Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 44 страниц)

Глава 25

Первая полоса упала к десяти утра.

Это было ожидаемо – первая полоса по плану и должна была упасть. Она была построена не для удержания, а для замедления: насытить минами, противотанковыми ежами, узкими проходами, чтобы немецкая колонна потеряла темп. Темп противника – главное, что мы могли у него отнять в первые часы.

К одиннадцати – потеряли пятнадцать танков противника на минных полях, ещё восемь – на противотанковых батареях охранения. Свои потери на первой полосе – пятьдесят два убитых, сто восемнадцать раненых. Передовые части первого полка отошли на главную полосу по плану.

Главная полоса встретила в одиннадцать пятнадцать.

Я стоял в штабе Бережного – командный пункт дивизии, в трёх километрах от главной полосы, в добротном блиндаже на восемь накатов. Связь работала: радио, телефон, нарочные. Бережной сидел у стола с картой, в наушниках. Огурцов – у входа, в углу, со своим обычным умением занимать неприметное место.

Я смотрел на карту.

Бережной смотрел на меня.

– Серёжа.

– Да.

– Что не так?

Я посмотрел.

– Ничего не так.

– Не «ничего». Ты молчишь, как ты молчал в Сталинграде, когда что‑то не нравилось.

Я думал.

– Их штаб не торопится.

– Что – не торопится?

– Они вторую полосу должны уже прощупывать. По темпу – должны были начать к одиннадцати. Сейчас одиннадцать двадцать. Они замедлились.

– Это хорошо.

– Это – странно. У них график. Они от графика не отходят, если что‑то не складывается. Что‑то не складывается.

Бережной смотрел.

– Может, мы лучше работаем?

– Может. А может – они перегруппировываются. Это разное.

– Что это значит?

– Если перегруппировываются – следующий удар будет не там, где первый. Они нащупали слабое место и переносят туда.

– Где у меня слабое место?

Я подвинулся к карте.

– Стык между первым и третьим полком. Третий – справа, в лесном массиве. Первый – в центре. Между ними – заболоченная балка, я её на третий день обхода смотрел. Вы решили, что балка непроходима для танков.

– Решили.

– Не для всех танков. Для лёгких – проходима. И для пехоты – точно.

– У них там не должно быть лёгких. Они идут средними и тяжёлыми.

– У них в авангарде разведбат. У разведбатов лёгкая бронетехника бывает.

Бережной смотрел на карту минуту.

– Если они пойдут через балку – они выходят в тыл первого полка.

– Точно.

– И – в правый фланг главной полосы.

– Точно.

– Чёрт.

Бережной взял трубку.

– Лысенков. Третий полк.

Связист набрал. Через двадцать секунд голос Лысенкова – командира третьего полка – пробился сквозь треск.

– Слушаю.

– У тебя по балке между нами и Сидоровым – что?

– Охранение. Полроты. Там танки не пройдут.

– Лёгкие пройдут. Усиль. Всё, что есть подвижного – туда. Срочно.

– Так точно.

– И ещё: подвижную узловую – половину туда. Дивизион противотанковый, две батареи – туда же. На направление балки. Я отдаю приказ через пять минут.

– Так точно.

Бережной положил трубку. Посмотрел на меня.

– Серёжа. Если ты ошибся, я только что сорвал свою же подвижную группу с главного направления.

– Если я ошибся – у тебя ещё есть три батареи плюс танки. Главное направление не оголено.

– Согласен.

– А если прав – мы успели.

Бережной кивнул. Дал команду по подвижной группе.

Через сорок минут стало ясно – я был прав.

В балке завязался бой. По донесению Лысенкова – два немецких разведбата, лёгкие танки и бронетранспортёры, около двух батальонов пехоты. Точно как я предположил: они нащупали стык и попытались войти.

Подвижная группа Бережного успела за двадцать минут до их появления у главной полосы. Дивизион семидесятшестимиллиметровых развернулся в лесу с фланга, танковый батальон встретил их во фронтальной засаде. Рота автоматчиков – обеспечивала связь между.

Бой длился три часа. К пятнадцати – балка была за нами. Немцы оставили в ней семь лёгких танков, четыре бронетранспортёра, около ста восьмидесяти убитыми. Наши потери в подвижной группе – двадцать три убитых, сорок девять раненых.

Бережной в трубку – Лысенкову:

– Удержать.

– Удержим.

– Подвижную – обратно к стыку, но на новой позиции. Ближе к балке. Они попробуют ещё.

– Так точно.

Бережной положил трубку. Посмотрел на меня.

– Серёжа. Спасибо.

– Не за что.

– Если бы ты не сказал про балку – мы бы потеряли первый полк.

– Ты бы и сам подумал. Через час, может, два. Я просто думал быстрее.

– Час‑два – это много.

– Это много.

Огурцов из угла подошёл с кружкой воды. Поставил передо мной.

– Серёж.

– Да.

– Пей. Ты с трёх не пил.

Я выпил. Не заметил – действительно, с трёх ночи. Огурцов умел замечать такие вещи.

– Спасибо, Сёма.

– Не за что.

К концу дня по всей нашей полосе – тяжёлые бои, по нашему сектору – относительно успех. Бережной по донесениям соседей: на южном фасе у нас держат, на северном – где‑то прорвали первую полосу глубже, чем на полосы.

К двадцати ноль‑ноль я лёг – на час, не больше. Огурцов уговорил.

– Серёж.

– Я ещё работаю.

– Один час. Иначе через два часа от тебя не будет толку.

Я лёг. Уснул сразу.

Огурцов меня разбудил в двадцать один пятнадцать – ровно через час пятнадцать. Бережной сидел у карты – он не ложился. У него были другие нагрузки – он видел всё своими глазами и дышал ровнее.

– Что?

– Затишье на нашем секторе, – сказал Бережной. – Они оттянулись назад на ночь. Готовят утро.

– Хорошо.

– На северном – другое. Прорыв.

– Где?

– У соседей слева. На стыке шестидесятой армии и Брянского фронта. Большой прорыв – танковая группа вошла в глубину на восемь километров.

– Какая дивизия впереди этого прорыва?

– Шмыгалёвская.

Я молчал.

– Серёжа.

– Да.

– Шмыгалёва ввели в дело сегодня в шестнадцать.

– Откуда знаешь?

– Лично сообщили из штаба фронта. Они знают, что у нас связь с Шмыгалёвым.

– Они держат?

– Держат пока. Удар идёт прямо на них.

Я смотрел на карту.

– Бережной.

– Да.

– Я туда не поеду.

– Знаю.

– Не «знаю». Скажу тебе зачем. Я сейчас тебе нужнее. У меня – рабочая привязка. Если я уеду – мы её потеряем.

– Знаю.

– Шмыгалёв со Шукшиным справятся. У них – Дёмин. У них – Корнилов. У них – Безуглов. Они думают – за себя.

– Я тебя и не отпускаю.

Он сказал это спокойно. Не потому, что не позволил бы – потому что мы оба знали правило: рабочая привязка дороже сентиментальной.

Я кивнул.

– Информация по Шмыгалёву – каждые три часа. Можно?

– Можно.

– Спасибо.

Я снова посмотрел на карту.

В моей голове – Шмыгалёв, Шукшин, Дёмин, Кулик, Тарасов (нет, Тарасов не там, он на курсах с июня). Корнилов, Безуглов, Гаранин. Все они – сейчас, в эту секунду – где‑то под прорывом немецкой танковой группы, которая прошла восемь километров за полдня.

Это была – большая работа. Сильнее, чем то, что они видели в марте.

Я попытался – и не смог – представить, как они держат. Сейчас. Без меня.

Огурцов смотрел на меня.

– Серёж.

– Да.

– Они держат.

– Откуда знаешь?

– Они умеют держать. Ты их научил два года.

– Я их не научил всему.

– Ты не научил всему. Но научил – главному. Думать. И – рядом стоять. Они – стоят.

Я кивнул.

Заставил себя – кивнуть.

На второй день Курска у нас на южном фасе всё стояло на пределе.

Немцы прорвали главную полосу в двух местах, дошли до зазора между второй и третьей. В зазоре – наша подвижная группа Бережного. Танковый батальон вступил в встречный бой в шесть утра.

Я снова стоял у карты в штабе. Бережной – у телефонов. Между нами – постоянное движение связистов, посыльных, командиров мелких подразделений.

К десяти утра танки Бережного подбили семнадцать немецких при потере девяти своих. Это был – почти равный размен, и в наших условиях это уже считалось победой. Подвижная группа удержала зазор.

К двенадцати – подошёл резерв из армии. Армия выделила Бережному ещё батальон танков и истребительно‑противотанковую бригаду. Это было хорошо – значит, наверху видели наш сектор как опорный.

К четырнадцати – пришла записка от Сереброва. Не по обычной связи – через адъютанта, кратко.

«Шмыгалёв удержал стык. Потери дивизии – за двадцать процентов. Дёмин ранен в плечо, в строю. Шукшин невредим. Подробности позже.»

Я перечитал.

«Дёмин ранен в плечо, в строю». Это значило – лёгкое. Третий или четвёртый раз у него лёгкое – он умел получать ранения, не выпадая из боя.

Шукшин невредим. Дёмин в строю.

Про остальных – ничего.

Я сложил записку, положил в карман.

– Бережной.

– Да.

– Шмыгалёв удержал.

– Хорошо.

– Дёмин ранен лёгко.

– Знаю Дёмина. Он ранен много раз.

– Это – уже семь.

– Значит, восьмой будет нормально.

– Не шути про это.

– Не шучу. Я серьёзно. У некоторых получается. Дёмин – из таких.

Я кивнул. Не стал спорить.

К шестому июля наш сектор стабилизировался.

Немцы выдохлись на главных направлениях. У них кончался темп, кончалось топливо для подвижных колонн, кончалось боеприпасов для артиллерии. Их штаб начал – не отступать, но – сжиматься. Перестраивать удары на узкие направления вместо широких.

Я смотрел на карту утром седьмого. Бережной – рядом.

– Серёжа.

– Да.

– Они уже не наступают.

– Не наступают. Они – нащупывают.

– Что ищут?

– Слабину. Любую. Они понимают, что широкий фронт у них не идёт.

– У меня – нет слабины.

– Уверен?

– Уверен. Мы три дня дошлифовывали.

Я не спорил. Бережной – действительно знал свою дивизию.

К обеду пришёл доклад от Лысенкова.

– Товарищ полковник. На моём правом фланге – попытка прорыва, силами батальона. Отбили. Потеряли двенадцать убитых.

– Кто командовал у нас отражением?

– Первая рота моего третьего батальона. Командир – старший лейтенант Кудрявцев.

Я знал это имя. Кудрявцев – тот молодой ротный, который семнадцать дней назад на собрании командиров спросил меня: «А если ошибусь?»

– Кудрявцев цел? – спросил я.

– Кудрявцев погиб.

Молчание.

– Как погиб? – спросил Бережной.

– Подбежал к подбитому танку – там горел экипаж. Пытался открыть люк, чтобы вытащить. Танк взорвался.

– Кто‑то ещё с ним?

– Двое бойцов. Все трое.

Бережной молчал. Я – тоже.

– Спасибо, Лысенков, – сказал Бережной наконец. – Принято.

Положил трубку.

Долго не смотрел на меня. Я тоже – не смотрел. Это было – личное. Кудрявцев был его, не мой. Но мы оба слышали тот его вопрос на собрании.

– Серёжа.

– Да.

– Он подбежал – потому что подумал. Не «исполнил приказ», не «по уставу». Подумал.

– Знаю.

– И – погиб.

– Знаю.

– Это – что?

Я думал.

– Это – цена, Бережной. Когда учишь людей думать – некоторые из них думают так, что попадают туда, куда уставный человек не попал бы.

– Это плохо?

– Это – цена. Плохо или хорошо – не я решаю. Это просто – то, что есть.

– Я скажу тебе – что я об этом думаю.

– Слушаю.

– Я скажу – стоит. Один Кудрявцев – стоит десяти уставных, которые не думают. Потому что один Кудрявцев в живых – спасает целый взвод. Один Кудрявцев в мёртвых – спасает экипаж танка, который мы могли бросить.

– Ты так думаешь.

– Я так думаю.

– А я – не уверен.

– Я знаю, что ты не уверен.

Бережной смотрел на меня.

– Серёжа.

– Да.

– Ты пишешь имена в тетрадь.

– Пишу.

– Кудрявцева запиши.

– Запишу.

– И – когда будешь писать – помни: он умер думая. Это лучше, чем многие.

Я кивнул.

Достал тетрадь. Открыл. Записал – старший лейтенант Кудрявцев, имя я узнаю позже. Дата: седьмое июля сорок третьего. Место – балка между первым и третьим полком восемнадцатой гвардейской.

Закрыл.

Положил.

К десятому июля Курская оборонительная операция стабилизировалась.

На южном фасе немцы прорвали оборону в одном месте – у Прохоровки, далеко от нас. Там, по донесениям, шёл встречный танковый бой. Я знал из той жизни – это было одно из самых больших сражений всей войны. Здесь, у нас, оно было другим именем – но я знал.

На северном фасе – наши держались. Шмыгалёвская дивизия – выстояла, понеся очень тяжёлые потери, но удержала стык.

Десятого вечером пришла третья записка от Сереброва.

'Майор. По шмыгалёвской дивизии – окончательные сведения. Потери – двадцать восемь процентов личного состава. Из ваших знакомых: Корнилов – ранен тяжело, в санбате, выживет. Безуглов – невредим. Гаранин – невредим. Дёмин – продолжает в строю. Шукшин – невредим.

Капитан Кулик – погиб седьмого июля при отражении атаки на стыке между его ротой и соседней. Подбил из ПТР два танка лично, третий накрыл его.

Мне жаль. С. Серебров.'

Я прочитал три раза.

Кулик – погиб седьмого июля.

В тот же день, когда у нас погиб Кудрявцев.

Я не помнил сразу – в тот же час, в тот же час.

Я сидел, держал записку. Огурцов был рядом, читал из‑за плеча – он умел читать молча, не вмешиваясь.

– Сёма.

– Да.

– Кулик.

– Знаю. Слышал, как Бережной мне говорил.

– Кулик с июня сорок второго.

– Сорок второго августа. Перед Сталинградом. Я помню.

– Тринадцать месяцев.

– Тринадцать.

– Ротный.

– Ротный.

– И – два танка лично.

– Кулик умел стрелять. С Прилеп.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Записывай.

Я открыл тетрадь.

Кулик – Иван Степанович. Девятьсот восемнадцатый год рождения. Деревня Прилепы. Капитан. Командир первой роты пятого батальона сто двадцатой стрелковой дивизии. Пал – седьмое июля сорок третьего, на стыке у Малоархангельска.

Записал.

Закрыл.

Положил.

– Сёма.

– Да.

– Это – двадцать восьмой.

– Знаю. Считал тоже.

– Из тех, кто был ближний.

– Кулик был ближний.

– Да.

Помолчали ещё.

Огурцов закурил у стола – Бережной разрешал. Дым пошёл вверх, к потолочному вентилю.

– Серёж, – сказал Огурцов.

– Да.

– Кулик у нас был – какой?

– Тихий. Делал, не болтая. Как ты.

– Как я. – Огурцов кивнул. – Я думал так. Мы были чем‑то – похожи. Не лицом – сутью.

– Ты и сейчас – рядом.

– Я рядом. Кулик – нет. Это разное.

Я смотрел на тетрадь, лежавшую на столе.

В ней было сейчас – двести сорок четыре имени. С нынешнего боя – около сорока новых. Точное число я подсчитаю потом, когда придут полные сводки. Кулик – двадцать восьмой из ближнего круга. Из всех – четыреста шестьдесят какой‑то.

Это не считалось одинаково – двадцать восьмой и четыреста шестидесятый.

Двадцать восьмой – это имя, которое я знал в лицо.

Четыреста шестидесятый – это фамилия в списке.

Я не разделял их в тетради. Все писались одинаково, в столбик. Это был мой принцип – не разделять. Но в голове – они были разные. И я этого не мог себе запретить.

Двенадцатого июля – нам пришёл приказ о переходе в контрнаступление.

Это было – то, к чему наша оборонительная фаза вела с самого начала. Оборона была – не для того, чтобы стоять, а – чтобы измотать противника и потом ударить. Сейчас – настало время ударить.

Бережной собрал командиров полков.

– Товарищи. С четырнадцатого июля – операция «Кутузов». Мы – на острие удара по орловской группировке.

Корнилов – в смысле, Лысенков, командир третьего полка, в моей голове Корнилов из шмыгалёвской дивизии – смотрел на карту. Я подумал – у меня сейчас в голове два Корнилова, два Безуглова, два Шмыгалёва. Реальный и тень в каждом новом полку. Это было – особенность кочевой работы.

– Сектор удара – здесь, – показал Бережной. – Через лесной массив, на узловую станцию.

– На какую глубину рассчитан удар? – спросил Лысенков.

– Тридцать километров за пять суток. Это сильно. Нам приданы дополнительно – танковая бригада и полк гвардейских миномётов.

– Серьёзно.

– Серьёзно.

Я смотрел на карту. План был – обычный для нашего наступления сорок третьего: широким фронтом, с танковой поддержкой, через ослабленную немецкую оборону. Должен был сработать. С небольшими корректировками – сработает.

– Бережной.

– Да.

– Два предложения, если позволишь.

– Слушаю.

– Первое: разведка боем – за сутки, не за два часа. Не видеть карту – пройтись пехотой по их передовой и понять, что они оставили.

– Это удлиняет подготовку.

– Удлиняет на двенадцать часов. Зато даёт картину.

– Принято. Что второе?

– Подвижную узловую – теперь не в зазоре своём, а – на острие. Те же люди, те же машины, та же связка. Только теперь – наступательная.

– Это новый поворот.

– Это – частный случай метода. Узловая работает в обороне и в наступлении. В наступлении – она прокладывает дорогу основным силам.

Бережной подумал.

– Логично. Вижу.

– Лысенков, Сидоров – слышали?

Командиры полков кивнули.

– Тогда – к подготовке. Через двое суток выходим.

Все вышли.

Я остался у карты.

Бережной подошёл.

– Серёжа.

– Да.

– Ты со мной – на наступление?

Я думал.

– Бережной. Я скажу – решу через сутки. Сейчас – не уверен.

– Что мешает?

– Шмыгалёвская дивизия. Они выходят в наступление из стыка, который удержали. У них Корнилов в санбате, у них Кулик в земле. Им – будет тяжело.

– Понимаю.

– Я бы хотел заехать к ним. На день. На два. Перед наступлением.

– Понимаю.

– Если бы Серебров согласился.

– Серебров согласится. Иди.

Я смотрел на него.

– Бережной.

– Да.

– Спасибо.

– Не за что.

– Я здесь больше нужен, чем там. Я знаю.

– Здесь мы справимся. Там – ты сейчас нужнее как человек, не как инструктор.

Я кивнул.

– Это правильно сказано.

– Я учусь говорить. У тебя.

– Я учусь от Огурцова.

– Тогда – у Огурцова.

Серебров согласился запиской.

«Майор. К Шмыгалёву – на сорок восемь часов. После – в дивизию Бережного, на наступательную фазу. Утверждаю. С. Серебров.»

Я выехал тринадцатого июля утром. Огурцов – со мной.

Дорога – четыре часа на машине, через освобождённые сёла. Пейзаж был – другой, чем при моём отъезде. Жжёное. Не выбитое – сожжённое. Немцы при отходе сжигали всё, что могли. Мы ехали через дымящиеся остатки сёл, которые были на карте, но которых уже не было на земле.

Огурцов смотрел в окно. Молчал.

– Серёж.

– Да.

– Это они.

– Они.

– Они идут – и всё, что было – уничтожают.

– Знаю.

– Раньше я думал – они идут и нам мешают. Сейчас – вижу, что они нас уничтожают.

– Это разные вещи.

– Очень разные.

– Это меняет – что‑то.

– Меняет.

Огурцов молчал ещё долго. Я тоже.

В шмыгалёвскую дивизию мы прибыли к обеду. Шмыгалёв – встретил у штабной избы. Лицо у него было – как я не видел никогда. Усталое до прозрачности, но – спокойное. Как у человека, который видел очень многое за неделю и принял каждое.

– Майор.

– Генерал.

Мы пожали руки.

– Шукшин – в санбате у Корнилова. Дёмин – в полку, готовится к наступлению. Безуглов – у себя. Гаранин – у себя.

– Кулик?

– Кулик – на сельском кладбище за деревней. Похоронен вчера.

– Я хочу – туда.

– Идите. Я с вами не пойду – у меня штаб.

– Понятно.

Шмыгалёв помолчал.

– Майор.

– Да.

– Спасибо, что приехали.

– Не за что.

– Это для людей.

– Знаю.

Сельское кладбище было – за деревней, в небольшой роще.

Свежих могил – много. Не только Кулика – за неделю похоронили десятки. Кладбище превратилось – из деревенского в дивизионное. Деревянные кресты, на крестах – таблички с фамилиями и датами. Цветов – нет. Сейчас лето, цветы есть в полях, но никто их не носит на кладбище. Война.

Я шёл медленно. Огурцов – рядом.

Кулика мы нашли сразу – крест с табличкой: «Капитан Кулик Иван Степанович, 1918–1943». На земле – ничего. Свежий холмик.

Я постоял.

Огурцов – рядом, без слов.

– Сёма.

– Да.

– Я с ним сорок второго августа познакомился.

– Знаю.

– Помню – его взяли в роту перед выходом на Сталинград. Он тогда был – сержант с двумя месяцами.

– Я тоже помню.

– Он мне сказал в первый раз – «товарищ старшина, я из деревни». Я сказал – «и я из деревни».

– Это и сделало вас – близкими.

– Да.

Помолчали.

– Сёма. Скажи ему что‑нибудь.

– Зачем?

– Не знаю. Чтобы – было сказано.

Огурцов подумал.

Снял шапку. Постоял.

– Кулик. Иван. Спасибо тебе. Ты держал – много. Ты не подвёл – ни разу. Ты учил меня – рядом стоять. Я учил тебя – что‑то ещё. Мы были – двое деревенских в одной армии. Сейчас ты – тут. Я – там. Это правильно? Это – то, что есть. Я не буду спорить с тем, что есть.

Он замолчал.

– Покой тебе, Иван.

Надел шапку.

Я тоже снял свою.

– Кулик. Капитан. Я приехал – не сказать ничего особенного. Просто – стою. Ты держал у нас – узел. Без тебя – узел трещит. Но – мы дотянем. Потому что ты – научил нас, как.

Я не знал, что ещё сказать.

Огурцов положил руку мне на плечо. Это было – редко. Огурцов не любил физических жестов.

– Серёж.

– Да.

– Хватит. Идём к Дёмину.

– Идём.

Мы пошли.

По дороге обратно я подумал – Кулик у меня в тетради двадцать восьмой. У Огурцова – первый. Они были самые близкие из ближнего круга. Не потому, что с одного сорок второго года – а потому, что одного склада. Сёма и Кулик – это был один тип человека.

Сёма остался. Кулик – нет.

Это меняло что‑то в моём счёте.

Не «арифметику» – счёт другого порядка. Тот, который Огурцов в декабре назвал «утешением, упакованным в арифметику».

Я больше не упаковывал. Я просто – записал.

Двадцать восьмой.

Дёмина мы нашли в его батальоне – на окраине той же деревни, у школы (в каждой деревне у нас в дивизиях оказывалась школа). Школа была частично сгоревшая – крыло обвалилось. Дёмин сидел в уцелевшей половине, под крышей, у стола с картой. На плече – повязка.

Когда я вошёл – он встал. Медленно. Плечо мешало.

– Майор.

– Майор.

Мы стояли молча секунду. Потом – Дёмин подошёл и обнял меня одной рукой. Это было – впервые, чтобы Дёмин обнимал. Он не делал таких вещей.

– Серёж.

– Дёмин.

– Кулик.

– Знаю.

– Я был в двадцати метрах от него.

– Откуда?

– Я был в его роте, координировал стык. Когда он вышел с противотанковым ружьём – я ещё в ходе сообщения был. Видел, как он подбил первый. Видел, как второй. Третий – не успел.

– Он вышел сам?

– Сам. Расчёт ПТР упал с осколочным до этого. Кулик подобрал ружьё и вышел. Это было – в его рассуждении, я уверен. У него взвод с правого фланга оголялся, он понял – танки прорвутся, и взвод не уйдёт.

– Один вышел?

– Один. Один заряжающий за ним пытался пойти, но Кулик его прогнал. Сказал – «один справлюсь, обуза не нужна».

– Это – типичный Кулик.

– Типичный.

Молчание.

– Дёмин. Плечо?

– Терпимо. Зашили, перевязали. Через неделю как новое.

– Опять лёгкое.

– Опять. Серебров писал тебе?

– Писал.

– Что писал?

– Что ты в строю.

– В строю. Перед наступлением – в строю.

– Завтра выступаете?

– Послезавтра. Готовимся.

– Покажи план.

Дёмин показал. Я смотрел минуту. План был – обычный, но крепкий. Корнилова, пока он в санбате, заменял заместитель. Шмыгалёв ставил Дёмина временно на функцию координатора между полками – это было новое, после ранения Корнилова.

– Дёмин.

– Да.

– Координатор – это ты в роли начальника штаба полка?

– Что‑то вроде. Шмыгалёв и Шукшин решили – у меня хорошо получается видеть стыки. Поэтому – на стыки и поставили.

– На какое время?

– Пока Корнилов в санбате. Потом – обратно в батальон.

– Это значит – практически замкомполка.

– На две недели – да.

– Это шаг.

– Это шаг. Я не уверен, что справлюсь.

– Справишься.

– Откуда уверенность?

– Потому что ты уже справился. Я тебя знаю.

Дёмин кивнул.

Мы сели за стол. Огурцов – за нами, в углу, на табурете. Молчал.

– Серёж.

– Да.

– Расскажи про Бережного.

Я рассказал. Про дивизию, про балку, про то, как я на полтора часа сэкономил Лысенкову дать команду усилить стык. Про Кудрявцева, который думал и погиб в тот же день, что Кулик.

Дёмин слушал.

– Серёж. Это – два одинаковых случая.

– Знаю.

– Кудрявцев и Кулик.

– Знаю.

– Один – у Бережного, далеко. Другой – у нас, рядом. И оба – погибли потому, что ты их научил думать.

– Я не учил Кулика думать. Я Кулику ничего не объяснял с осени сорок второго.

– Ты учил его – раньше. И – через Огурцова, через нас. Это просочилось.

Я думал.

– Дёмин.

– Да.

– Ты сейчас сказал то, чего я не хочу слышать.

– Знаю.

– Зачем?

– Потому что это правда. Ты не должен от неё отворачиваться. Если ты отвернёшься – у тебя в голове будет – «Кулик погиб, потому что война». А правда – «Кулик погиб, потому что научился думать и применил это до конца». Это разное.

– Чем отличается?

– Тем, что в первом – ты страдаешь. Во втором – ты горд за него.

Я смотрел на Дёмина.

– Дёмин.

– Да.

– Это очень тяжёлое наблюдение.

– Я знаю. Я его делал три дня. С седьмого числа. Не сразу пришло.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Я скажу одну вещь – не в утешение, а – для будущего.

– Слушаю.

– Ты будешь терять ещё. Не Кулика – других. Каждый раз – будет один и тот же вопрос: «он погиб потому, что война, или потому, что я его научил?». Ты должен – выбирать. Не путать. Если война – ты в стороне. Если ты научил – ты в счёте, но – гордишься. Не – виноват. Гордишься.

– Это тяжело.

– Тяжело. Но – единственно правильно.

– Откуда знаешь?

– Я думал об этом всю эту неделю. У меня перед глазами – Кулик. И – то, что я сам в его положении был бы или нет. И я понял – он сделал то, что надо. И – это – не твоя вина. Это его – выбор. И – твоя школа. Эти – две вещи. Разные.

Я смотрел на Дёмина. Он, как никто другой, умел разделять то, что у меня сливалось в голове.

– Дёмин.

– Да.

– Ты сказал то, что мне поможет потом.

– Я для этого и сказал.

– Спасибо.

– Не за что.

Огурцов из угла:

– Майор.

– Да.

– Дёмин прав.

– Знаю.

– Записывай в голову. Для следующих случаев.

– Записываю.

Вечером того же дня я был у Шмыгалёва.

Шмыгалёв сидел в своей штабной избе один – Шукшин ушёл в санбат к Корнилову. На столе – карта операции «Кутузов», карандашные пометки.

– Майор. Садитесь.

Я сел.

– Завтра уезжаете?

– Завтра. К Бережному.

– Бережной – хороший командир.

– Я знаю, я с ним служил в Сталинграде.

– Я тоже знаю. Через Шукшина.

Шмыгалёв подвинул мне кружку чая. У него был всегда чай – его непременный атрибут.

– Майор. Я хочу сказать одну вещь.

– Слушаю.

– Я очень рад, что вы приехали. Не для дела – для людей. Это – не работа. Это – другое.

– Это и я хотел.

– И – посмотрите на Корнилова, прежде чем уезжать.

– Завтра утром.

– Хорошо. Он – в сознании, разговаривает.

– Сколько времени до выздоровления?

– Месяца два‑три. Потом – снова в строй.

– Это хорошо.

– Это очень хорошо. Я бы потерял Корнилова – мне бы тяжело.

– Вам и так тяжело. Кулик.

– Кулик. – Шмыгалёв помолчал. – Знаете, майор. Я в этой войне потерял уже многих. Считал – год назад – что привык. Сейчас понимаю – нельзя привыкнуть. Каждый раз – заново.

– Знаю.

– У вас – тетрадь.

– Да.

– Кто‑то из ваших мне рассказал. Не помню кто.

– Дёмин, наверное.

– Возможно.

Помолчали.

– Майор. Я скажу одно – для вас лично.

– Слушаю.

– Я в декабре, когда вы соглашались на инструктора, не верил, что у нас получится сделать что‑то особенное. Сейчас – вижу. Дивизия эта – другая, чем была. И – что важнее – выдержала прорыв, который обычная дивизия не выдержала бы. У меня в апреле было – сто двадцатая, формирующаяся. Сейчас – сто двадцатая боевая, выдержавшая удар на стыке. Это – не я. Это – мы все. Но – без вас не было бы. Я говорю это сейчас, потому что – хочу, чтобы было сказано. Иногда люди не доходят до того, чтобы услышать.

Я смотрел на него.

– Шмыгалёв.

– Да.

– Я тоже скажу одну вещь.

– Слушаю.

– Я в декабре, когда вы предложили мне инструктора, не был уверен – справлюсь. Я согласился, потому что Алтунин ручался, и потому что Огурцов сказал «не до того, чтобы отказываться». Сейчас – вижу. Это была – лучшая остановка из всех, что у меня были за два года. Здесь – я научился масштабу. И – здесь же оставил часть себя, которая не вернётся.

Шмыгалёв помолчал.

– Кулик?

– Кулик. И – Корнилов в санбате. И – Дёмин с очередным ранением. И – все, кого вы кормили эти месяцы, и кто сейчас идут в наступление.

– Это правильное чувство, майор. Мы все его носим.

– Знаю.

– Тогда – дома доедем.

– Дома доедем.

Шмыгалёв поднял свою кружку чая.

– За Кулика.

Я поднял.

– За Кулика.

Выпили.

– И – за тех, кто вернётся.

– За тех, кто вернётся.

Утром я заехал в санбат к Корнилову.

Корнилов лежал в палате на четверых. Грудь забинтована, рука на перевязи, лицо бледное. Увидел меня – улыбнулся, слабо.

– Майор.

– Корнилов.

– Я слышал, что вы заехали.

– Заехал.

– Шмыгалёв сказал?

– Шукшин.

– А, Шукшин.

Я сел рядом.

– Как самочувствие?

– Терпимо. Жить буду. Не как раньше – но жить.

– Что – не как раньше?

– Лёгкое задели. Бегать – не побегу, как раньше. Командовать – буду.

– Это – главное.

– Главное.

Помолчали.

– Корнилов.

– Да.

– Спасибо за всё, что вы сделали.

– Я ничего особенного не сделал.

– Сделали. Вы первым приняли метод, и вы – первый, кто разделил со мной ответственность за ошибки.

– Это – было правильно.

– Многие правильно – не делают. Вы – сделали.

Корнилов улыбнулся.

– Майор. Я скажу одно – для вас.

– Слушаю.

– Когда я выйду – приедете ко мне?

– Приеду.

– Не «приеду» – обещаете.

– Обещаю.

– Хорошо.

Я кивнул.

Корнилов закрыл глаза.

– Майор. Я устал.

– Отдыхайте. Я уйду.

Я встал. Постоял у кровати ещё секунду. Корнилов уже дышал ровно – задремал, как дремают послеоперационные.

Я вышел.

В коридоре – Огурцов.

– Ну?

– Жить будет. Бегать – нет. Командовать – да.

– Это – нормально для него.

– Нормально.

– Пойдём?

– Пойдём.

Мы пошли к машине.

К Бережному вернулись днём четырнадцатого июля.

Бережной встретил у штаба.

– Серёжа.

– Бережной.

– Как там?

– Стоят. Дёмин временно замещает Корнилова. Шмыгалёв держит дивизию.

– Кулик.

– Похоронен. Я был на могиле.

Бережной кивнул.

– Завтра – выступаем.

– Знаю.

Я смотрел на карту в его штабе. Через два дня – наша дивизия пойдёт вперёд, в составе «Кутузова». Через три‑четыре дня – Шмыгалёв выйдет из стыка и пойдёт следом. Через неделю – мы будем в наступлении в составе всего фронта.

Это была – точка перелома. Курская оборонительная операция кончалась. Курская наступательная – начиналась. И с ней – весь наш марш на запад.

Огурцов поставил на стол кружку чая. Молча.

– Сёма.

– Да.

– Девять месяцев.

– Девять.

– Хватит?

Огурцов посмотрел на меня. Это был мой обычный вопрос, и обычно я отвечал на него сам: «хватит». Сейчас – спросил у Огурцова.

– Хватит, – сказал Огурцов. – Если будем идти – хватит.

– Будем идти.

– Тогда – хватит.

Я кивнул.

Закрыл тетрадь. Положил во внутренний карман.

Бережной смотрел на нас.

– Серёжа. Что у вас за «девять месяцев»?

– Это – моё.

– Не объясняешь?

– Не объясняю.

– Хорошо.

Он не настаивал. Это было его деликатностью – не задавать лишних вопросов.

«Кутузов» начинался завтра.