Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 44 страниц)

– Прокину.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы встали. У выхода из столовой я протянул руку. Зыкин пожал. Сильно, по‑крестьянски.

– До свидания, Зыкин.

– До свидания, подполковник.

– Не «до свидания» в смысле «прощайте». А в смысле «до встречи».

– Я понимаю.

Огурцов ходил к Зыкину в этот же вечер.

Он вернулся в наш барак к десяти. Лёг на свою койку. Я лежал на своей.

– Сёма.

– Я.

– Как с Зыкиным.

– Нормально.

– О чём говорили.

– О деревне. У него Калуга, у меня Алтай. Думали, кто из нас дальше от Москвы. Я дальше.

– Это всё.

– Это всё за словами. Без слов – другое.

– Что другое.

– Прощались.

– Окончательно.

– Не «окончательно». Просто прощались. На следующую встречу – посмотрим.

– Хорошо.

Огурцов закурил.

– Серёж.

– Я.

– Ты сегодня сказал Зыкину спасибо.

– Сказал.

– И раньше говорил.

– И раньше.

– Ты в начале мая сказал, что у тебя начинаются «спасибо» чаще.

– Сказал.

– Это уже не «начинаются». Это «стали». Каждый день кому‑то спасибо.

– Это плохо.

– Это хорошо. Это значит, что ты живой.

– А раньше не был.

– Был. Но другой.

– Какой.

– Сдержанный. Раньше ты «спасибо» одно говорил, потом думал и сидел. Сейчас говоришь и идёшь дальше.

– То есть быстрее.

– Не «быстрее». Естественнее.

– Хорошо.

Огурцов докурил.

– Серёж.

– Я.

– Я тебе одну вещь не сказал.

– Слушаю.

– Зыкин мне в коридоре, когда я заходил, передал листок.

– Какой.

– Адрес. Жены Шукшина. В Москве.

– Я этот адрес и так помнил. Я его в записной книжке Шукшина видел.

– Зыкин просил передать тебе с напоминанием, что заехать.

– Я и собирался.

– Знаю. Зыкин просто хотел напомнить. Он за тебя думает иногда.

– Я заметил.

– Тогда – заедешь?

– Заеду. Перед тем как к Жукову. Завтра отпрошусь у Калюжного на день.

– Я с тобой.

– Со мной.

К Калюжному я зашёл утром.

– Калюжный.

– Подполковник.

– Я бы хотел на один день отъехать.

– Куда.

– В Москву. К жене покойного полковника Шукшина. Передать кое‑что от него.

Калюжный посмотрел на меня.

– Это раньше Конева не делалось.

– Не делалось.

– Почему сейчас.

– Потому что Шукшин умер в марте, я в Москву по службе не ехал тогда, не мог совместить. Сейчас перед переводом удобно. Если поедете в Москву через четырнадцатого числа, у меня будет лишний день.

– Один день.

– Один день.

– У Конева бы попросили?

– У Конева попросил бы.

– Тогда я разрешу.

– Спасибо.

– Не за что.

Калюжный помолчал.

– Подполковник.

– Да.

– У меня вопрос личный.

– Слушаю.

– Вы к Жукову уходите.

– С пятнадцатого.

– Это повышение.

– По должности – да.

– Огурцов с вами.

– Огурцов со мной.

– А Игнатов.

– Игнатов – шофёр фронтового штаба. У меня его не будет на новом месте, скорее всего.

– Не знаю, как там у Жукова.

– Я тоже не знаю. Но мой шофёр должен быть штатный по новой линии.

– Игнатов жалко.

– Знаю.

– У него что в планах после.

– Я не знаю. Я ему обещал связаться после войны.

Калюжный кивнул.

– Я Игнатова перепишу в собственный штат при отъезде Конева. Он со мной останется.

– Спасибо, Калюжный.

– Не за что. Он хороший шофёр.

– Лучший.

К Игнатову я подошёл в гараже после обеда.

Он мыл свою машину. У него была привычка мыть машину сам, даже когда был штатный мойщик.

– Игнатов.

– Подполковник.

– У меня известие.

– Знаю. Уезжаете.

– Откуда знаешь.

– В штабе все слышали к утру.

– Сёма что‑нибудь говорил?

– Сёма не говорил. Но я по нему понял ещё вчера.

– Как.

– Он стал прощаться с людьми. Старшина Кравцов вчера у него час сидел. Зыкин сегодня. Это значит, скоро уезжаете.

– Игнатов.

– Да.

– Калюжный тебя берёт в свой штат после отъезда Конева.

– Знаю.

– Когда узнал.

– Калюжный мне сказал час назад.

– Это хорошо.

– Хорошо.

– Я бы тебя взял к себе, но у Жукова свой шофёр будет.

– Знаю.

– Когда война кончится, найди меня.

– Где искать.

– Я не знаю где. Если в Москве – в Минобороны или в Академии. Если не в Москве – спроси у Дёмина в Москве, он будет знать.

– Хорошо.

– Игнатов.

– Да.

– Я тебя в тетради не пишу, потому что ты живой и я надеюсь, ты живым останешься.

– И я надеюсь.

– Если что – Калюжный знает, передаст.

– Знаю.

Я смотрел на Игнатова. Он стоял в фартуке поверх гимнастёрки, держал тряпку. Простое крестьянское лицо, серые глаза, привычка молчать. С июня сорок третьего рядом со мной, год без двух недель. Тысячи километров за рулём.

– Игнатов.

– Да.

– Спасибо.

– Не за что.

– Будем встречаться.

– Будем.

Я кивнул, пошёл.

Двенадцатого мая мы вылетели в Москву.

Не на машине, а самолётом – Конев распорядился за день до отъезда. У него были связи в авиации фронта. Самолёт был военно‑транспортный, тесный, но быстрый. Огурцов летел в первый раз. Поначалу вцепился в скобку рукоятки, потом – постепенно – расслабился.

– Сёма.

– Я.

– Как.

– Не страшно. Просто непривычно.

– Это нормально.

– Я в первый раз – над землёй.

– Я знаю.

– Серёж.

– Я.

– Высоко.

– Высоко.

– А вниз – далеко.

– Далеко.

– Я смотрю и думаю. У моих в Кубышево всю жизнь – две версты от деревни до соседней. Я сейчас полтонны металла надо мной и под мной, лечу триста километров в час. Это – мир другой.

– Это мир другой.

– Я не привыкну к этому.

– Не нужно привыкать. Один раз слетал, и слетал.

– Один раз – точно.

– У Жукова летать ещё придётся.

– Тогда два раза.

– Может, и больше.

– Тогда не «не привыкну». Тогда «постепенно».

– Постепенно.

Я смотрел в иллюминатор. Внизу шли поля, перелески, реки. Украина в мае сорок четвёртого года, освобождённая, восстанавливающаяся. С высоты она выглядела ровной и чистой. Ничего не показывало, что здесь два года назад была война.

Я подумал – это мой третий полёт в этой жизни. Первый – на тот свет от трухлявого столба в Раменском. Второй – обратно в красноармейца Ларина в теплушку под Брест. Третий – сейчас, на «Дугласе» в Москву.

Тот столб был летом сорок третьего по моей внутренней мерке. А по этому миру – четырнадцать месяцев. Скоро будет три года. Три года я в этой жизни.

Это уже не вторая, не пересадка. Это уже жизнь.

В Москве нас встретил адъютант Жукова.

Майор лет тридцати пяти, аккуратный, с папкой. Я его никогда раньше не видел.

– Подполковник Ларин.

– Так точно.

– Меня зовут майор Корнеев. Я ваш связной от штаба Жукова до прибытия в часть.

– Понятно.

– У нас сейчас машина. Сначала отвезём вас в гостиницу.

– У меня день свободный до завтра.

– Я знаю. Жуков сказал «не торопить».

– Я хочу заехать по личному делу.

– Куда.

– Адрес в Чистом переулке. Жена покойного полковника Шукшина.

Корнеев записал.

– Отвезём.

– Спасибо.

Огурцов сел впереди, с Корнеевым и шофёром. Я сзади. Москва за окном была – Москва. Май, тепло, у людей в одежде – наконец нет шинелей. Деревья зелёные. На улицах больше людей, чем зимой.

Это уже не Москва декабря сорок первого, и не Москва апреля сорок третьего. Это Москва мая сорок четвёртого. Которая уже знает, что война скоро кончится.

– Серёж.

– Я.

– Москва другая.

– Знаю.

– Ходят как мирные.

– Почти.

– Это хорошо.

– Это хорошо.

К Шукшиной мы подъехали через час.

Чистый переулок, дом четырнадцать. Старая московская квартирка на третьем этаже. Я поднялся, постучал.

Открыла женщина лет пятидесяти. В платье, без платка. Седые волосы коротко стрижены. Лицо спокойное.

– Я подполковник Ларин. От Ивана Васильевича.

Она помолчала.

– Заходите.

Я зашёл. Огурцов остался в коридоре, по моему знаку. Это был разговор, в котором мне нужно было быть одному.

В квартире – две комнаты, кухня. Скромно. На стене – фотографии: молодой Шукшин в форме, Шукшин уже постарше с женой, дети – двое, мальчик и девочка, оба, видимо, взрослые. Икона в углу.

– Татьяна Андреевна?

– Татьяна Андреевна.

– Я был у Ивана в санбате в марте, незадолго до смерти. Он передавал вам кое‑что.

– Что.

Я достал кольцо. Положил на стол.

– Обручальное.

Она посмотрела. Не плакала.

– Я думала, потеряли. У нас было два – одно у него на пальце, одно у меня. У меня цело. Я не знала, на нём ли осталось.

– На нём оставалось. Шмыгалёв снял после смерти.

– Спасибо.

Я положил рядом записную книжку.

– Это его. Двести девятнадцать имён. Тех, кого он помнил с июня сорок первого.

Татьяна Андреевна взяла. Открыла. Посмотрела.

– Я знала, что он вёл.

– Знали?

– Знал, мне рассказывал в письмах. Но не показывал.

– Сейчас у вас.

– У меня.

Она закрыла, положила на стол рядом с кольцом.

– Подполковник.

– Да.

– Иван о вас писал.

– Что писал.

– Что вы – необычный. Что он не знает, что в вас за этим. Но что доверяет.

Я молчал.

– Это было главное, что он мне написал о вас. В декабре сорок второго. После Бекетовки.

– Это было давно.

– Это было.

Она смотрела на меня.

– Подполковник. Я не задаю вопросов. Иван не любил, когда я задаю.

– Спасибо.

– Не за что.

Помолчали.

– Татьяна Андреевна.

– Да.

– Если что‑то понадобится, моя записка. Я после войны буду где‑то рядом с Москвой. Сейчас перевожусь к Жукову, но связь с Москвой будет.

– Что мне понадобиться.

– Не знаю. Может, ничего. Но если понадобиться – спросите.

– Я не люблю просить.

– Знаю. Но если понадобится – спросите. Это моё.

– Хорошо.

Я встал.

– Подполковник.

– Да.

– Иван сказал, у вас тоже тетрадь.

– У меня тоже.

– Сейчас сколько.

– Около пятисот, с его двумястами девятнадцатью.

– Это вы продолжаете его.

– Я продолжаю своё. Его – переписал в свою, не отдельно.

– Хорошо.

– Татьяна Андреевна.

– Да.

– Я после войны заеду.

– Заезжайте.

– Не как формальность.

– Я понимаю.

– Хорошо.

В коридоре стоял Огурцов.

– Сёма.

– Я.

– Поехали.

– Поехали.

Мы вышли на улицу. Майский московский воздух. Огурцов закурил.

– Серёж.

– Я.

– Как она.

– Крепкая. Как Анна Тимофеевна.

– Они все одинаковые в этом.

– Знаю.

– Серёж.

– Я.

– Это вторая мать.

– Не мать. Жена.

– Жена. Но того же типа.

– Того же типа.

– Сколько ты будешь к таким ездить.

– Сколько успею.

– Я считаю до конца войны может быть десять.

– Может десять. Может больше.

– Если по одной в месяц, до конца войны двенадцать‑тринадцать.

– Это, может, и норма.

– Это норма.

Помолчали.

– Сёма.

– Я.

– Завтра – Жуков.

– Завтра – Жуков.

– А потом – Багратион через пять‑шесть недель.

– Знаю.

– Огурцов.

– Я.

– Май кончается.

– Кончается.

– Берлина не было.

– Не было.

– И не будет.

– Не будет в этом мае.

– И всё.

– И всё.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж.

– Я.

– Ты сегодня спокойнее.

– Знаю.

– Май отпустил.

– Отпустил.

– Это хорошо.

– Это хорошо.

Мы пошли к машине Корнеева. Москва шла мимо. Май сорок четвёртого года, тёплый, мирный по виду. В трамваях люди ехали на работу. У ларька стояла очередь за хлебом.

В моей внутренней мерке прошло три года и месяц.

Берлина не было.

Но впереди – был.

Глава 6

Десятого июня я прощался с Коневым.

Он принял меня в восемь утра. Не в рабочем кабинете – в маленькой комнате рядом, где стоял его письменный стол, старый, с потрескавшимся лаком. Там он иногда работал один, без адъютантов. Сюда он меня и позвал.

На столе стоял чай. Два стакана. Это было – необычно. Конев обычно пил один. Два стакана значили – разговор.

Я сел.

– Подполковник.

– Так точно.

– Сегодня уезжаете.

– Сегодня.

– Машина в двенадцать.

– Знаю.

– Тогда у нас два часа.

– Два часа.

Конев взял стакан. Я тоже.

Помолчали.

– Ларин.

– Да.

– Я хочу сказать кое‑что. Не служебное.

– Слушаю.

– Я вас принял в октябре прошлого года. Вы были подполковником, я был командующим фронтом. Это был деловой приём.

– Да.

– Сейчас я хочу сказать, что за восемь месяцев вы изменили мой штаб.

– Я работал с дивизиями.

– Не только. Вы изменили – стиль. Кузьмин снят. Бабкин держит. Хохлов стал другим командиром. Самойлов выстоял под Манштейном. Это ваше.

– Это наше.

– Хорошо. Наше.

Конев отпил чай.

– Ларин.

– Да.

– Я узнал про вашего Серкова. Про Нечаева и Ноздрина.

– Откуда.

– Зыкин. Он мне говорит всё, что считает нужным.

– Зыкин – незаменимый человек.

– Незаменимый.

Пауза.

– Ларин. Я хочу попросить вас кое о чём.

– Слушаю.

– После войны. Когда кончится.

– Да.

– Приедьте сюда. Ко мне. Не служебно – как человек к человеку.

Я смотрел на него.

– Конев.

– Да.

– Это неожиданная просьба.

– Я знаю. Я не первый раз за жизнь прошу людей о чём‑то личном. Но – нечасто.

– Я приеду.

– Зыкин знает мой адрес в Москве. После войны буду там.

– Хорошо.

– И – вот что. Зыкин нашёл место, где лежит мой сын.

Я молчал.

– Сёла Городище, Сталинградская область. Там братская могила. По спискам – есть.

– Я съезжу.

– Я знаю, что съедете. Именно поэтому – говорю.

– Когда.

– Когда придёт время. Не сейчас, война идёт. Но в голове держите.

– Буду держать.

Конев поставил стакан. Встал. Я встал тоже.

– Ларин.

– Да.

– Берегите Огурцова.

– Берегу.

– Он вас бережёт лучше, чем вы его. Это заметно.

– Я знаю.

– Тогда – до свидания.

– До свидания, Конев.

Мы пожали руки. По‑простому, без церемоний. Конев держал секунду дольше обычного. Потом отпустил.

Я вышел.

* * *

В коридоре Зыкин стоял у окна.

Не у стола – у окна. Смотрел на улицу. Это было не его место. Я понял – ждёт.

– Зыкин.

– Подполковник.

– Спасибо – за всё.

– Не за что.

– И за Городище.

– Нашёл по архиву. Это не сложно, если знать, что искать.

– Всё равно.

Зыкин помолчал.

– Подполковник.

– Да.

– Я вам одно хочу сказать. Личное.

– Слушаю.

– Я с Коневым с сорок второго. Двух лет ещё не прошло. За эти два года я много видел людей, которые к нему приходили. Командиры, операторы, приезжие из Москвы.

– Да.

– Вы первый, кого он позвал в ту комнату с двумя стаканами.

Я смотрел на Зыкина.

– Это так важно.

– Это очень важно. Я там был один раз за два года. По особому случаю.

– По какому.

– Когда он мне про сына сказал. В сорок третьем.

Я молчал.

– Зыкин.

– Да.

– Вы с ним – близки.

– Я его адъютант. Это особое положение.

– Я понимаю.

– Я вам это говорю не для того, чтобы вы почувствовали себя отмеченным. Я говорю, чтобы вы понимали: Конев – человек, который не показывает. Когда показывает – это настоящее.

– Я понял.

– Хорошо.

– Зыкин.

– Да.

– Я приеду к Коневу после войны.

– Я знаю.

– И – к вам в Калугу.

– Адрес у Огурцова.

– У Огурцова.

Мы кивнули друг другу.

Я пошёл к нашему бараку.

* * *

Огурцов собирался. У него было немного – вещмешок, кисет, тетрадь с его именами. Он всегда собирался быстро. За три года привык.

– Сёма.

– Я.

– Конев звал меня в ту комнату – с двумя стаканами чая.

Огурцов поднял голову.

– Это первый раз?

– Зыкин говорит – да.

– Хорошо.

– Ты знал про эту комнату.

– Зыкин рассказывал в декабре.

– Когда.

– Когда мы здесь появились, в октябре. Он мне сразу рассказал про штаб – что и как. Это по‑старшинский так делается: сначала знаешь территорию.

– Ты и Зыкин – спелись быстро.

– Мы одинаковые.

– Да.

Я сел на свою пустую уже койку. Матрас голый, вещи собраны.

– Сёма.

– Я.

– Скучать не будешь по Конева штабу?

– По людям буду. По штабу – нет. Штаб – это место. Место не жалко.

– А Зыкин.

– По Зыкину буду. Хороший человек.

– Ты ему сказал.

– Сказал вчера.

– Что.

– Что было рядом находиться. И – что у меня в деревне есть знакомые его краёв. Я ему написал адрес одного мужика в Калужской – если будет до меня надобность связаться.

Я смотрел на Огурцова.

– Сёма. Ты выстраиваешь свою сеть.

– Это не сеть. Это люди, с которыми мне было хорошо рядом. Я их не теряю.

– Как я свою тетрадь.

– Немного другое, но похоже.

– Хорошо.

– Серёж.

– Я.

– Игнатов во дворе.

– Пошли попрощаемся.

Мы вышли.

Игнатов стоял у машины – той самой, нашей. В двенадцать он нас довезёт до станции, потом машина останется при Конева штабе. У Жукова будет своя, новая.

– Игнатов.

– Подполковник.

– Спасибо.

– Не за что.

– Вы хорошо нас возили.

– Старался.

– Кузьмин. Корень. Под Уманью – по раскисшей дороге – никуда не съехали.

– Я дорогу знаю.

– Знаете. После войны – адрес мой у Огурцова.

– Знаю.

– Не пропадайте.

– Не пропаду.

Огурцов пожал Игнатову руку. По‑крепкому. Игнатов кивнул – тоже крепко.

Мы вернулись внутрь, взяли вещи. В двенадцать сели в машину.

* * *

Дорога к Жукову заняла трое суток.

Поездом до Киева, потом на оперативной машине Жукова – нас встретили на вокзале, офицер связи с предписанием и машиной. Офицер связи был молодой, лейтенант, чёткий. Назвал своё имя, проверил наши документы, сел за руль.

В машине Огурцов достал свои бумаги с именами.

– Серёж.

– Я.

– Я готов. Диктую.

– Давай.

Я открыл тетрадь. На последних чистых страницах. Это будет его раздел – Огурцов, Семён Иванович, деревня Кубышево, Алтайский край. Его список.

– Первый. Рядовой Трофимов Михаил Степанович, тысяча девятьсот двадцать второй год, деревня Верхние Лапти, Рязанская область. Погиб в июле сорок первого, под Брестом, в первый день.

– Он в первый день погиб.

– В первый день. Рядом с нами в теплушке сидел. Когда бомба упала, накрыло.

– Я помню. Я его не записал тогда.

– Я помню. Поэтому начинаю с него.

Я написал.

– Второй. Рядовой Гоголев Пётр Алексеевич, год не знаю. Из Белоруссии. Мы его подобрали в лесу, под Брестом, он был раненый, шёл трое суток. Фамилию назвал сам. Умер на третьи сутки, как мы его несли.

– Это до Капустина.

– До Капустина. Мы его под берёзой оставили, когда он умер. Я помню берёзу.

– Я тоже.

– Третий. Сержант Никитин Алексей Васильевич, тысяча девятьсот восемнадцатый год. Командир отделения у Рудакова. Погиб в августе сорок первого, под Вязьмой.

Так мы ехали два часа. Огурцов диктовал – ровно, без пауз, без лишних слов. Иногда добавлял деталь – «он смеялся громко», «он любил папиросы без фильтра», «он был высокий, с рыжей бородой». Я записывал всё.

К концу второго часа в тетради прибавилось восемьдесят четыре имени.

– Сёма.

– Я.

– Это больше, чем ты говорил.

– Я думал – около ста. Пока диктовал, выходит меньше.

– Восемьдесят четыре.

– Достаточно.

– Некоторых ты помнишь очень подробно.

– Я всех помню. Просто некоторых – с деталями, некоторых – только лицо.

– Это три года.

– Три года.

– Сёма.

– Я.

– Ты никогда не говорил, что носишь их в голове.

– Ты не спрашивал.

– Я думал, ты живёшь настоящим.

– Я живу настоящим. Но прошлое – рядом. Оно не мешает.

– Как ты держишь их, не путаясь.

– Как ты держишь свои. Каждый отдельно. Каждый на своём месте. Это просто память.

– Не просто. У меня тетрадь, у тебя – ничего.

– У меня голова. Это надёжнее тетради.

– Тетрадь не горит.

– Голова тоже не горит, если за ней следить.

Лейтенант‑водитель ехал молча, не вмешивался. Я заметил, что он иногда смотрел в зеркало – не на дорогу, на нас. Потом отводил взгляд.

– Лейтенант.

– Да, товарищ подполковник.

– Слышите, что мы диктуем.

– Слышу.

– Вас это не тревожит.

– Нет.

– Почему.

– Потому что это правильно. У меня тоже есть такой список.

– Свой.

– Свой. Небольшой, я воюю с сорок третьего. Но есть.

– Как вас зовут.

– Лейтенант Шабалин Иван Тимофеевич.

– Шабалин. Сколько у вас.

– Около двадцати.

– Если хотите – запишу к себе тоже.

Шабалин помолчал.

– Это можно?

– Мне – можно. Я сейчас собираю общую тетрадь.

– Тогда – запишу.

– После приезда. Сейчас за рулём.

– После приезда.

Огурцов из‑за моего плеча сказал тихо:

– Серёж.

– Я.

– Ты теперь собираешь у всех.

– Видимо.

– Это хорошо.

– Хорошо.

* * *

К штабу Жукова мы прибыли на третий день, утром.

Штаб располагался в белорусском городке – я не хочу называть точное место, потому что оперативная обстановка тогда была деликатной. Большой дом с колоннами, бывший советский райком. Вокруг – охрана, связисты, грузовики.

Жуков принял нас через час после прибытия. Адъютант провёл.

Кабинет у Жукова был рабочий. Большая карта, стол, телефоны – их было много, штук восемь, разного цвета. Жуков стоял у карты спиной к нам, когда мы вошли. Обернулся.

– Подполковник Ларин.

– Так точно, товарищ маршал.

– Старшина Огурцов.

– Так точно.

Жуков посмотрел на Огурцова чуть дольше, чем на меня. Я это заметил.

– Садитесь оба.

Мы сели. Жуков тоже сел.

– Ларин. Я вас ждал с мая. Вы в мае у Конева задержались.

– Я заканчивал передачу дел. И – выезжал к нескольким семьям.

– Знаю. Конев сообщил.

– Понятно.

– Я не возражаю. Мне Конев сказал – «Ларин занят правильным делом, задерживаю сам». Я принял.

– Спасибо.

– Не за что.

Жуков взял карандаш. Положил. Взял снова.

– Ларин. Я вас позвал по делу. Не потому что скучаю по методу. У меня метод есть – свой.

– Я знаю.

– Тогда – объясните мне, зачем вы мне нужны.

Я подумал. Это был прямой вопрос, и Жуков его задал намеренно – чтобы услышать, как я отвечу. Это была его манера проверять.

– Товарищ маршал.

– Да.

– У вас метод есть. Хорошего командира. Опытного. Я – другое. Я вижу то, что командир иногда не замечает – потому что близко стоит.

– Со стороны видно.

– Со стороны и из чужого опыта. У меня три года дивизий. Это много точек зрения в одном человеке.

– Это вы так о себе думаете.

– Это Серебров так думал. Он мне говорил.

– Серебров говорил много умного. – Жуков помолчал. – Я его уважал.

– Я знаю.

– Откуда.

– Серебров мне сказал.

Жуков усмехнулся – коротко, почти незаметно.

– Ларин.

– Да.

– Вы с Серебровым были близки.

– Он был первым, кто меня увидел. В пуще, в августе сорок первого.

– Я читал этот рапорт. Серебров написал тогда, что встретил в тылу у немцев офицера, который ведёт себя как командир взвода, но думает как оперативник.

– Это точная характеристика.

– Для августа сорок первого.

– Для августа сорок первого.

– Сейчас – точнее?

– Сейчас думаю как начальник штаба полка. Или как подполковник. Выше мне не нужно, этого хватает.

– Вы сами установили себе потолок.

– Я установил тот уровень, где метод полезен.

– А если я попрошу вас выше?

– Тогда посмотрим.

Жуков кивнул.

– Хорошо.

– Товарищ маршал.

– Да.

– Могу я спросить о конкретной задаче?

– Спрашивайте.

– Что именно вы хотите от меня здесь?

– Работа с командным составом по координации в условиях наступления. У меня впереди – большая операция, глубокая, быстрая. Дивизии должны держать связь на марше. Стыки – ахиллесова пята. Вы по стыкам работали?

– Работал. С Окуловым. С Иваньковским на плацдарме. С Северикова кавалерией.

– Знаю. Конев всё передал в записке. Поэтому и зову.

– Понял.

– Тогда – с завтрашнего дня. Список дивизий у моего начальника штаба Малинина. Вы его знаете.

Я посмотрел.

– Малинин Михаил Сергеевич.

– Он самый.

– Я с ним с апреля сорок второго. По переписке.

– Я знаю. Это он вас мне рекомендовал первый раз, ещё в сорок втором.

– Я не знал.

– Сейчас знаете.

Это была цепочка. Малинин рекомендовал Жукову. Серебров рекомендовал Малинину. Алтунин рекомендовал Сереброву. Шмыгалёв принял Алтунина. Капустин вывел меня к Шмыгалёву. С Капустина всё и началось.

Цепочка замкнулась в кабинете Жукова.

– Ларин.

– Да.

– Огурцов остаётся при вас?

– При мне.

– Я оформлю. Как старшина оперативного отдела. Он – ваш связной и кто там ещё по нужде.

– Хорошо.

– Свободны. Разместить вас Шабалин поможет.

– Шабалин – это тот лейтенант, который нас вёз.

– Он самый. Он у меня – для таких вещей.

– Понятно.

– Свободны.

Мы встали.

– Ларин.

– Да.

– Одно ещё.

– Слушаю.

– Огурцов.

– Да.

Жуков посмотрел на Огурцова напрямую.

– Старшина.

– Так точно.

– Ваш подполковник – хороший человек?

Огурцов не смутился.

– Так точно.

– Почему?

– Потому что он – работает. Не из чина. Из нужды.

Жуков кивнул.

– Это правильный ответ.

– Не за что.

– Свободны.

Мы вышли.

В коридоре Огурцов сказал тихо:

– Серёж.

– Я.

– Жуков меня спрашивал.

– Я заметил.

– Это было странно.

– Жуков любит проверять через других. Он тебя как зеркало использовал.

– Хорошее зеркало?

– Хорошее.

– Тогда ладно.

* * *

Малинин принял меня в тот же день после обеда.

Я его видел раньше один раз – в Москве, в апреле сорок третьего. Тогда я запомнил: невысокий, плотный, очки, маленькие аккуратные руки. Сейчас он выглядел так же, только устал – у начальника штаба фронта перед большой операцией усталость другого рода, чем в поле.

– Подполковник Ларин.

– Михаил Сергеевич.

– Я вас ждал давно.

– Я знаю. В апреле сорок третьего вы хотели меня в Генштаб.

– Хотел. Вы выбрали поле.

– Не жалею.

– Я тоже не жалею. Поле дало вам то, чего Генштаб не дал бы.

– Что.

– Знание конкретных людей. У вас в тетради – их имена. Это редкость на вашем уровне.

– Я знаю.

– Я хочу кое‑что сказать вам, Ларин. Тоже – не служебное.

– Слушаю.

– Я в апреле сорок второго попросил вас писать мне. Вы писали. Два года. Это больше, чем многие.

– Вы просили думать, а не отчитываться. Я думал.

– Я знаю. Я читал каждое письмо.

– Я догадывался.

– Некоторые я Жукову показывал.

– Я не знал.

– Сейчас знаете. Жуков читал про Бекетовку, про Курск, про Иваньковского. Ваши записки – не только к Сереброву ходити.

Я помолчал.

– Малинин.

– Да.

– Серебров был для меня важным человеком.

– Я знаю.

– Он умер в декабре. Я не успел.

– Он знал это. Он мне писал в ноябре – «Ларин приедет после войны, я не доживу, но пусть знает, что я понимал».

Я смотрел.

– Он написал?

– Написал. – Малинин достал из ящика конверт. – Это вам. Он просил передать лично. Я держал с декабря.

Конверт был простой. «Ларину» – написано рукой Сереброва. Узкий почерк, в каждой букве – точность.

– Спасибо.

– Не за что.

– Я прочитаю позже.

– Понимаю.

Малинин убрал ящик. Помолчал. Потом:

– Ларин.

– Да.

– Я скажу вам ещё одну вещь. Не про Сереброва. Про вас.

– Слушаю.

– Я в апреле сорок третьего хотел вас в Генштаб. Вы отказались. Я тогда думал – вы ошибаетесь. Сейчас – не думаю.

– Что изменилось.

– Я видел, что из вас вышло в поле. Вы с одной дивизии перешли на корпус, потом на группу фронтов. Это движение, которое в Генштабе невозможно – там другой рост.

– Горизонтальный.

– Горизонтальный. Да. Вы бы стали хорошим аналитиком. Может быть, очень хорошим. Но – вы бы стали аналитиком, не тем, кем стали.

– Чем я стал.

– Человеком с тетрадью. Это специальность, которой у нас больше нет.

– У Шукшина была.

– У Шукшина была. Но Шукшин умер. Вы живёте.

– Пока.

– Пока. Это достаточно.

Он взял карандаш, покрутил в пальцах. Это была его манера думать – Малинин всегда держал что‑нибудь в руках.

– Ларин. Я хочу попросить вас кое о чём. Не сейчас. После войны.

– Слушаю.

– После войны – напишите. Не рапорт. Книгу. Про то, что вы видели. Про метод, который вы несли. Про людей в тетради.

– Это – большая просьба.

– Я знаю. Я не требую. Прошу.

Я думал.

– Малинин.

– Да.

– Я не знаю, получится ли.

– Не знаю и я. Но – попробуйте. Если не выйдет книга – хотя бы записки. Я читал ваши записки два года. Это уже почти книга.

– Это служебные письма.

– Это записки думающего человека на войне. Разница небольшая.

Я смотрел на него.

– Малинин.

– Да.

– Я подумаю.

– Этого достаточно.

Малинин взял папку.

– К делу.

– Слушаю.

– Список дивизий, с которыми будете работать – вот. – Папка на столе. – Пятнадцать. Три недели до начала операции. Это сжато.

– Я работал быстрее. У Конева за месяц – двенадцать дивизий.

– Здесь – иначе. Здесь дивизии обкатанные. Не форсированное обучение нужно, а – точечная настройка.

– Понял.

– Основное – стыки. Жуков вам уже говорил.

– Говорил.

– Хорошо. Тогда – завтра начинаете.

– Так точно.

– Вопросы?

– Один. Огурцов при мне – с доступом на любой уровень?

– С любым. Жуков подписал.

– Хорошо.

– Свободны.

Я взял папку. Вышел.

* * *

В нашей комнате – нас разместили вдвоём, как обычно – Огурцов лежал на койке, смотрел в потолок.

– Сёма.

– Я.

– Как тебе здесь.

– Непривычно.

– Чем.

– Масштаб. У Конева – всё понятно. Здесь – слышно, как большая машина крутится.

– Это фронт под Жуковым.

– Другой.

– Другой.

Я сел за стол. Положил конверт Сереброва перед собой.

– Сёма.

– Я.

– Малинин дал мне письмо от Сереброва. Он написал в ноябре, до смерти.

Огурцов приподнялся.

– Ты откроешь сейчас.

– Сейчас.

Я открыл конверт.

Один лист. Убористый почерк Сереброва, каждое слово аккуратно.

'Ларин. Я пишу это в ноябре, потому что не уверен, что доживу до вашего приезда. Не потому что пессимист – просто реалист. Лёгкие сдают.

Я хочу, чтобы вы знали несколько вещей.

Первое. Когда я вас встретил в пуще в сорок первом, я написал рапорт. В рапорте была фраза о том, что вы – не тот, кого вписали в книгу. Я эту фразу не оговаривал служебно и не раскрывал. Это было моим решением, и я его не жалею. Зуев был прав, когда просил не задавать вопросов. Я выполнил его просьбу.

Второе. Вы выбрали поле вместо Генштаба. Это правильно. Я бы тоже выбрал поле на вашем месте. Кабинет для тех, кто устал от людей. Вы от людей не устали.

Третье. Блокноты Зуева. Они у меня. После моей смерти они перейдут к Малинину, с инструкцией передать вам после войны. Там двадцать два блокнота. В одном из них – та незаконченная фраза. Я её не дочитал за него. Вы тоже не обязаны. Но она будет у вас. Делайте с ней что хотите.

Четвёртое. Личное. Мне было хорошо работать с вами, даже заочно. Это редкость – когда человек, которому доверяешь бумаги, оказывается именно тем, кем кажется по бумагам. Вы именно тот.

Серебров.'

Я прочитал дважды. Положил.

– Сёма.

– Я.

– Он написал про Зуева. Блокноты будут у Малинина.

– После войны возьмёшь.

– После войны.

– Что ещё.

– Что я – именно тот.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Я.

– Ты давно это знаешь.

– Знаю. Но приятно, когда такой человек подтверждает.

– Да. Приятно.

Помолчали.

– Серёж.

– Я.

– Ты сейчас – у Жукова. Это последнее место перед Берлином.

– Да.

– После Жукова – Берлин.

– После Жукова – Берлин.

– Сколько времени.

– До Берлина – год примерно. До операции Жукова – три недели.

– Три недели до начала.

– Три недели.

– Я готов.

– Я тоже.

Огурцов лёг обратно. Стал смотреть в потолок.

Я тоже лёг.

Думал.

За день я простился с Коневым, встретился с Жуковым, увидел Малинина, получил письмо Сереброва.

Это было много для одного дня. Может быть, слишком много. Но все эти события были нужными – каждое на своём месте.

Цепочка с Капустина и до Жукова. Три года. Много людей.

Все они сделали меня тем, кем я сейчас был.

За окном – белорусское лето. Июнь, тепло, вечерело. Где‑то далеко слышна была артиллерия – не близко, но слышна. Белоруссия ещё была вся за немцами. Через три недели это начнёт меняться.

Я закрыл глаза.

Спал.