Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 44 страниц)

Глава 25

Рудаков встретил меня у штаба.

Смотрел на плечо – на то, как держу руку. Я держал нормально, чуть осторожнее обычного.

– Восемьдесят процентов, – сказал я, прежде чем он спросил.

– Этого мало.

– Этого достаточно, – сказал я. – Для того, что сейчас нужно.

Он смотрел на меня.

– Что сейчас нужно?

– Разведка и засады, – сказал я. – Не рукопашная.

Он думал секунду.

– Хорошо, – сказал он. – Но если хирург говорит лечь – ты ляжешь.

– Хирург говорит не делать рывков.

– Ларин.

– Рудаков.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: разговор окончен, ты выиграл, это меня не радует.

– Иди к людям, – сказал он. – Соскучились.

Огурцов не сказал ничего. Просто кивнул, как кивают при виде чего-то ожидаемого.

Петров пожал руку – левую, потому что правая ещё не вполне. Крепко.

– Товарищ лейтенант, – сказал он.

Я посмотрел на него.

– Ещё не лейтенант.

– Пока, – сказал Петров. – Скоро будет.

Это была не лесть – просто констатация. Петров за шесть месяцев научился говорить именно то, что думает, без обиняков. Я ценил это в нём особо.

Харченко поздоровался кивком – как всегда, без лишнего. Сидел и смазывал пулемёт. Это было нормально. Харченко разговаривал с пулемётом чаще, чем с людьми, и пулемёт от этого работал лучше.

Деревянко сказал:

– Хорошо, что вернулся. Рудаков без тебя нервничал.

– Рудаков не нервничает, – сказал я.

– Так все думают, – сказал Деревянко. – А я смотрю внимательно.

В тот же вечер меня вызвал капитан Воронов – не тот Воронов, который был начальником штаба у Рудакова, другой, командир отдельной роты прикрытия. Его я знал шапочно – видел несколько раз, говорили мало.

Этот Воронов был другого склада: спокойный, методичный, без показной жёсткости. Из тех командиров, которые делают дело тихо и не требуют, чтобы это замечали.

– Ларин, – сказал он. – Садись.

Я сел.

– Ты знаешь про Химки?

– Слышал, – сказал я.

– Немцы вышли к Химкам двадцать седьмого. Ближайшая точка к Москве за всю войну. Наши держат, но с трудом. – Он развернул карту. – Нас туда посылают. Завтра выдвигаемся.

– Задача?

– Прикрытие северного направления. Держать шоссе.

Я смотрел на карту. Химки – это не просто деревня у шоссе. Это символ. Если немцы закрепятся здесь – психологически это хуже любого тактического поражения.

– Понятно, – сказал я.

– У меня к тебе отдельная просьба, – сказал Воронов. – Разведка донесла: немцы поставили наблюдательный пункт на северной окраине. Оттуда корректируют артиллерию. Три дня назад накрыли наш штаб – случайно, повезло, что не было людей. Если оставить пункт – накроют снова, уже точнее.

– Снять?

– Снять, – сказал он. – Тихо. Без шума и без следов – чтобы не знали, куда перенести.

– Сколько там?

– По данным – трое, может четверо.

Я думал секунду.

– Когда?

– Послезавтра ночью. Завтра выдвигаемся, устраиваемся, на следующую ночь – работаете.

– Хорошо.

Воронов посмотрел на моё плечо.

– Сможешь?

– Смогу, – сказал я.

– Плечо?

– Мне нужна левая рука и голова, – сказал я. – Оба в порядке.

Он думал секунду. Потом кивнул.

– Людей бери кого хочешь. Не больше трёх.

– Двое хватит, – сказал я. – Петров.

– Петров – хорошо, – сказал Воронов. – Я слышал про него.

– Слышали от кого?

– От Рудакова. – Пауза. – И из документов Зуева. Там про него написано хорошо.

Я посмотрел на него.

– Вы читали блокноты Зуева?

– Часть, – сказал Воронов. – Мне передали выдержки. – Он смотрел на меня спокойно. – Зуев умел видеть людей. Это редкость.

– Редкость, – согласился я.

Химки встретили нас дымом и звуком канонады.

Не далёкой – той, которая уже рядом: слышен каждый выстрел, между выстрелом и разрывом считаешь секунды. Мы занимали позиции по северному шоссе в сумерках, быстро, без суеты.

Петров шёл рядом.

– Видели такое раньше? – спросил он, кивнув на горизонт, где что-то горело.

– Примерно, – сказал я.

– Это Москва горит?

– Подмосковье, – сказал я. – Москва не горит.

– Точно?

– Точно.

Он посмотрел на горящий горизонт. Что-то в его лице – не страх, сосредоточенность особого рода. Человек, который понимает важность момента.

– Хорошо, что вы вернулись, – сказал он.

– Хорошо, что ты справлялся без меня, – сказал я.

Он ничего не ответил. Только кивнул – коротко, по-взрослому.

Наблюдательный пункт мы нашли без труда.

Немцы выбрали место логично – жилой дом на северной окраине, второй этаж, окна смотрят на наши позиции. Хорошая видимость, хорошее укрытие, отход через двор в переулок.

Я смотрел на дом два часа – с разных точек, по очереди. Считал: свет в окне, движение, смена. Трое, как говорила разведка. Сменялись раз в три часа.

Петров лежал рядом на первом часу наблюдения – молчал, смотрел. На втором часу – я отправил его обойти квартал, посмотреть с других сторон. Вернулся через двадцать минут.

– Дверь с тыла, – доложил он. – Не заперта, или заперта слабо – петли старые, одна болтается. Окно на первом этаже с западной стороны – заколочено досками, но доски рассохлись.

– Часовой снаружи?

– Нет. Все трое внутри.

– Уверен?

– Обошёл трижды, – сказал он. – Следов снаружи нет свежих. В снегу – только один след, от двери к соседнему дому и обратно. Старый.

Хорошая разведка. Точная.

– Когда входим?

– В промежутке между сменой, – сказал я. – Свежая смена только устроилась, ещё не втянулась. Уставшая ушла. Окно внимания минимальное.

– Через сколько смена?

– Через час сорок, – сказал я.

Мы ждали.

Дверь с тыла пошла тихо – Петров был прав, петля держала слабо. Я придержал рукой, чтобы не скрипнула, открыл медленно.

Коридор. Лестница наверх. Свет из-под двери на втором этаже.

Я шёл первым. Mauser за плечом – в этой работе он был лишним весом, нужен был нож. Но правая рука не давала уверенности в ноже. Я взял немецкий пистолет – левой рукой, на близкой дистанции достаточно.

Петров – за мной, в трёх шагах.

Лестница не скрипела – старый дом, дерево рассохлось, но именно поэтому не скрипело – плотно.

Дверь на втором этаже.

За ней голоса – двое разговаривали. Третий молчал.

Я открыл дверь.

Следующие секунды – работа.

Трое, как и говорила разведка. Двое у окна с биноклем и картой, один у стены с термосом. Тот, что у стены, увидел меня первым – у него было больше угла обзора на дверь. Но лишнее мгновение – он не понял сразу.

Достаточно.

Петров работал чисто – так, как работает человек, у которого нет лишних движений. Я видел его краем глаза: точно, без колебаний.

Тишина.

Я осмотрел позицию. Хорошая оптика, немецкий полевой бинокль Zeiss – такой же, как у снайпера, которого снял осенью. Карта с отметками – наши позиции, координаты штаба, маршруты движения.

Я взял карту, бинокль. Документы у всех троих.

– Уходим, – сказал я.

Петров уже стоял у двери.

Воронов смотрел на карту – ту, что взяли с пункта.

Долго. Не спеша.

– Они знали про наш штаб, – сказал он.

– Знали, – согласился я. – Вот отметка – время, координаты, предполагаемый состав.

– Когда планировали накрыть?

– Судя по дате – два дня назад, – сказал я. – Опередили.

Воронов кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь они не знают, откуда началось. Перенесут пункт – мы уже не там.

– Именно, – сказал я.

Он посмотрел на меня.

– Петров как работал?

– Хорошо, – сказал я. – Лучше, чем от него ожидали бы.

– Ты ожидал?

– Я – ожидал.

Воронов положил карту.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Ты умеешь делать людей лучше, – сказал он. – Это не про тактику. Это про что-то другое.

Я смотрел на него.

– Они сами становятся лучше, – сказал я.

– С тобой, – сказал Воронов. – Это разница.

Я не нашёл, что ответить.

– Это важное качество, – продолжал он. – Для командира – важнее многих других. – Пауза. – Я напишу про это. Отдельно.

– Ещё один документ, – сказал я.

– Ещё один, – согласился он. – Их много не бывает.

Через три дня после Химок – минные поля.

Не мои инициатива – предложение пришло от самого Воронова. Он слышал что-то про мою схему минирования, которую я применял ещё под Ярцево: не равномерно, а в точках замедления. Спросил подробнее.

Я объяснил.

– Стандартная схема – мины через равные промежутки, – сказал я. – Это предсказуемо. Если нашли одну – знают шаг, находят остальные, проходят. Моя схема – мины в точках, где машина вынуждена замедлиться или сузить курс. Повороты, спуски с уклоном, места, где обочина мягкая и машина прижимается к центру. Там мина срабатывает гарантированно, потому что водитель не думает о ней – думает о манёвре.

Воронов слушал.

– Работало?

– Работало, – сказал я. – Под Слонимом – семь машин. Под Ярцево – несколько колонн.

– Кто разрабатывал схему?

– Я.

– По наставлению?

– По логике, – сказал я.

Он думал.

– Инженер Басов будет сопротивляться, – сказал Воронов. – Он человек устава.

– Знаю, – сказал я. – Разрешите попробовать на одном участке. Результат будет говорить сам.

– Один участок, – согласился Воронов. – Но Басов должен присутствовать при установке.

– Пусть присутствует.

Басов присутствовал.

Он был немолодой, основательный, с видом человека, который двадцать лет делал всё по уставу и не собирается менять привычку.

– Это нестандартно, – сказал он, наблюдая, как я выбираю точки.

– Именно, – согласился я.

– Устав предписывает равномерное расположение.

– Устав написан для стандартных условий, – сказал я. – Стандартные условия – это когда у вас есть время и люди выставить полноценное поле. Сейчас – другое.

– Если найдут одну, логика нестандартного расположения непредсказуема, – сказал Басов.

– Именно, – повторил я.

Он думал.

– Рискованно.

– Всё рискованно, – сказал я. – Вопрос в том, какой риск меньше.

Он ещё думал. Потом пожал плечами – не согласился, но принял.

Мы поставили восемь мин на одном километре участка дороги. Я выбирал точки сам, Басов наблюдал и молчал.

На следующее утро Воронов пришёл ко мне.

– Семь машин, – сказал он.

– Семь?

– Семь, – подтвердил он. – Колонна вошла в наш участок, головная машина на повороте, потом четвёртая на спуске, потом ещё. Колонна заблокирована, остальные не прошли. Немцы вызвали сапёров – искали два часа, нашли только пять мин.

– Три не нашли.

– Три не нашли, – согласился Воронов. – Басов стоял рядом и молчал. Потом сказал: перепишу в наставление.

– Это лестно, – сказал я.

– Это правильно, – поправил Воронов.

Письмо пришло вечером того же дня.

Не от Капустина – от неизвестного майора, штамп штаба армии.

Я вскрыл.

«Ларин С. И. Ваши материалы, переданные через командование батальона, рассмотрены. Тактические решения по разведке и минированию переданы для изучения в соответствующие отделы. Продолжайте.»

Подпись – неразборчивая, имя не прочесть. Только звание: майор.

Я перечитал дважды.

«Ваши материалы рассмотрены.»

Это значило: кто-то читал. Не просто получил и отложил – именно рассмотрел. И написал ответ – пусть короткий, пусть безликий, но написал. Это был не рефлекс канцелярии, это был ответ.

«Переды для изучения.»

Схема минирования пошла куда-то дальше. Не просто осела в батальонном журнале – пошла в отдел. Будет изучаться.

«Продолжайте.»

Я смотрел на это слово.

Евстигнеев сказал: «Присматриваем». Майор из штаба армии написал: «Продолжайте». Разные слова – одна мысль. Кто-то видит, кто-то следит, кто-то одобряет.

Машина работала.

Я убрал письмо в нагрудный карман – рядом с запиской Капустина «Жив. Расскажу потом».

Петров нашёл меня вечером – сидел у стены, смотрел на письмо.

– Важное? – спросил он.

– Нужное, – сказал я.

– От кого?

– Из штаба армии.

Петров помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Вы становитесь важным человеком.

Я посмотрел на него.

– С чего ты взял?

– Документы идут наверх, – сказал он. – Рудаков говорил. Коршунов приходил. Теперь штаб армии пишет. – Он смотрел на меня спокойно. – Это не случайность.

– Не случайность, – согласился я.

– Это хорошо?

Я думал секунду.

– Это значит – больше ответственности, – сказал я. – Больше задач. Больше людей, которые смотрят и ждут.

– Вы справитесь, – сказал Петров. Просто так, без сомнения.

– Петров, – сказал я.

– Да?

– Ты изменился.

– Знаю, – сказал он.

– В хорошую сторону.

Он думал секунду.

– Вы помните, что говорили – первые три боя?

– Помню.

– Уже не три, – сказал он. – Много больше.

– Много больше, – согласился я.

– Значит, научился?

– Начал учиться по-настоящему, – поправил я. – Это разные вещи.

– Разные, – согласился он. – Но всё равно хорошо.

Он встал, ушёл.

Я сидел у стены, держал письмо из штаба армии. За окном была ноябрьская темнота, мороз, где-то далеко стреляли – глухо, нечасто. Фронт стабилизировался.

Ненадолго.

В декабре начнётся контрнаступление. Я знал это и ждал. Ждал как человек, который знает, что поезд придёт, – не потому что видит его, а потому что знает расписание.

Расписание здесь было только у меня.

Я убрал письмо к записке Капустина.

Спать.

Глава 26

Снайпер начал работать в первых числах декабря.

Первый выстрел – вечером третьего. Лейтенант Савин выходил из блиндажа, говорил с бойцом на пороге. Пуля вошла в основание шеи. Савин упал сразу – не было ни крика, ни последних слов. Просто был человек, и не стало.

Второй выстрел – утром четвёртого. Капитан Нечаев шёл по траншее, привстал над бруствером на секунду – посмотреть. Этой секунды хватило.

Третий – вечером четвёртого. Рядовой вышел за угол блиндажа по нужде.

Три выстрела. Три убитых. Три разных времени суток, три разных места.

Хороший снайпер.

Рудаков вызвал меня на пятый день – после четвёртого выстрела. Подполковник артиллерии, который приехал на совещание, вышел из штабного блиндажа и шагнул в сторону. Пуля прошла навылет через руку. Выжил – но рука не работала.

– Четвёртый за два дня, – сказал Рудаков. – Люди боятся выходить из укрытий. Это начинает влиять.

– Знаю, – сказал я. – Я уже думал об этом.

– И?

– Двое суток, – сказал я. – Дайте мне двое суток.

– Что будешь делать?

– Наблюдать.

– Наблюдать.

– Да.

Рудаков смотрел на меня.

– Один?

– Один, – сказал я. – С напарником медленнее и шумнее.

– Плечо?

– Плечо в порядке, – сказал я. Почти правда – восемьдесят пять процентов к тому моменту. – Мне нужны глаза и голова. Оба работают.

Он думал секунду.

– Двое суток, – сказал он. – Потом скажешь, что нашёл.

– Потом скажу что нашёл, – согласился я.

Встал.

– Ларин.

– Да.

– Не геройствуй.

– Наблюдаю, – сказал я. – Это не геройство.

Первый день я потратил на изучение мест.

Все четыре выстрела. Я ходил туда, где падали убитые, и смотрел – долго, методично. Откуда мог прийти выстрел, по какому углу, с какой дистанции. Это давало сектор – грубо, но достаточно для начала.

Первый выстрел – лейтенант Савин у входа в блиндаж. Угол падения тела говорил: выстрел с северо-запада, дистанция примерно четыреста-пятьсот метров.

Второй – Нечаев в траншее. Пуля прошла горизонтально, чуть снизу вверх. Это значит: позиция ниже траншеи, западнее, метров триста-триста пятьдесят.

Третий – рядовой за блиндажом. Сложнее: место закрытое, снайпер должен был иметь очень узкий угол обзора. Это высокая позиция – дерево или крыша.

Четвёртый – подполковник у штаба. Рука, навылет, выстрел сбоку. Восточнее, дистанция небольшая – метров двести, может меньше.

Четыре выстрела, четыре разных направления.

Снайпер менял позиции – как тот, которого я снял осенью. Логика та же: три-четыре точки, не работать с одной больше двух выстрелов, уходить до поиска.

Я рисовал на клочке бумаги – не карту, схему углов. Каждый выстрел – линия, линия уходит в сторону предполагаемой позиции. Пересечений нет – позиции не пересекаются. Значит, не один куст, несколько.

Я смотрел на схему.

Четыре позиции. Какая следующая?

Логика снайпера: он выбирает позиции не случайно. Он знает наш лагерь. Он смотрел на него заранее – изучал, выбирал сектора. Значит, у него есть система. Какая система?

Я думал.

Первый выстрел – вечер, офицер высокого звания. Второй – утро, офицер. Третий – вечер, рядовой – может, случайная цель, может, прикрытие: покажи, что стреляешь по всем, чтобы не вычислили по целям. Четвёртый – визитёр, неожиданная цель – значит, наблюдал в момент приезда.

Он продолжает наблюдение.

Это значит: у него есть дневная позиция – откуда смотрит в бинокль. Она отдельная от ночных.

Я провёл ещё три часа, глядя на лагерь с разных точек. Где можно лежать незамеченным весь день и видеть наши передвижения? Северный холм – возможно, но открытый. Разбитая мельница на западе – хорошо, стены, дыры в кладке, можно лежать. Лесная опушка на севере – можно, но только в первой половине дня, потом солнце бьёт в глаза.

Мельница. Я поставил там маленькую метку на схеме.

Второй день – ждал.

С рассвета лежал в кустах метрах в двухстах от мельницы. Мороз минус восемнадцать. Это не самые жестокие морозы, которые мне предстояли – я знал это. Но достаточно жестокие для неподвижного лежания.

Я не двигался.

Мысли – спокойные, рабочие. Не про холод – про задачу. Это старое правило: когда тело занято чем-то неприятным, голова должна быть занята чем-то полезным. Тогда тело становится фоном.

В половине одиннадцатого увидел движение.

В одном из проломов в стене мельницы – тень. Неровная, маленькая, едва различимая. Потом – дальше вдоль стены – ещё раз. Человек двигался внутри, от одного пролома к другому.

Наблюдает.

Я лежал и смотрел. Он работал профессионально – не высовывался полностью, использовал тень, менял точки. Я видел его совсем немного: кусок рукава, однажды – край каски.

Он наблюдал за лагерем.

Позиции для стрельбы – где-то ещё. Но дневная наблюдательная точка – здесь.

Я запомнил и ушёл.

Третью ночь я работал.

Вышел в полночь. Mauser за спиной, нож на поясе – правая рука уже давала восемьдесят пять процентов, для ножа достаточно. Пистолет на левом бедре – на крайний случай.

Мельница молчала. Я подходил с востока – там стена целая, без проломов, он не смотрит туда.

Пятнадцать минут на последние сто метров.

Нашёл пролом в восточной стене – маленький, для человека пролезть можно боком. Внутри темно, запах старого зерна и мороза.

Я стоял и слушал.

Дыхание – ровное, слабое. Он спал.

Снайпер лежал в дальнем углу, у западной стены. Накрылся плащ-палаткой, под голову – рюкзак. Рядом – винтовка, он положил её вдоль тела, под плащ-палатку. Умный: оружие не мёрзнет, не отсыреет.

Я подошёл медленно. Семь шагов, каждый – десять секунд.

Он почувствовал на шестом шаге – профессионал, спинной мозг сработал раньше, чем успел проснуться. Начал поворачиваться.

Я не дал ему закончить поворот.

Четыре секунды.

Потом тишина – только мороз и ветер в проломах стены.

Я осмотрел позицию. Винтовка – Mauser 98k с оптикой, такая же, как у того, осеннего. Запасные магазины. Немецкий паёк. Маленький блокнот – я взял его, посмотрел при свете небольшого фонарика: записи, цифры, схема нашего лагеря от руки. Хорошая схема. Точная.

Документы: рядовой первого класса, двадцать четыре года, из Берлина.

Из Берлина.

Я убрал документы, взял винтовку и вышел.

Рудаков ждал утром.

– Нашёл, – сказал я.

– Живой?

– Нет.

Он смотрел на Mauser 98k у меня в руках.

– Это его?

– Его.

– Это второй у тебя.

– Второй, – согласился я. Первый я снял у снайпера осенью, под Ярцево.

Рудаков взял винтовку, осмотрел. Потом вернул.

– Твоя.

– Мне хватит одной, – сказал я. – Оптика хорошая – пусть в арсенал, кому-нибудь пригодится.

– Оставь себе, – сказал Рудаков. – Тебе нужнее.

Я взял. Две снайперские винтовки с немецкой оптикой – это было уже маленькое личное снаряжение, которое появилось само собой за полгода войны.

– Рудаков, – сказал я.

– Да.

– Там в мельнице была схема нашего лагеря. Точная. Он знал расположение блиндажей.

– Откуда знал?

– Или долго наблюдал, или кто-то рассказал, – сказал я. – Второе маловероятно. Скорее всего – наблюдал несколько дней до начала работы.

– Ты это проверял?

– Нет следов больше одного человека, – сказал я. – Действовал один.

– Хорошо, – сказал Рудаков. Помолчал. – Орден Красной Звезды. Я уже написал представление – ещё после той деревни под Химками. Теперь – второй повод.

– Один орден на два повода, – сказал я.

– Один орден, – согласился Рудаков. – Но повод хороший.

Медаль пришла через пять дней.

«За отвагу» – задним числом, за Смоленск. Я не знал, что представление было ещё летом: Рудаков говорил, что Капустин написал, но я не думал, что дойдёт так быстро через всю канцелярскую цепочку. Дошло.

Воронов собрал роту перед строем. Восемьдесят три человека в шеренгах – мороз, пар изо ртов, серое утро.

Читал приказ коротко, без театра.

– За проявленные храбрость и умелые действия в боях за Смоленск в июле-августе сорок первого года – медаль «За отвагу».

Шагнул ко мне. Прикрепил сам – пальцы в перчатках, но ловко, привычно.

– Носи, – сказал он тихо.

Строй молчал секунду. Потом кто-то хлопнул – один раз. Потом ещё. Негромко, по-военному – не аплодисменты, просто хлопки. Несколько человек.

После построения Воронов придержал меня.

– Ларин.

– Да.

– Вы не из простых, – сказал он. – Я уже говорил.

– Говорили.

– Говорю снова – потому что думаю про это. – Он смотрел на меня прямо, без обиняков. – Не нужно объяснять. Просто воюйте так же.

Это было именно то, что сказал Капустин – его словами. Не цитируя – сам пришёл к тем же словам.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что. – Он повернулся уходить. – Орден Красной Звезды придёт на следующей неделе. Приказ уже подписан.

Огурцов нашёл меня после построения.

– Поздравляю, – сказал он.

– Спасибо.

– Медаль хорошая, – сказал он. – «За отвагу».

– Хорошая.

Он посмотрел на меня.

– Ты нормально себя чувствуешь?

– Нормально.

– Точно?

– Холодно было в мельнице, – признался я. – Но нормально.

– Холодно было, – сказал Огурцов. – Ещё бы. Восемнадцать мороза, ты там двое суток.

– Не двое суток, – поправил я. – Один день и одну ночь.

– Для тебя это нормально, – сказал он. – Для меня – два дня морозить задницу в снегу.

– Не в снегу – в кустах.

– Принципиальная разница.

Я посмотрел на него.

– Семён.

– Да.

– Ты получишь свою медаль. Рудаков обещал написать.

Огурцов молчал секунду.

– Зуев говорил, – сказал он.

– Зуев написал, – сказал я. – Блокноты ушли вместе с документами. Там про тебя.

– Что написал?

– Что надёжный. Что три засады и разведка без упоминания. Что несправедливо.

Огурцов смотрел в сторону.

– Хороший был человек, – сказал он. Уже второй раз говорил эти слова. Или третий. Для него это было высшей оценкой – просто и без украшений.

– Хороший, – согласился я.

Огурцов достал кисет.

– Холодно сегодня, – сказал он.

– Холодно.

– Скоро контрнаступление, – сказал он.

Я посмотрел на него.

– Откуда знаешь?

– Чувствую, – сказал он. – Движение другое стало. Машин больше, люди другие. Когда готовятся – это чувствуется.

Огурцов чувствовал правильно. Контрнаступление начнётся пятого декабря – через два дня.

– Чувствуешь правильно, – сказал я.

– Значит, скоро.

– Скоро.

Он закурил. Стоял и курил молча – думал о чём-то своём.

Особист пришёл на следующий день.

Майор Кратов. Я знал о нём – слышал от других, до сих пор не пересекались лично. Невысокий, сухой, с лицом, которое ничего не выражает намеренно – такие лица вырабатываются у людей, которые привыкли смотреть, а не показывать.

– Ларин Сергей Иванович? – спросил он.

– Да.

– Кратов. Пройдёмте.

Мы прошли в маленькую комнату при штабе – стол, два стула, окно с фанерой вместо стекла. Кратов сел. Я сел напротив.

– Это не арест, – сказал он. – Это разговор.

– Понимаю.

– Тогда – просто разговор, – сказал он. И начал.

Первые полчаса – биография. Воронеж, семья, школа, завод, призыв. Я отвечал ровно, по легенде – она была отработана за полгода до автоматизма. Отец-тракторист, мать-доярка, сестра, семь классов, литейный цех.

Он слушал, иногда писал. Лицо – ничего.

Потом сменил направление.

– Немецкий язык, – сказал он.

– Герман Карлович, – сказал я. – Учитель в деревне.

– Герман Карлович как фамилия?

– Не помню, – сказал я. – Мы звали по имени-отчеству.

– Когда умер?

– Году в тридцать девятом, кажется. Я уже в городе был.

– Кажется или точно?

– Не точно, – сказал я. – Слышал через знакомых.

Кратов писал.

– Вы говорите по-немецки без акцента, – сказал он. – Это подтверждают три независимых источника.

– Герман Карлович хорошо учил.

– Учитель в воронежской деревне, – сказал Кратов. – Который научил ребёнка из простой семьи говорить без акцента. – Пауза. – Это необычно.

– Он был хороший учитель, – сказал я.

– Кем он был до революции?

– Не знаю, – сказал я. – Говорили – образованный человек.

– Иностранец?

– Может быть. Я не спрашивал.

Кратов смотрел на меня. Ничего не выражающее лицо – это было хуже, чем если бы выражало что-нибудь. Невозможно откалибровать, насколько он верит.

– Тактические знания, – сказал он.

– Читал, – сказал я.

– Что читал?

– Военную литературу. Клаузевица в библиотеке, наставления по боевой подготовке.

– В воронежской библиотеке.

– Да.

– Клаузевица, – повторил он. – В воронежской городской библиотеке.

– Там хорошая библиотека, – сказал я.

– Несомненно, – сказал Кратов. Без иронии – просто констатация. – Минные поля по нестандартной схеме. Откуда схема?

– Придумал, – сказал я. – На основе прочитанного.

– На основе Клаузевица.

– На основе логики.

– Логика, – повторил он. Записал. – Снятие снайпера. Одного человека в ночном лесу. Это тоже Клаузевиц?

– Это дед, – сказал я. – Охотник.

– Дед охотник, – сказал Кратов. – Герман Карлович учитель. Клаузевиц в библиотеке. – Он посмотрел на меня. – Вы понимаете, что это звучит.

– Понимаю.

– И?

– И это правда, – сказал я.

Долгая пауза. Кратов смотрел на меня – изучающе, методично. Я держал взгляд – спокойно, без напряжения, как смотрят люди, которым нечего скрывать. Ну, почти нечего.

– Три рапорта о вас, – сказал Кратов наконец. – От разных командиров. Два письма из штаба армии. Записки разведотдела фронта. – Пауза. – Это много для младшего сержанта с семью классами.

– Это много для любого, – согласился я.

– Вы не боитесь, что мы будем разбираться?

– Нет, – сказал я.

– Почему?

– Потому что разбираться – ваше право и ваша работа, – сказал я. – А я говорю правду. Разбирайтесь.

Кратов смотрел на меня ещё несколько секунд.

– Хорошо, – сказал он. – Пока достаточно.

– Пока – это значит, вернётесь?

– Вернусь, – сказал он. – Когда будет нужно.

– Хорошо.

– Вы можете идти.

Я встал.

– Ларин.

– Да.

– Вы воюете хорошо, – сказал он. – Это я тоже записал.

Странная вещь для особиста – сказать такое. Может, специально: посмотреть на реакцию. Может, просто – констатация.

– Стараюсь, – сказал я.

– Старайтесь, – сказал он.

Я вышел.

На улице стоял Огурцов.

Он не ждал меня – просто оказался там. Смотрел в сторону.

– Три часа, – сказал он, когда я вышел.

– Три, – согласился я.

– Он тебя не взял.

– Нет.

– Но придёт снова.

– Придёт.

Огурцов думал.

– Ларин.

– Да.

– Ты держишься одной легенды уже полгода.

– Держусь.

– Устаёшь?

Я думал секунду.

– Нет, – сказал я. – Легенда стала привычкой. Привычка не утомляет.

– Это как?

– Это как говорить на языке, который учил долго, – сказал я. – Сначала думаешь, переводишь. Потом – просто говоришь.

Огурцов думал.

– Умно, – сказал он.

– Просто, – поправил я.

Он кивнул.

– Завтра начнётся, – сказал он.

– Начнётся, – согласился я.

– Контрнаступление.

– Да.

– Откуда точно знаешь?

– Дед, – сказал я.

Огурцов посмотрел на меня. Потом – впервые за всё время – улыбнулся. Широко, по-настоящему, как улыбаются только когда не следят за лицом.

– Дед, – повторил он. – Конечно.

И пошёл к себе.

Я стоял на морозе и думал: завтра – пятое декабря. Начнётся то, что изменит ход войны не стратегически – психологически. Немцы под Москвой – это был их предел. Завтра они начнут отходить.

Этого я ждал с июня.

Орден Красной Звезды в кармане – незаполненное удостоверение, Рудаков отдал заранее. Медаль на груди. Полгода войны.

Кратов вернётся. Это неизбежно. Особисты всегда возвращаются, когда не находят ответа. Но пока – отпустил. Пока – можно работать.

Я пошёл к своим.