Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 44 страниц)

Глава 5

Дорогу мы нашли на рассвете.

Я вышел на разведку в четыре утра – один, оставил Огурцова спать, сказал Капустину: «Пойду посмотрю, вернусь через час». Капустин кивнул. Он уже перестал спрашивать, зачем и почему – просто кивал и ждал результата. Это была хорошая рабочая договорённость.

Лес здесь был другой – светлее, берёзы вперемешку с елью, подлесок реже. Я шёл быстро, ориентируясь по светлеющему небу на востоке. Минут через двадцать почувствовал запах – солярка, выхлоп, резина. Не сейчас, не живой запах проезжающей машины, а пропитавший дорогу за сутки движения. Значит, дорога близко и по ней ходят часто.

Вышел к краю деревьев и лёг.

Дорога была хорошая – гравийная, не просёлок. Метров пять шириной, по краям кюветы, за кюветами луг. Слева, метрах в трёхстах, мост через речку – деревянный, старый, настил из толстых досок. Справа дорога уходила на запад и скрывалась за пологим холмом.

Я лежал и смотрел.

Мост – вот это интересно. Деревянный мост через речку это горлышко: тяжёлая техника идёт медленно, настил гремит, водитель смотрит на доски, а не по сторонам. Перед мостом дорога чуть сужается – кювет с одной стороны глубже, с другой насыпь. Пространство для манёвра минимальное.

Идеальная точка.

Я осмотрел позиции. Слева от дороги, на краю луга – несколько старых ив, наклонённых над кюветом. Густые, низкие, ветви до земли. Хорошее укрытие метрах в двадцати от моста, немного под углом – сектор обстрела открытый, отход в сторону луга, потом через кусты к лесу.

Справа – насыпь, за ней поле. Хуже: открыто, отходить некуда.

Значит, левая сторона. Два человека под ивами.

Я пролежал ещё минут двадцать. За это время по дороге прошло трое: сначала мотоцикл-одиночка на запад – молодой, без коляски, торопится. Потом небольшая колонна на восток: два грузовика и между ними лёгкий броневик. Потом тишина.

Броневик – это слишком. С нашим вооружением броневик не взять, а если он остановится, у экипажа будет пулемёт и броня. Нужен мотоцикл с коляской: два человека, лёгкие, уязвимые. Такие ходят постоянно – связь между частями, курьеры, разведка.

Я запомнил ритм движения и пошёл назад.

Огурцов ждал уже на ногах. Стоял у берёзы, курил, смотрел в небо.

– Нашёл? – спросил он.

– Нашёл. Мост через речку, метрах в трёхстах. Позиция хорошая.

– Когда идём?

– Сейчас. Рота пойдёт в обход, вдоль реки на восток – там должен быть ещё один брод, километра два выше. Мы с тобой остаёмся у моста. Берём мотоцикл и догоняем.

– Если берём.

– Если берём, – согласился я.

Капустин слушал стоя, руки за спиной. Я изложил план – коротко, без лишних слов: позиция, сектора, отход, точка встречи. Он задал два вопроса: где именно находится брод выше по реке, и как мы найдём роту после.

– Брод там, где река делает поворот и берег низкий с обеих сторон, – сказал я. – Это заметно. Ждите нас там до полудня. Если не придём к полудню – уходите.

– Куда.

– На восток. По карте. Там уже прямо.

Он помолчал секунду.

– До полудня, – сказал он. – Потом уходим.

– Да.

– Ларин.

– Да.

– Не геройствуй, – сказал он. – Если что не так – уходишь. Нам ваши трупы не нужны, нам нужны ваши ноги.

Это была самая длинная речь о ценности жизни, которую я от него слышал. Я кивнул.

Мы с Огурцовым вышли к дороге, когда уже совсем рассвело.

Легли под ивами. Ветви опускались до земли – густые, июньские, в полной листве. Нас не было видно с дороги ни под каким углом. Я проверил: вышел на дорогу, посмотрел в сторону ив – трава, ветви, тень. Ничего.

Вернулся, лёг рядом с Огурцовым.

– Слушай, – сказал он тихо. – А ты точно знаешь, что делаешь?

– Точно.

– Ты уже делал такое?

Я подумал секунду.

– Делал, – сказал я. Это была правда.

– Где?

– Далеко, – сказал я. – Неважно.

Он помолчал.

– Ладно, – сказал он. – Командуй.

Мы лежали молча. Солнце поднималось, становилось теплее. Где-то в кустах за рекой пел дрозд – методично, с чувством собственного достоинства. Мост в тридцати метрах поскрипывал на ветру.

Я прикидывал. MP-38 у меня, трёхлинейка у Огурцова. С такой дистанции – верный выстрел, если не дёрнуться раньше времени. Первым стреляю я – по мотоциклисту, он за рулём, главная угроза движения. Огурцов бьёт по пулемётчику в коляске. Если оба работают чисто – всё заканчивается за две секунды. Если кто-то промахивается – начинается то, чего хотелось бы избежать.

Я думал об этом спокойно. Не потому что жестокий – просто это работа. В моей прежней жизни я делал подобное, и каждый раз думал об этом именно так: работа, которую надо сделать правильно. Думать о другом – о том, что там живые люди со своими Германами Карловичами и фотографиями жён, – это всё потом. После. Сейчас только – дистанция, сектор, момент.

– Огурцов, – сказал я тихо.

– М?

– Бьёшь по тому, кто в коляске. Только по моей команде. Не раньше, не позже.

– Говорил уже.

– Повторяю, чтобы в голове осело.

– Осело, – сказал он. – Не учи учёного.

Я чуть усмехнулся. Хорошо иметь рядом человека, который не нервничает.

Ждать пришлось долго.

Прошёл одиночный мотоцикл – без коляски, я его пропустил. Потом большая колонна на запад: пять грузовиков, гружёных чем-то тяжёлым под брезентом. Не наш вариант – слишком много людей в кузовах. Потом снова тишина.

Огурцов начал потихоньку клевать носом – я видел, как его голова слегка опускалась и поднималась.

– Не спать, – сказал я.

– Не сплю, – ответил он немедленно. – Думаю.

– О чём?

– О корове.

– О какой корове?

– Дома корова есть, Маруська. Её небось кормить надо, а я тут лежу.

Я посмотрел на него. Круглое лицо, спокойные глаза, думает о корове под ивой в трёх метрах от немецкой дороги. Удивительный человек.

– После войны покормишь, – сказал я.

– После войны она уже старая будет.

– Коровы долго живут.

– Откуда знаешь?

– Читал, – сказал я.

Он хмыкнул и замолчал.

Мотоцикл с коляской появился из-за холма в начале девятого.

Я услышал его раньше, чем увидел – характерный звук, два такта, не грузовик. Толкнул Огурцова локтем. Он мгновенно собрался – я видел, как изменилась его осанка, как руки легли на трёхлинейку правильно.

Хороший солдат.

Мотоцикл шёл со стороны запада. BMW R71, я узнал по силуэту – немцы их любили. В коляске – пулемётчик, MG-34 на турели. Водитель – один. Оба в касках и очках. Ехали спокойно, не торопились – разведывательный дозор, судя по манере, или курьеры.

Я следил за ними поверх ствола.

Скорость около сорока. До моста – двадцать метров. На мосту они чуть притормозят – настил гремит, водитель инстинктивно сбрасывает. Вот этот момент.

Пятнадцать метров до моста.

– Готов? – сказал я почти беззвучно, одними губами.

Огурцов не ответил – просто прижал приклад к щеке. Готов.

Десять метров. Мотоцикл въезжает на настил, доски грохочут. Водитель смотрит вниз. Пулемётчик смотрит вправо – там поле, там открытое, там логичнее ждать засады.

На нас он не смотрит.

– Огонь, – сказал я.

Я выстрелил в то же мгновение, как произнёс слово. MP-38 – три патрона в водителя, дистанция двадцать метров, промахнуться невозможно. Краем глаза увидел, как Огурцов выстрелил – один раз, точно.

Мотоцикл пересёк мост и съехал в кювет. Не упал – просто съехал, потому что руки водителя уже не держали руль. Ткнулся передним колесом в откос и встал.

Тишина.

Дрозд за рекой замолчал.

Я встал из-под ивы, вышел на дорогу, подошёл к мотоциклу. Водитель лежал поперёк руля. Пулемётчик – в коляске, откинулся назад. Оба готовы – Огурцов стрелял хорошо.

Я работал быстро. Снять MG-34 с турели – тяжёлый, килограммов двенадцать. Ленту патронов – отдельно. Обыскать водителя: пистолет, документы, карта района. Обыскать пулемётчика: запасная лента, паёк – галеты, консервы. В коляске под сиденьем – ящик, я открыл: гранаты, M24, восемь штук.

Я почувствовал нечто похожее на профессиональное удовлетворение. Именно такое ощущение бывает, когда задача выполнена чисто и результат лучше, чем ожидалось.

Огурцов подошёл, встал рядом, смотрел на трофеи.

– Нормально, – сказал он.

– Нормально, – согласился я.

– Первый раз убил, – сказал он вдруг. Спокойно, без надрыва – просто констатация, как «сегодня пасмурно».

Я посмотрел на него.

– Как ты?

– Никак, – сказал он. – Думал, будет что-то. А ничего нет. Просто выстрелил и всё.

– Это нормально, – сказал я.

– Точно?

– Точно. Потом бывает по-разному. Но то, что сейчас – нормально.

Он кивнул.

– Ладно. Что с мотоциклом делаем?

Я осмотрел мотоцикл. Целый, ни царапины – съехал в кювет аккуратно. Полный бак. Работающий.

– Едем, – сказал я.

– Куда?

– К броду. Нас ждут.

Огурцов посмотрел на меня с сомнением.

– На немецком мотоцикле.

– На трофейном, – поправил я. – Садись в коляску. Держи пулемёт под рукой, но не на виду.

– А ты умеешь его водить?

Я сел на мотоцикл, запустил двигатель. Двигатель завёлся сразу – немцы держали технику в порядке.

– Умею, – сказал я.

– Откуда?

– Дед учил, – сказал я и выжал сцепление.

Огурцов посмотрел на меня с выражением человека, который давно перестал удивляться, но ещё не до конца.

– Удивительный у тебя был дед, – сказал он. И сел в коляску.

До брода было около двух километров – по бездорожью, вдоль реки, через кусты. Я съехал с дороги сразу после моста, пока не появилась следующая машина, и повёл мотоцикл по краю луга, держась ближе к деревьям.

Рота ждала у брода.

Я услышал их раньше, чем увидел – тихий гул голосов, кто-то кашлял. Остановил мотоцикл у кустов, заглушил двигатель.

– Стой, – сказал Огурцов вдруг.

– Что?

– Подожди.

Он выбрался из коляски, зашёл в кусты, вернулся через полминуты. Я посмотрел вопросительно.

– Нервы, – сказал он. – Всё-таки первый раз.

Я молча кивнул. Это тоже нормально.

Мы вышли к роте.

Капустин стоял у реки, смотрел в воду. Когда услышал двигатель – обернулся. Увидел мотоцикл, увидел нас. Лицо осталось ровным – только в глазах что-то сдвинулось.

– Управились, – сказал он.

– Управились, – сказал я.

Он подошёл, осмотрел трофеи. Пулемёт поднял, взвесил в руках. Посмотрел на гранаты.

– Восемь штук.

– Восемь. И лента к пулемёту – двести пятьдесят патронов.

Он поставил пулемёт обратно. Посмотрел на меня.

– Потери?

– Нет.

– Шум?

– Два выстрела. Коротко.

Он кивнул. Помолчал секунду.

– Документы смотрел?

– Смотрел. Сорок пятый пехотный полк, четвёртая армия. На карте – пометки: маршруты движения и места дислокации. Штаб полка – вот здесь. – Я развернул трофейную карту, показал точку. – Это восточнее нас километров на сорок. Туда нам не надо.

– Куда надо?

– Вот сюда. – Я провёл пальцем. – Слоним. Там должны быть наши – штаб армии или корпуса. Если ещё не ушли.

Капустин смотрел на карту долго. Потом поднял взгляд.

– Если ещё не ушли, – повторил он.

– Да.

– А если ушли?

– Идём дальше на восток. До Барановичей, до Минска – куда-нибудь да выйдем.

Это было не очень убедительно, я понимал. Минск к этому времени скорее всего уже был занят. Но Капустин не стал развивать тему – принял как есть.

– Хорошо, – сказал он. – Выдвигаемся.

Я отдал пулемёт Харченко – тому самому, который уронил магазин в реку. Пусть несёт, раз потерял своё. Харченко принял без слова, только поморщился от веса.

– Тяжёлый, – сказал он.

– Война тяжёлая, – сказал я. – Привыкай.

Гранаты распределил по четыре – мне и Огурцову. Немецкие M24, «колотушки» – длинная рукоять, запал на шнурке. Простая механика, надёжная. Я проверил каждую – целые, боевые.

Патроны к трёхлинейкам взять было неоткуда – немецкий калибр не подходил. Это оставалось проблемой. Но пулемёт и гранаты – это уже другой разговор. Это уже не беглецы с двумя патронами на брата. Это маленький боевой отряд.

Петров Коля подошёл, пока я укладывал трофеи.

– Ларин, – сказал он.

– Что.

– Вы вдвоём взяли немецкий пулемёт?

– Взяли.

– Без потерь?

– Без потерь.

Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать – смесь удивления и чего-то похожего на решение, принятое про себя.

– Вы говорили – первые три боя, – сказал он.

– Говорил.

– Это уже второй?

Я подумал.

– Второй.

– Ещё один, значит, – сказал он. – И я научусь.

– Посмотрим, – сказал я.

Он кивнул и отошёл. Я смотрел ему вслед – восемнадцать лет, лопоухий, ухо ещё чуть припухшее. Чему-то учится у меня, сам не понимая чему.

Я тоже не до конца понимал.

Мы шли до вечера.

К полудню стало жарко – июньское солнце в Белоруссии не церемонится. Фляги опустели быстрее, чем я рассчитывал. Пришлось сделать незапланированный привал у лесного ручья – пить, наполнять, ждать, пока все напьются.

За это время Капустин отозвал меня в сторону.

– Ларин. Когда мы выйдем к своим – что ты им скажешь?

Я посмотрел на него.

– В смысле?

– В смысле – про себя. Документы у тебя рядового. Воевал ты не как рядовой. Тебя будут спрашивать.

– Скажу то же, что говорю вам. Дед, охота, читал много.

– Этого не хватит. Там будут особисты.

– Знаю.

– И что?

– И ничего, – сказал я. – Буду говорить одно и то же. Не поймают на противоречии – потому что противоречий нет. Я не делал ничего незаконного.

– Ты говоришь по-немецки, берёшь часовых руками и водишь мотоцикл, – сказал Капустин ровно. – При образовании семь классов.

– Дед действительно был удивительный человек, – сказал я.

Капустин помолчал.

– Я напишу рапорт о твоих действиях, – сказал он вдруг. – Подробный. Засада у дороги, переправа, мотоцикл. Всё.

– Зачем?

– Потому что такие вещи должны быть записаны, – сказал он просто. – Если тебя будут проверять – лучше, чтобы была бумага от командира. А если не будут – бумага не помешает.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Между нами было что-то вроде взаимного понимания: он не знает, кто я на самом деле, я не скажу ему правды, и оба мы принимаем это как рабочее условие. Дальше – смотрим.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что, – сказал он. – Ты работаешь хорошо. Было бы странно не записать.

Он ушёл. Я сел у ручья, опустил руку в воду – холодная, быстрая.

Рапорт Капустина. Первая бумага. Через штаб полка она пойдёт выше, потом ещё выше. Я не мог это ни ускорить, ни остановить. Просто делать своё дело и ждать, куда это придёт.

Огурцов сел рядом, достал кисет.

– Будешь?

– Буду.

Мы курили молча. Хорошее молчание – двух людей, которые вместе сделали одно дело и могут теперь помолчать.

– Семён, – сказал я.

– М?

– Ты хорошо стрелял сегодня.

Он затянулся, выдохнул.

– Знаю, – сказал он без ложной скромности. – Я всегда хорошо стреляю.

Это тоже правда. Я видел это утром – ни одного лишнего движения, приклад лёг как влитой, выстрел точный. Стрелял раньше, привычка в крови.

– Откуда?

– Отец на охоту брал, – сказал он.

Я посмотрел на него.

– Тоже дед? – сказал он с лёгкой усмешкой.

– Нет, отец.

– Ну хоть у одного из нас нормальная история.

Огурцов хмыкнул. Докурил, растоптал окурок.

– Ларин. Мы дойдём до своих?

– Дойдём.

– Точно?

– Точно. Я планирую дойти, а ты пойдёшь со мной. Значит, оба дойдём.

Он думал секунду.

– Логично, – сказал он.

Встал, отряхнул колени, пошёл к роте.

Я ещё немного посидел у ручья. Думал о Капустине и его рапорте. О Петрове Коле и его третьем бое. О Минске, который к этому часу уже, наверное, взят – двадцать шестого июня немцы войдут в город. Это был четвёртый день войны, и они прошли уже триста километров вглубь страны.

Впереди – долгий путь назад. Сначала на восток, к своим. Потом вместе с армией – обратно на запад. Это займёт три года. Три года, за которые погибнут миллионы – и некоторые из тех, кто идёт сейчас за моей спиной.

Я встал, надел вещмешок.

Некоторые. Но не все.

Постараюсь.

Глава 6

Слоним горел.

Мы увидели дым ещё за двадцать километров – густой, чёрный, поднимался столбом и расплывался в верхних слоях воздуха в широкое грязное пятно. Я смотрел на этот дым и думал: значит, штаб ушёл. Или не успел уйти. В любом случае – Слоним нам не поможет.

Капустин шёл рядом, тоже смотрел на дым.

– Наши? – спросил он.

– Вряд ли, – сказал я. – Наши, когда отступают, жгут склады и мосты. Это другой дым – жилой. Горит в центре города, не на окраинах.

– Немцы жгут.

– Немцы жгут.

Он помолчал.

– Значит, они уже там.

– Уже там.

Я ожидал вопроса – что делаем дальше. Но Капустин не спросил. Просто шёл и смотрел на дым с тем выражением, которое я уже научился читать: он переваривает информацию, перестраивает план, ищет следующий шаг. Не паникует, не застывает – работает внутри.

Хороший командир.

– Барановичи, – сказал я.

– Что?

– Следующая точка – Барановичи. Это ещё восемьдесят километров на восток. Там железная дорога – узловая станция, туда стянуто снабжение. Если штаб армии ушёл из Слонима – скорее всего туда.

– Скорее всего, – повторил он с лёгкой иронией.

– Скорее всего, – согласился я. – Других вариантов нет.

Он кивнул. Мы сменили курс – чуть севернее, чтобы обойти Слоним по широкой дуге.

К вечеру третьего дня у нас заканчивалась еда.

Трофейные консервы – шесть банок на тридцать четыре человека – съели ещё в обед. Хлеб от Власовича закончился с утра. Оставалось то, что у кого было с собой с самого начала, – у кого сухари, у кого горсть крупы в тряпице, у кого ничего.

Я шёл и думал о еде с профессиональной отстранённостью. Человек без воды – трое суток, без еды – трое недель. Мы были на третий день, голодные, но функциональные. Темп упадёт к пятому дню, к седьмому начнутся серьёзные проблемы. Значит, надо было решить вопрос раньше.

Деревня появилась внезапно – мы вышли из леса на холм, и внизу в низине я увидел десяток хат, огороды, речку. Маленькая, безымянная, таких в Белоруссии тысячи.

Я остановился, поднял руку.

– Ждите.

Пошёл вперёд один – осмотреть. Спустился по склону, обошёл деревню по краю огородов. Следов немцев не было – ни окурков, ни следов протектора, ни битого стекла. Деревня жила: дым из труб, куры во дворах, на огороде женщина полола грядку. Мирно.

Я вернулся.

– Чисто, – сказал Капустину. – Немцев не было.

– Пока не было.

– Пока не было, – согласился я. – Нам нужна еда. Здесь можно попробовать.

Капустин думал секунду.

– Ты идёшь?

– Я говорю по-белорусски немного. Ну, понимаю. Лучше вы.

Он кивнул.

– Пойдём вместе.

Хозяйка звали Надеждой Ивановной. Лет пятидесяти, крепкая, руки рабочие. Мужа нет – погиб на Финской, сыновья призваны ещё в мае. Она смотрела на нас из-за плетня с тем особым белорусским взглядом, в котором читалось всё сразу: и жалость, и усталость, и осторожность.

– Есть у вас чего поесть? – спросил Капустин. – Мы заплатим.

– Чем заплатите? – спросила она без враждебности. Просто вопрос.

– Чем скажете.

Она смотрела на нас долго. Потом перевела взгляд – за нами, туда, где на опушке стояла рота. Тридцать четыре человека, молодые, пыльные, худые уже после трёх дней.

– Много вас, – сказала она.

– Много, – согласился Капустин.

– Заходите, – сказала она. – Что есть – дам.

Она дала картошку – большой чугунок, варёная в мундире – и хлеб, две буханки. Молоко в глиняном кувшине. Лук, огурцы с огорода.

Мы ели во дворе, сидели на земле и на жердях забора. Молча – голодные люди не разговаривают. Я ел медленно, заставлял себя – знал, что на голодный желудок нельзя быстро, особенно после трёх дней.

Петров Коля съел свою долю и смотрел на пустой котелок с видом человека, которому предложили рай, но пустили только в прихожую.

– Ещё хочешь? – спросил я.

– Хочу, – признался он.

– Потерпи. Сразу много – плохо.

– Знаю, – сказал он. – Вы всё знаете.

– Не всё.

– Много, – сказал он. – Вы знаете, куда идти, как стрелять, как еду добыть, когда есть, когда не есть. Вас правда дед учил?

– Правда, – сказал я.

– А меня дед учил складывать дрова, – сказал Петров задумчиво. – И больше ничему особо.

– Дрова тоже важно, – сказал я. – Зимой оценишь.

Он хмыкнул.

Надежда Ивановна вышла со двора, присела на скамейку у дома. Смотрела на нас. Я встал, подошёл.

– Спасибо, – сказал я.

– Кушайте, – сказала она. – Сыновья мои где-то вот так же, может, голодные.

Я не нашёл, что ответить.

– Немцы были? – спросил я.

– Были, – сказала она. – Позавчера. Проехали – и дальше. Не трогали пока. – Она помолчала. – Пока.

– Когда снова поедут – не выходи, – сказал я.

– Знаю, – сказала она. – Не вчера родилась.

Я вернулся к своим. Капустин стоял в стороне, что-то писал в маленький блокнот – я видел, как двигается карандаш. Писал долго, несколько страниц.

Я подошёл, встал рядом. Он не скрывал – продолжал писать.

– Рапорт? – спросил я.

– Да. Пишу по памяти – засада у моста, мотоцикл, трофеи. Дата, место, участники. – Он не отрывал взгляда от блокнота. – Напишу про тебя отдельно.

– Зачем отдельно?

– Потому что это отдельная история, – сказал он просто.

Я смотрел, как он пишет. Аккуратный почерк, ровные строки. Человек, который привык документировать – не из бюрократии, а из понимания: то, что не записано, не существует.

– Что вы напишете? – спросил я.

– Правду. – Он наконец поднял взгляд. – То, что видел сам. Как ты ориентируешься в лесу без компаса. Как читаешь карты – немецкие в том числе. Как организовал засаду. Как взял часового у реки. Что говоришь по-немецки.

– Это звучит подозрительно.

– Это звучит как донесение об исключительном бойце, – сказал он. – Что я и пишу.

– Могут начать задавать вопросы.

– Могут, – согласился он. – Но если ты делаешь то, что делаешь – тебя всё равно заметят. Лучше, чтобы это было оформлено правильно.

Я думал секунду.

– Вы уверены?

– Нет, – сказал он честно. – Но я так думаю. – И снова опустил голову к блокноту.

Я отошёл. Сел рядом с Огурцовым, который уже дремал, привалившись к забору.

Рапорт Капустина. Написанный аккуратным почерком в маленьком блокноте, в белорусской деревне на четвёртый день войны. Я не мог знать, куда он дойдёт и дойдёт ли. Но Капустин писал – и это было важнее моего знания или незнания.

Одни люди воюют. Другие записывают. Нужны и те, и другие.

Мы ушли из деревни, когда солнце начало клониться к западу.

Надежда Ивановна стояла у плетня и смотрела нам вслед. Я обернулся один раз – она всё стояла, маленькая, в платке, на фоне своих огородов и своих хат. Стояла и смотрела.

Я подумал: она переживёт войну. Не знаю почему – просто почувствовал. Такие люди живучие. В них есть что-то, что не ломается.

Мы шли ещё часа три. Лес, поле, снова лес. Я нёс MP-38 на плече, Огурцов – трёхлинейку. Харченко тащил пулемёт и молчал с видом человека, который принял страдание как судьбу.

На закате Капустин скомандовал привал.

Мы встали у края большого ельника. Хорошее место – плотный лес, с трёх сторон закрыт, с четвёртой открывался склон, с которого всё видно на километр вперёд. Я прошёлся по периметру, убедился: следов нет, дорог нет, немцев нет.

– Здесь ночуем, – сказал Капустин.

Он поставил часовых – двух, по два часа. Первыми назначил Огурцова и Харченко. Харченко поморщился, но не возразил.

Бойцы укладывались – кто как умел. Шинели под бок, вещмешок под голову. Усталость накапливалась с каждым днём: ноги гудели у всех, у нескольких уже были мозоли до крови – я видел, как двое разматывали портянки с болезненными лицами.

Капустин подошёл, сел рядом.

– Ларин. Хочу тебе кое-что сказать.

– Говорите.

Он помолчал секунду – как человек, который выбирает слова не потому что не знает, что думает, а потому что хочет сказать точно.

– Я воевал на Финской, – сказал он. – Там было плохо – но по-другому. Там был фронт. Здесь – нет фронта. Здесь везде и нигде. Я не знаю, где наши, не знаю, что происходит в масштабе. Знаю только то, что вижу сам.

– Я понимаю.

– То, что я вижу сам – это ты, – сказал он. – За четыре дня: вывел людей из-под бомбёжки, провёл через немецкие позиции, организовал засаду, добыл оружие и еду. Без потерь. С тридцатью четырьмя людьми, которых ты видел впервые.

Я молчал.

– Я не знаю, кто ты, – сказал он. – И не буду больше спрашивать. Но я хочу сказать одно: то, что ты делаешь – правильно. И то, как ты это делаешь – тоже правильно. Это важно сейчас – когда неправильного вокруг очень много.

Я смотрел на него.

– Спасибо, – сказал я. Второй раз за день – и снова не нашёл другого слова.

– Не за что, – сказал он снова. – Я просто говорю, что вижу.

Он встал, пошёл проверить часовых.

Я лёг на еловые ветки и смотрел в небо. Здесь, в лесу, небо было видно только в просветах между кронами – маленькие кусочки темноты со звёздами. Я находил созвездия – машинально, привычка штурмана в том теле, которого больше нет. Медведица. Кассиопея. Полярная.

Полярная на севере. Нам – на восток.

Я думал о том, что Капустин сказал: не знаю, кто ты, и не буду больше спрашивать. Это была редкая мудрость. Большинство людей – в любом времени – не могут остановить вопрос. Им нужно знать, классифицировать, поставить человека в ячейку. Капустин умел работать с неизвестным. Принимал факты, не требуя объяснений.

Жалко будет, если его убьют.

Я снова поймал себя на этой мысли и снова заставил себя не развивать её дальше. Нельзя думать о каждом – кто выживет, кто нет. Сойдёшь с ума. Делай своё дело и смотри, что получается.

Капустин объявил о звании утром пятого дня.

Мы уже собирались выдвигаться – вещмешки на плечах, люди в цепочке. Капустин сказал: подождите – и все встали.

Он вышел вперёд. Достал из планшета маленький листок – я видел, что он что-то писал ночью при свете маленького огарка. Зачитал:

– Приказом по роте за проявленную инициативу, тактическую грамотность и успешные действия по выводу личного состава из-под огня противника, организацию засады и захват трофейного вооружения – красноармеец Ларин Сергей Иванович назначается командиром первого отделения и представляется к присвоению звания ефрейтор.

Тишина.

Я стоял и смотрел на него. Он смотрел на меня. Выражение лица у него было абсолютно серьёзное – не торжественное, не пафосное, просто серьёзное. Как у человека, который сделал то, что считает правильным, и не нуждается в аплодисментах.

– Это, конечно, не приказ по армии, – сказал он. – До штаба нам ещё идти. Но пока – это моё решение, и оно в силе.

– Есть, – сказал я.

– Принято?

– Принято.

Огурцов кашлянул. Я посмотрел в его сторону – он смотрел куда-то в сторону с видом человека, которому хочется ухмыльнуться, но он держится.

Петров Коля смотрел на меня открыто – просто смотрел, с тем выражением, которое я уже перестал пытаться точно формулировать. Что-то среднее между «я так и знал» и «теперь понятно».

Харченко переложил пулемёт с плеча на плечо.

– Командир отделения, – сказал он себе под нос. – Хорошо хоть пулемёт не мне командовать.

Кто-то тихо хохотнул. Напряжение чуть спало.

– Выдвигаемся, – сказал Капустин.

Мы пошли.

Я шёл и думал об этом листке бумаги в планшете Капустина.

Ефрейтор. Первое звание. В той жизни я получил первое звание – лейтенанта – после двух лет училища, торжественно, с погонами и речью командира. Здесь – листок бумаги, написанный при свете огарка, в белорусском лесу на четвёртый день войны.

Но это было настоящее. Может быть, даже более настоящее, чем то, первое.

Огурцов поравнялся со мной.

– Поздравляю, значит, – сказал он.

– Спасибо.

– Ефрейтор – это уже что-то.

– Это почти ничего, – сказал я.

– Почти, – согласился он. – Но лучше, чем совсем ничего. – Он помолчал. – Слушай, а ты зачем им всем помогаешь?

Я посмотрел на него.

– В смысле?

– Ну, – он поискал слово, – ты мог бы просто идти. Ориентируешься ты хорошо, немецкий знаешь, один бы прошёл, наверное. Зачем с нами возиться?

Хороший вопрос. Честный.

Я думал секунду, что ответить. Правда была такой: я не мог бросить их, потому что знал, что с ними будет без нормального командования. Знал статистику – из окружений июня сорок первого выходили единицы, и не потому что путь был невозможен, а потому что люди паниковали, шли не туда, открывали огонь не вовремя, попадали в засады из-за того, что шли по дорогам. Я мог изменить эти шансы – не для всей армии, но для этих тридцати четырёх.

Но это объяснение было слишком длинным и слишком странным.

– Так интереснее, – сказал я.

Огурцов смотрел на меня.

– Интереснее, – повторил он.

– Один – это просто ходьба, – сказал я. – С людьми – это задача.

– Любишь задачи?

– Люблю, – сказал я. И это тоже было правдой.

Он думал какое-то время, пока мы шли.

– Странный ты, Ларин, – сказал он наконец. – Но нормальный странный. Бывают ненормальные странные – те хуже.

– Бывают, – согласился я.

– Ладно, – сказал он. – Командуй, ефрейтор.

Последнее слово он произнёс без иронии – просто так. Как факт.

Я шёл первым, смотрел на лес впереди, слушал – птицы, ветер, далёкий гром на западе, который уже стал таким привычным, что я почти перестал его замечать.

Ефрейтор Ларин. Первое отделение, третья рота.

Впереди – Барановичи, потом дальше, потом ещё дальше. Месяцы и годы войны, которую я знал в цифрах, операциях, датах. Котлы и прорывы, отступления и контрнаступления, Москва, Сталинград, Курск.

Я знал финал.

Я знал, что мы победим – в мае сорок пятого, ценой такого, что не помещается ни в каком знании. Я знал это – и шёл на восток, в начало этого пути, с тридцатью тремя людьми за спиной, одним MP-38 на плече и листком бумаги в планшете Капустина.

Это было странно.

Это было правильно.

Дрозд где-то в кронах снова запел – тот же самый или другой, не знаю. Пел как будто специально, с чувством, которого у птиц не бывает, но почему-то кажется иначе.

Я слушал его и шёл.