривали, кто-то чистил оружие. Три недели в лесу – и дисциплина держится. Это заслуга Рудакова.

– Ларин, – сказал посыльный. – Майор зовёт.

Рудаков сидел у дерева с картой на колене. Рядом – Воронов со своим карандашом. И ещё один человек, которого я раньше не видел: немолодой, лет сорока пяти, в форме без знаков различия. Смотрел на меня внимательно – не враждебно, просто очень внимательно.

– Садись, – сказал Рудаков.

Я сел.

– Это майор Серебров, – сказал Рудаков. – Из разведотдела фронта. Вышел к нам вчера вечером.

Серебров кивнул. Не протянул руку, просто кивнул.

– Серебров хочет поговорить с тобой, – сказал Рудаков. – Я разрешил.

– О чём? – спросил я.

– О разведке, – сказал Серебров. Голос у него был негромкий, ровный – такой, который не запоминается сам по себе, но слова запоминаются.

– Я слушаю.

– Нет, – сказал Серебров. – Сначала я слушаю. Расскажи о том, что делал последние три недели. Подробно.

Я смотрел на него секунду. Разведотдел фронта – это серьёзно. Не особый отдел, не НКВД, но тоже серьёзно. Этот человек умеет задавать вопросы и умеет слышать ответы.

Я рассказал. Подробно – как просил. Пуща, засады, мины, пленные, гать. Серебров слушал не перебивая, только иногда что-то помечал в блокноте – маленький, потрёпанный, явно не первый месяц в работе.

Когда я закончил, он помолчал секунду.

– Немецкий знаешь, – сказал он. Не вопрос.

– Знаю.

– Хорошо?

– Достаточно.

– Что значит достаточно?

– Читаю, говорю, понимаю на слух. Акцент минимальный.

Он смотрел на меня.

– Откуда?

– Герман Карлович, – сказал я. – Учитель в деревне. Три года занимались.

Серебров кивнул – так, как кивают люди, которые записали что-то для себя, но ещё не решили, верить или нет.

– Мины ставил, – сказал он.

– Ставил.

– Tellermine 35.

– Они.

– Где научился?

– Читал устройство в технической книжке. Немецкой.

– В немецкой технической книжке, – повторил он.

– Трофейной, – уточнил я.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил взгляд в блокнот.

– Хорошо, – сказал он. – Пока достаточно.

Я встал.

– Ларин, – сказал он, когда я уже отходил.

– Да.

– Ты правильно снял часовых у поста. Двое, синхронно, без шума. Это не из книжки.

– Дед охотник, – сказал я.

– Дед охотник, – повторил он тихо, и в голосе было что-то – не ирония, а что-то другое. Как будто он произнёс цитату, смысл которой ему уже известен.

Я ушёл.

Зуев перехватил меня у ручья.

– Серебров тебя спрашивал? – спросил он.

– Спрашивал.

– О чём?

– О разведке. О немецком. О минах.

Зуев помолчал.

– Он записывал?

– Записывал.

– Это хорошо или плохо?

Я думал секунду.

– Зависит от того, что он напишет.

Зуев смотрел на меня.

– Ларин. Серебров – умный человек. Он три недели ходил по немецким тылам один. Один – понимаешь? Без группы, без легенды, просто смотрел и запоминал. Такие люди видят то, что другие не видят.

– Знаю, – сказал я.

– Он видит тебя.

– Вижу, что видит.

– И?

– И ничего, – сказал я. – Работаю как работаю.

Зуев смотрел на меня – с тем выражением, которое я уже умел читать: он хотел сказать что-то ещё, но решил не говорить. Это тоже было его качество – он умел останавливаться.

– Ладно, – сказал он. – Иди.

После разговора с Сереброевым Рудаков принял решение о выходе.

Не сразу – он думал до вечера, потом вызвал Воронова, они говорили долго, потом позвал меня и Капустина.

– Выходим завтра ночью, – сказал он. – Маршрут – через северный проход, тот что ты открыл. Авангард – твоё отделение, Ларин.

– Принято.

– Серебров идёт с нами.

Я посмотрел на Сереброва. Тот сидел в стороне, смотрел на карту.

– Он знает маршрут? – спросил я.

– Знает лучше нас, – сказал Рудаков. – Он три недели по этим местам ходил. Но авангард – твой. Серебров – советник.

Советник из разведотдела фронта. Это меняло расстановку – не плохо и не хорошо, просто меняло.

– Хорошо, – сказал я.

– Вопросы?

– Один. Сколько у нас времени до рассвета после выхода?

– Четыре часа, – сказал Воронов, не поднимая взгляда от карты.

– Мало, – сказал я. – Нужно выйти раньше. Не ночью, а в сумерках – чтобы успеть пройти открытый участок до темноты.

– В сумерках нас увидят, – сказал Рудаков.

– В сумерках пятьдесят метров видимости, – сказал я. – Если идём рассредоточенно – не увидят. А открытый участок в темноте – это три часа вместо одного, и половина людей собьётся с маршрута.

Рудаков смотрел на меня. Потом на Воронова.

– Воронов?

– Логично, – сказал Воронов.

– Выходим в сумерках, – решил Рудаков. – Семь вечера. Готовность с шести.

День перед выходом я потратил на подготовку.

Собрал своё отделение, объяснил маршрут – на пальцах, без карты, карта только у меня. Каждый должен знать: если потерял группу – стой, жди, не двигайся. Лучше отстать и дождаться, чем пойти не туда.

Петров Коля слушал внимательно – он всегда слушал внимательно. Огурцов слушал с видом человека, который всё это уже знает, но не перебивает из вежливости. Харченко не слушал – смазывал пулемёт, это было важнее.

Потом я пошёл к Сереброву.

Он сидел один, читал что-то – маленькая книжка, не блокнот. Я подошёл, сел рядом без приглашения.

– Серебров.

Он поднял взгляд.

– Слушаю.

– Вы знаете этот лес, – сказал я. – Я знаю маршрут через северный проход. Нам нужно сверить то и другое.

Он смотрел на меня секунду.

– Согласен, – сказал он.

Мы сверяли час. Серебров знал местность хорошо – лучше, чем я ожидал. Он ходил здесь без карты, по памяти, и память у него была точная: где болото, где немецкий пост, где можно пройти, где нельзя. Я слушал и корректировал свои записи.

Один раз он поправил меня – там, где я думал, что проход открытый, по его данным стоял немецкий пикет. Временный, может снятый уже, но стоял.

– Когда видел? – спросил я.

– Четыре дня назад.

– Могли уйти.

– Могли, – согласился он. – Но лучше обойти.

– Обойдём, – согласился я. – Сколько добавит?

– Полчаса.

– Нормально.

Он смотрел на меня – всё с тем же внимательным взглядом, который я уже начинал воспринимать как рабочий фон.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Ты не спрашиваешь, что там – за лесом.

– Вы скажете, если нужно знать, – сказал я.

Он думал секунду.

– Там наши части, – сказал он. – Разрозненные, но держатся. Штаб армии – в Дорогобуже, насколько я знаю. Может, уже нет – три недели прошло. Но что-то там есть.

– Дорогобуж, – сказал я. Это было восточнее Смоленска – значит, немцы ещё не дошли туда. Пока.

– Пока, – подтвердил Серебров, как будто прочитал мою мысль. – Немцы идут быстро.

– Знаю.

– Но под Ельней они встали, – сказал он. – Наши держат. Уже три недели.

Ельня. Я знал про Ельню – первое советское контрнаступление, август-сентябрь сорок первого. Жуков. Это было важно – не стратегически, но психологически: впервые немцы не шли вперёд.

– Хорошо, – сказал я.

– Ты знаешь про Ельню? – спросил Серебров.

– Слышал краем, – сказал я.

– Откуда? Мы в лесу.

– Пленные говорили, – сказал я. – Тот, что из Гамбурга. Штайнер. Он упоминал, что на каком-то участке застряли.

Серебров смотрел на меня.

– Ты и это из пленного вытащил.

– Они говорят охотнее, чем кажется, – сказал я. – Если спрашивать правильно.

– Как правильно?

– Не про военные секреты, – сказал я. – Про жизнь. Про семью, про еду, про то, устали ли. Они отвечают, расслабляются – и в ответах всплывает то, что нужно.

Серебров смотрел на меня долго.

– Ты этому где учился? – спросил он.

– Читал, – сказал я.

– Что читал?

– Разное.

– Ларин, – сказал он. И голос у него стал чуть другим – не жёстче, но плотнее. – Я двадцать лет в разведке. Я видел разных людей. Дилетантов, самородков, профессионалов. Ты – не дилетант и не самородок.

Я молчал.

– Я не прошу объяснений, – сказал он. – Я просто говорю то, что вижу. – Пауза. – И ещё говорю вот что: люди, которые не объясняют себя, в нашей системе живут тяжело.

– Знаю, – сказал я.

– И?

– И работаю, – сказал я. – Других вариантов нет.

Он смотрел ещё секунду. Потом кивнул – один раз, коротко.

– Хорошо, – сказал он. – Завтра в сумерках.

Выход прошёл чисто.

Не идеально – несколько человек потеряли темп на болотном участке, один боец споткнулся и упал с шумом, от которого я внутренне сжался. Но немецкий пикет, о котором говорил Серебров, действительно ушёл – место было пустым. Повезло или ушли сами – неважно.

Открытый участок прошли в сумерках – так, как я и планировал. Рассредоточенно, с интервалом, пригнувшись. Триста пятьдесят метров открытого поля – восемь минут. Потом лес.

В лесу стало проще.

Шли четыре часа. Серебров шёл рядом со мной – молча, без лишних слов, только иногда указывал жестом: туда, обходи. Я слушал. Его знание местности дополняло моё – вместе мы вели колонну точнее, чем мог бы каждый из нас отдельно.

На рассвете вышли к деревне.

Маленькая – хат десять, огороды, колодец. Но над одной из хат – красный флаг. Небольшой, выцветший, привязан к шесту. Чей-то жест – не официальный, просто чей-то.

– Наши, – сказал Огурцов за моей спиной.

– Подождём, – сказал я.

Серебров вышел вперёд – один, руки открыты. Постоял у края деревни. Из хаты вышел человек в форме – без знаков различия, но в форме. Они поговорили минуту. Серебров обернулся, махнул рукой.

Мы вошли.

В деревне стоял сводный отряд – около ста двадцати человек, разные части. Командовал капитан Лещенко – молодой, нервный, но держащийся. Он вышел навстречу Рудакову, они обменялись рукопожатием.

– Сколько вас? – спросил Лещенко.

– Триста пятьдесят два, – сказал Рудаков. – Считая присоединившихся.

Лещенко выдохнул – не от радости, от облегчения. Мы утроили его отряд.

– Связь есть? – спросил Рудаков.

– Рация, – сказал Лещенко. – Выходим на штаб армии раз в сутки. Связь плохая, но есть.

– Штаб где?

– Дорогобуж. Пока.

Пока – это слово здесь было самым распространённым. Всё было пока.

Серебров отошёл в сторону – достал блокнот, начал писать. Я наблюдал за ним краем глаза: он писал быстро, не останавливаясь. Три недели наблюдений выходили на бумагу одним потоком – он, видимо, держал всё в голове, ждал момента, чтобы записать.

Капустин встал рядом со мной.

– Вышли, – сказал он.

– Вышли, – согласился я.

– Как ты это оцениваешь?

Я думал секунду.

– Хорошо вышли, – сказал я. – Без потерь, с оружием, с трофеями. Прошли двести с лишним километров по немецким тылам за месяц.

– Это твоя заслуга.

– Ваша, – поправил я. – Вы командовали.

– Я командовал. Ты знал, куда идти.

Я смотрел на деревню – на красный флаг, на людей, которые выходили из хат и смотрели на нас. Местные, не солдаты – пожилые, женщины, дети. Смотрели с тем выражением, с которым смотрят на что-то неожиданное: не уверены ещё, хорошее оно или плохое.

– Капустин, – сказал я.

– Да.

– Тот рапорт, который вы писали. В пуще.

– Написал, – сказал он. – Всё, что говорил. Сдам в штаб, когда доберёмся.

– Там про немецкий?

– Там про всё, – сказал он. – Как есть.

Я кивнул.

– Хорошо, – сказал я.

Серебров нашёл меня вечером.

Я сидел у колодца – просто сидел, впервые за месяц без конкретной задачи, без маршрута, без засады. Непривычное ощущение. Почти неприятное.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Я написал рапорт. Про тебя отдельный раздел.

– Знаю.

– Не знаешь, что там, – поправил он. – Там написано следующее: ефрейтор Ларин Сергей Иванович проявил исключительные навыки тактической разведки, организации засад, работы с пленными и ориентирования на местности. Знание немецкого языка на уровне, позволяющем вести допросы и работать с документами. Рекомендован для специальных задач разведывательного характера.

Я смотрел на него.

– Рекомендован кем?

– Мной, – сказал он. – Майор Серебров, разведотдел фронта.

– Это что-то значит?

– Значит, – сказал он. – Не сразу. Но значит. Рапорт пойдёт в штаб армии, оттуда – выше. Где осядет – не знаю. Но осядет.

Я думал секунду.

– Зачем вы мне это говорите?

– Потому что ты должен знать, – сказал он просто. – Человек должен знать, что о нём пишут. Хотя бы иногда.