Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 44 страниц)

Это была неожиданная честность. Разведчики редко говорят то, что пишут – обычно наоборот.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что. – Он помолчал. – И ещё одно.

– Да.

– Твой Капустин прислал мне свой рапорт. Попросил приложить к моему.

– Когда успел?

– Сегодня утром, пока ты спал.

Я смотрел на него.

– Он написал хорошо, – сказал Серебров. – Точно, без лишнего. Даты, места, действия. Такие рапорты читают.

– Капустин умеет писать, – сказал я.

– Умеет, – согласился Серебров. – Повезло тебе с ротным.

– Повезло, – согласился я.

Серебров встал – он всегда вставал так, как встают люди, которые привыкли быть готовыми в любой момент: без раскачки, сразу на ноги.

– Ларин.

– Да.

– Береги себя. Такие люди на войне нужны – и именно поэтому гибнут чаще других. Лезут туда, куда надо, а не туда, куда безопасно.

– Знаю, – сказал я.

– Знаешь, – повторил он. – Но всё равно говорю.

Ушёл.

Я сидел у колодца ещё долго. Деревня засыпала – тихо, без огней. Где-то за огородами одиноко гавкнула собака и замолчала.

Рапорт Сереброва. Рапорт Капустина. Два документа, которые пойдут вверх по цепочке – в штаб армии, оттуда выше. Я не мог контролировать это. Не мог знать, где они осядут и у кого на столе окажутся.

Мог только делать своё дело.

Месяц войны. Двести с лишним километров по немецким тылам. Без потерь в своём отделении – все живы, даже Петров Коля с его лопоухостью и восемнадцатью годами.

Пока все живы.

Я думал о Петрове – как он шёл этой ночью, держал дистанцию, не отставал, не шумел. Месяц назад он не умел ничего из этого. Теперь умел.

Три боя – я говорил ему. Выживешь первые три боя, научишься. Он выжил больше трёх. Учился.

Я встал, пошёл в хату, где нам отвели угол для сна.

Завтра – связь со штабом через рацию Лещенко. Рудаков будет докладывать о выходе. Потом – новые приказы или их отсутствие. Потом – Смоленск, который горел и держался, и куда нас, скорее всего, направят.

Впереди было много.

Я лёг на солому, закрыл глаза.

Где-то за деревней снова гавкнула собака. Потом замолчала.

Тихо.

Глава 13

Приказ пришёл через рацию на третий день.

Лещенко собрал командиров в хате – тесно, человек восемь, сидели на лавках и на полу. Рудаков – во главе, Воронов рядом с карандашом. Капустин – напротив. Серебров – в углу, у стены, как будто случайно оказался рядом.

Меня позвал Рудаков сам – не через посыльного, пришёл лично.

– Ларин. Идёшь на совещание.

– Я ефрейтор, – напомнил я.

– Знаю кто ты, – сказал он. – Идёшь.

Я пошёл.

Лещенко зачитал приказ по бумажке – голос ровный, без выражения, как читают люди, которые уже переварили содержание и теперь просто передают:

– Сводному отряду в составе батальона Рудакова и отряда Лещенко выдвинуться в район Ярцево, поступить в распоряжение штаба сто двадцать девятой стрелковой дивизии. Задача – обеспечение флангового прикрытия на рубеже реки Вопь. Срок выдвижения – немедленно.

Ярцево. Река Вопь. Это был западный фланг Смоленского выступа – там шли тяжёлые бои, немцы давили с севера и с юга, пытаясь замкнуть кольцо вокруг города.

– Маршрут? – спросил Рудаков.

– На усмотрение командования, – сказал Лещенко. – Штаб рекомендует через Сафоново, но предупреждает – дорога простреливается.

– Лесом, – сказал я.

Все посмотрели на меня.

– Лесом дольше, – сказал Лещенко.

– Лесом живые, – сказал я. – По дороге – как повезёт.

Рудаков смотрел на меня. Потом на Лещенко.

– Лесом, – сказал он.

Выдвинулись в тот же день.

Четыреста семьдесят два человека – батальон Рудакова плюс отряд Лещенко плюс наши пятьдесят один. Большая колонна для лесного марша, медленная. Я шёл авангардом с отделением – привычно уже, как будто иначе и не бывало.

Серебров шёл со мной.

– Ярцево знаешь? – спросил он на первом привале.

– По карте.

– По карте там река, болота и немецкие позиции на западном берегу, – сказал он. – В реальности – то же самое, только хуже.

– Бывал?

– Проходил мимо. Две недели назад там ещё держались наши – сто двадцать девятая, как и сказано в приказе. Сейчас – не знаю.

– Узнаем, – сказал я.

Он смотрел на меня.

– Ты всегда так спокоен?

– Нет, – сказал я.

– А сейчас?

– Сейчас есть задача, – сказал я. – Когда есть задача – спокойнее.

Он думал секунду.

– Интересное устройство, – сказал он.

– Рабочее, – поправил я.

На второй день марша мы вышли к шоссе.

Не то чтобы неожиданно – я знал, что шоссе здесь есть, обходить его пришлось бы далеко. Но когда вышли к опушке и посмотрели вниз – я понял, что недооценил активность.

Шоссе жило.

Колонны шли в обе стороны – на восток и на запад, почти без перерывов. Грузовики, бронетранспортёры, мотоциклы. Один раз прошли танки – пять штук, PzKpfw III, шли на восток, к фронту.

Я лежал на опушке и считал.

Огурцов лежал рядом.

– Переходим? – спросил он тихо.

– Будем переходить – нужно ждать окна, – сказал я. – Но сначала смотрю.

– На что?

– На ритм.

Огурцов помолчал, потом тоже начал смотреть – я видел, как он считает, запоминает интервалы. Хороший боец. Учится сам, без объяснений.

Ритм у немецкой колонны был следующий: крупная группа машин, потом пауза от трёх до семи минут, потом снова группа. Паузы – когда части колонны разделяются на перекрёстке в двух километрах западнее. Семь минут – достаточно, чтобы перевести четыреста с лишним человек.

Едва.

Я вернулся к Рудакову.

– Пауза семь минут между группами, – сказал я. – Перейти можно, но нужно идти быстро и без разговоров. Интервал между бойцами – минимальный, плотно, почти колонной. Иначе не успеем.

– Семь минут на четыреста человек, – сказал Рудаков.

– Четыреста семьдесят два, – поправил Воронов.

– Не успеем, – сказал Рудаков.

– Успеем, если идти быстро. – Я прикинул: четыре секунды на человека при плотном прохождении, двадцать метров ширины дороги. – Нужно разбить на группы по пятьдесят, каждая группа перебегает в своё окно. Девять групп, девять окон.

– Девять окон – это минимум сорок минут на переправу, – сказал Воронов.

– Сорок пять, – согласился я. – Но без потерь.

Рудаков думал. Я видел, как он взвешивает – скорость против безопасности. Это была его стандартная дилемма, и обычно он выбирал скорость.

Сейчас – выбрал иначе.

– Девять групп, – сказал он. – Командуй.

Переправились за сорок восемь минут.

Нервно – в середине процесса между двумя окнами появился немецкий мотоцикл-одиночка, незапланированный. Я остановил четвёртую группу жестом – залечь. Мотоцикл прошёл в тридцати метрах от края леса, водитель смотрел на дорогу.

Пятая группа – тоже стоп: прошла большая колонна, длиннее обычного. Ждали одиннадцать минут.

Потом – пошли.

Последней перебежала девятая группа – Харченко с пулемётом и ещё семеро. Харченко бежал неожиданно быстро для человека с его комплекцией и с пулемётом на плече. На той стороне упал в траву, перевернулся на спину, посмотрел на небо.

– Нормально, – сказал он.

– Нормально, – согласился я.

Потерь не было.

На третий день мы нашли немецкий склад.

Не искали – просто вышли к нему. Небольшой, лесной, замаскированный под стог сена. Настоящий стог рядом, и рядом – аккуратно сложенные ящики под брезентом, часовой один, скучающий.

Я остановил колонну, взял Огурцова и Сереброва. Серебров сам вызвался – посмотрел в сторону склада и сказал: «Пойду с тобой.»

Я не возражал.

Часовой – молодой, курил, смотрел в лес. Мы обошли сзади – Серебров работал неожиданно тихо для человека, который не представлялся как оперативник. Огурцов прикрыл.

Склад вскрыли. Ящики: артиллерийские снаряды, не наш калибр – бесполезно. Ящик с медикаментами – нужно. Два ящика с продовольствием – паёк, галеты, консервы. И в самом конце, под брезентом отдельно – четыре ящика патронов. Калибр 7,62 – наш.

Я смотрел на эти четыре ящика и думал: кто-то потерял трофеи и не успел вывезти. Наша удача.

– Берём всё, что можем унести, – сказал я.

– Снаряды?

– Оставляем – тяжело и бесполезно. Медикаменты, еда, патроны – всё.

Несли на руках, на плечах. Рудаков прислал ещё людей – общими усилиями вынесли всё за двадцать минут.

Серебров шёл рядом со мной, нёс ящик с медикаментами.

– Ты везучий, – сказал он.

– Наблюдательный, – поправил я. – Склад был виден с маршрута. Просто надо смотреть.

– Большинство не смотрят.

– Большинство устали, – сказал я. – Усталость сужает внимание.

– Ты не устал?

– Устал, – сказал я. – Но смотрю.

Он кивнул.

К Ярцево мы вышли на пятый день.

Город встретил нас дымом – не тем чёрным густым дымом, который бывает когда всё кончено, а серым, рваным, который бывает когда ещё идут бои. Живой дым.

Штаб сто двадцать девятой дивизии нашли в подвале разбитой школы – три комнаты, карты на стенах, офицеры с измученными лицами. Рудаков зашёл к комдиву, Воронов за ним. Остальные ждали на улице.

Серебров куда-то исчез – просто не было его рядом, и я не стал искать.

Мы с Огурцовым сели на обломки стены, ждали.

– Ярцево, – сказал Огурцов.

– Ярцево, – согласился я.

– Хорошее название.

– Почему хорошее?

– Не знаю. Просто – хорошее. Звучит.

Я посмотрел на него. Круглое лицо, три недели щетины – бриться ему было нечем, и это его явно беспокоило больше, чем положение на фронте. Хороший человек. Простой в хорошем смысле – не примитивный, а без лишнего. Без лишних страхов, лишних мыслей, лишних слов.

– Семён, – сказал я.

– М?

– Ты думаешь о доме?

Он смотрел на разбитую стену напротив.

– Думаю, – сказал он. – Иногда. Мать там, сестра. Корова Маруська.

– Корова живая, наверное.

– Наверное, – сказал он. – Немцы туда ещё не дошли – мы из Воронежа, далеко. – Он помолчал. – А ты думаешь о доме?

Я думал секунду.

– Думаю, – сказал я.

– О чём думаешь?

– О том, что дом – это не место, – сказал я. – Это когда есть смысл там, где ты.

Огурцов смотрел на меня.

– Умно, – сказал он. – Но непонятно.

– Потом поймёшь, – сказал я.

– После войны?

– После.

Он кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Значит, доживём.

Рудаков вышел через час.

Лицо у него было такое, каким бывает, когда приказ получен, понят и уже не нравится, но делать нечего.

– Задача, – сказал он, собрав командиров у стены. – Нам выделяют участок на северо-западном фланге. Река Вопь, переправа у деревни Холм. Немцы пытаются форсировать третий день – держим, но с трудом. Нам – усилить.

– Сколько там? – спросил Капустин.

– Было два батальона. Сейчас – меньше.

– Артиллерия?

– Одна батарея, три орудия. Два ствола в строю.

– Авиация?

– Нет.

Короткое молчание.

– Когда выдвигаемся? – спросил я.

Рудаков посмотрел на меня – я был младшим по звонию в этом кругу, но уже перестал стесняться задавать вопросы. И он перестал удивляться.

– Сегодня к вечеру нужно быть на месте.

– Хорошо, – сказал я. – Мне нужно сначала посмотреть.

– Что посмотреть?

– Дорогу к переправе. Немецкие позиции на западном берегу – хотя бы приблизительно. И слабые места в нашей обороне – если есть.

– Есть, – сказал Рудаков. – Поэтому нас и зовут.

– Тогда – час на разведку, потом выдвижение.

Рудаков смотрел на меня. Потом кивнул.

– Час. Возьми кого хочешь.

Я взял Огурцова и Петрова. Три человека – быстро, незаметно, достаточно.

Река Вопь здесь была неширокая – метров тридцать, берег высокий с нашей стороны, низкий с немецкой. Это было в нашу пользу. Переправа – деревянный мост, наполовину разбитый, середина провалена. Немцы пытались идти вброд – я видел следы: вмятины на глине западного берега, брошенные понтоны.

Позиции на нашем берегу – окопы, пулемётные гнёзда. Я прошёл вдоль, смотрел. Слабое место было очевидно: северный фланг, метров двести от переправы, там берег понижался и деревья подходили близко к воде. Немцы могли форсировать там скрытно.

Почему не форсировали ещё – непонятно. Может, не заметили. Может, берегли силы.

Я запомнил и пошёл обратно.

Рудакову доложил коротко. Он слушал, смотрел на карту.

– Северный фланг, – повторил он.

– Там нужен пулемёт и минимум отделение, – сказал я. – Постоянно, не по ротации.

– У меня там двое, – сказал он.

– Нужно больше.

– Ларин, у меня на всей линии – люди в обрез.

– Знаю, – сказал я. – Но если немцы форсируют там – фланг открыт, и тогда на всей линии не хватит людей вообще.

Рудаков смотрел на карту.

– Поставлю отделение, – сказал он наконец. – Твоё.

Я кивнул.

– И пулемёт Харченко туда, – добавил я.

– Харченко туда, – согласился Рудаков. – Всё?

– Почти, – сказал я. – Ещё одно. На дороге от Ярцево к переправе – немцы могут попробовать отрезать подкрепление, если узнают, что мы пришли. Нужна засада на дороге.

– Засада где?

– Там, – я показал на карте. – Поворот, лесной массив с двух сторон. Если они пустят разведку по дороге – накрываем там, не пускаем к городу.

Рудаков смотрел на карту долго.

– Кто пойдёт?

– Я, – сказал я.

– Ты только что поставил себя на северный фланг.

– Сначала – засада, – сказал я. – Если немцы не сунутся к вечеру – возвращаюсь на фланг. Если сунутся – там и буду.

– А если сунутся и на фланг одновременно?

– Тогда Огурцов за старшего на фланге, – сказал я. – Он справится.

Рудаков смотрел на меня.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Ты ефрейтор.

– Так точно.

– Командуешь как полковник.

Я промолчал.

– Это не жалоба, – сказал он. – Просто наблюдение. – Он снова посмотрел на карту. – Бери людей, организуй засаду. Пять человек – больше не дам.

– Хватит, – сказал я.

Засаду я поставил на повороте, как планировал.

Пять человек: я, Деревянко, Фомин и двое от Рудакова – Мельник и Тищенко, которых я уже знал по ночному налёту. Надёжные.

Ждали два часа.

Немцы пришли в начале четвёртого – небольшая разведгруппа: мотоцикл с коляской и два грузовика с пехотой. Человек двадцать, не больше. Шли уверенно, без боковых дозоров – видимо, считали дорогу безопасной.

Я ждал, пока головной мотоцикл войдёт в поворот.

– Огонь, – сказал я.

Первые три секунды – по мотоциклу и по кабинам грузовиков. Мотоцикл встал поперёк дороги. Первый грузовик ударил в него, закрыл проезд. Второй затормозил – и оказался в секторе Деревянко.

Из кузовов посыпала пехота.

Немцев было больше, чем казалось – я не успел точно сосчитать, двадцать пять, может тридцать. Они рассыпались быстро, профессионально, начали охватывать нас с флангов. Хорошие солдаты.

– Уходим, – сказал я.

– Уже? – спросил Фомин.

– Уже, – сказал я. – Мы сделали своё.

Мы сделали главное – перекрыли дорогу. Головной мотоцикл поперёк, первый грузовик в него – проезда нет, немцы вынуждены разворачиваться или расчищать. Это время. Нам нужно было время, не их уничтожение.

Ушли в лес – быстро, по заранее намеченному пути. Немцы стреляли в спину, но в лесу и в темноте – мимо.

Фомин получил осколок в плечо – не осколок даже, рикошет от дерева. Неглубоко, но кровило. Я замотал на ходу, не останавливаясь.

– Терпишь? – спросил я.

– Терплю, – сказал он. – Больно.

– Потерпи ещё.

– Сколько?

– До переправы.

Он терпел.

На северный фланг мы вышли, когда уже темнело.

Огурцов встретил нас – стоял у края окопа, смотрел на реку.

– Тихо? – спросил я.

– Тихо, – сказал он. – Пока. Харченко говорит – видел движение на том берегу. Час назад.

– Готовятся, – сказал я.

– К чему?

– К ночной переправе, – сказал я. – Ночью попробуют.

– Откуда знаешь?

– Логика, – сказал я. – Днём мы их видим. Ночью – нет. Если я командовал бы той стороной – попробовал бы ночью.

Огурцов смотрел на реку.

– Ладно, – сказал он. – Что делаем?

– Ждём, – сказал я. – Не спим. Харченко – глаза на воду. Остальные – по секторам. Если полезут – сначала дать зайти в воду, потом открывать огонь. В воде они медленные.

– Жестоко, – сказал Огурцов.

– Война, – сказал я.

– Война, – повторил он. – Да.

Они попробовали в три ночи.

Тихо – почти не слышно было. Я почувствовал раньше, чем услышал: какое-то изменение в звуке реки, плеск другой ритм. Поднял руку – все замерли.

Потом увидел: тёмные силуэты на воде, метров пятнадцать от нашего берега. Человек восемь, может десять.

Я ждал.

Десять метров.

– Харченко, – сказал я.

Харченко открыл огонь.

Бой был короткий – минуты три, не больше. Те, кто успел добраться до берега – двое, трое – были встречены в упор. Остальные ушли обратно или остались в воде.

Потом тишина.

Петров Коля стоял рядом, смотрел на реку.

– Отбили, – сказал он.

– Отбили, – согласился я.

– Это и есть война? – спросил он тихо. – Вот так – стоишь, ждёшь, стреляешь?

– Иногда, – сказал я. – Большую часть времени – именно так.

– Я думал, будет по-другому.

– Как?

– Не знаю. – Он помолчал. – Понятнее, что ли.

– С опытом становится понятнее, – сказал я.

– Когда?

– Постепенно.

Он кивнул. Смотрел на воду.

Я смотрел тоже. Река тихо шла мимо – ей было всё равно, что здесь только что было. Она шла туда же, куда шла до войны, и будет идти после.

– Ларин, – сказал вдруг Огурцов.

– Да.

– Рудаков написал что-то сегодня. Я видел – отдал посыльному в штаб.

– И?

– И там твоя фамилия была на конверте. Снаружи – «для включения в реляцию по Ларину С. И.»

Я посмотрел на него.

– Видел чётко?

– Чётко, – сказал Огурцов. – Буквы крупные.

Реляция. Это уже серьёзнее рапорта. Рапорт – наблюдение, реляция – основание для награды или звания. Рудаков писал реляцию – третий человек после Капустина и Сереброва.

Три документа. Три человека, которые написали про меня наверх.

Я не просил об этом ни одного из них.

– Ладно, – сказал я.

– Ладно? – переспросил Огурцов. – Это всё?

– А что ещё?

– Не знаю, – сказал он. – Я бы, наверное, обрадовался.

– Я обрадовался, – сказал я. – Просто тихо.

Огурцов смотрел на меня секунду.

– Странный ты, – сказал он.

– Ты уже говорил.

– И ещё скажу, – пообещал он. – Пока война не кончится.

– До победы, значит, – сказал я.

– До победы, – согласился он серьёзно.

Мы стояли у реки, смотрели на тёмную воду, и где-то на западном берегу было тихо – немцы отошли, зализывали раны, думали о следующей попытке.

Сделают ещё попытку. Может, завтра, может, послезавтра. Это была их работа – давить, искать слабые места, пробивать.

А наша работа – держать.

Я смотрел на реку и думал: месяц назад я проснулся в теплушке у Бреста. Сегодня стою на берегу реки Вопь и держу фланг. Между этим – двести километров лесом, несколько засад, пленные, мины, гать, ночной налёт, переправа через шоссе под немецкими колоннами.

И три документа, которые пошли наверх.

Рапорт Капустина. Рапорт Сереброва. Реляция Рудакова.

Где-то там, в штабах, которые я не видел и, возможно, никогда не увижу, эти бумаги лежали на столах и ждали, пока кто-нибудь их прочитает.

Или не ждали – терялись, сгорали, тонули в общем потоке войны, в котором тысячи таких бумаг.

Не моё дело.

Моё дело – вот эта река, вот этот берег, вот эти люди рядом.

Я посмотрел на Петрова Колю. Он стоял прямо, держал трёхлинейку правильно – так, как я показал ещё в первые дни.

Восемнадцать лет. Больше трёх боёв уже.

Научился.

Глава 14

Рудаков появился на нашем фланге утром.

Пришёл пешком, один, без посыльного – просто шёл вдоль линии обороны и смотрел. Я видел его издали: невысокий, быстрый, руки за спиной, голова чуть вперёд – так ходят люди, которые думают на ходу. Остановился у каждого пулемётного гнезда, поговорил с бойцами, посмотрел на реку.

Ко мне подошёл последним.

– Ночью отбили, – сказал он.

– Отбили.

– Харченко доложил – человек восемь в воде.

– Примерно, – согласился я. – Точнее в темноте не считал.

– Не надо точнее. – Он смотрел на реку. – Они ещё попробуют.

– Попробуют сегодня ночью или подождут, – сказал я. – Зависит от того, насколько им нужен этот участок.

– Насколько нужен?

– Если форсируют здесь – выходят в тыл к переправе, – сказал я. – Переправа в их руках – весь западный фланг рассыпается. Значит, нужен.

Рудаков смотрел на меня.

– Ты всегда думаешь за противника?

– Стараюсь, – сказал я. – Иначе он думает за тебя.

Он кивнул – не как будто согласился, а как будто запомнил.

– Фомин как? – спросил он.

– Плечо перевязано. Двигается нормально. Стрелять может.

– Хорошо. – Он ещё раз посмотрел на реку. – Ларин.

– Да.

– Вчера вечером я отправил реляцию в штаб дивизии. На тебя.

– Огурцов говорил, – сказал я.

Рудаков чуть усмехнулся – краем рта, незаметно.

– Огурцов у тебя глазастый.

– Глазастый, – согласился я.

– В реляции – засада на дороге, ночная оборона переправы, – сказал Рудаков. – И общая характеристика по месяцу. Приложил рапорт Капустина.

– Знаю.

– Не знаешь, что я написал в характеристике.

– Не знаю.

– Написал следующее, – сказал он. – «Ефрейтор Ларин демонстрирует тактическое мышление и командные навыки, значительно превосходящие звание и формальный опыт. Рекомендован к внеочередному присвоению звания младший сержант и назначению на должность командира взвода.»

Я смотрел на него.

– Командира взвода?

– Взвода, – повторил он. – Ты уже командуешь взводом по факту. Пора оформить по документам.

– Я ефрейтор.

– Был ефрейтор, – сказал он. – Приказ придёт из штаба дивизии – не сегодня, через несколько дней. Но я уже согласовал с комдивом устно.

Я молчал секунду.

– Воронов знает?

– Воронов писал вместе со мной, – сказал Рудаков. – Его идея, кстати, – про взвод.

Воронов. Молчаливый капитан с карандашом. Я не ожидал от него такой инициативы.

– Скажите ему спасибо.

– Скажи сам, – сказал Рудаков. – Он не кусается.

Повернулся и пошёл обратно вдоль линии – так же, как пришёл: руки за спиной, голова вперёд, быстро.

Воронов сидел в блиндаже – маленьком, земляном, с накатом из брёвен. На коленях карта, карандаш в руке, как всегда. Я постучал в косяк.

– Войди, – сказал он.

Я вошёл. Блиндаж был тесный, пахло землёй и сырым деревом.

– Рудаков сказал, – произнёс я.

Воронов поднял взгляд.

– Что именно?

– Про взвод. Что ваша идея.

Он смотрел на меня секунду. Потом опустил карандаш.

– Садись, – сказал он.

Я сел на ящик у стены.

– Ты умеешь командовать людьми, – сказал Воронов. – Это редкость. Большинство людей умеют либо действовать сами, либо командовать – редко то и другое вместе. Ты умеешь оба.

– Я ефрейтор с месяцем службы, – сказал я.

– По документам, – сказал он. – По факту – не ефрейтор.

Я смотрел на него.

– Воронов. Вы умный человек.

– Стараюсь.

– Тогда вы понимаете, что то, что я умею, – не объясняется документами.

– Понимаю.

– И это вас не беспокоит?

Он думал секунду.

– Беспокоит, – сказал он честно. – Но меньше, чем беспокоило бы отсутствие таких людей. – Пауза. – На войне нужны результаты. Как получены – второй вопрос.

– Особый отдел думает иначе, – сказал я.

– Особый отдел думает о своём, я думаю о своём, – сказал Воронов. – Мне нужен командир взвода, который умеет воевать. Ты умеешь. Остальное – не моя задача.

Это был честный и немного циничный ответ. Именно такой, какой я ожидал от него.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что, – сказал он и снова взял карандаш.

Разговор был окончен.

Вернувшись на фланг, я нашёл Капустина у реки.

Он стоял на берегу и смотрел на воду – просто стоял, руки в карманах шинели. Без зеркальца, без бритвы – с трёхдневной щетиной. Первый раз я видел его небритым.

– Капустин, – сказал я.

Он обернулся.

– Слышал? – спросил я.

– Слышал, – сказал он. – Рудаков сказал.

– Ваш рапорт приложили к реляции.

– Знаю.

Мы стояли рядом, смотрели на реку. Она текла как всегда – медленно, коричневатая, с листьями на поверхности.

– Капустин, – сказал я.

– Да.

– Когда вы написали первый рапорт – в пуще – вы понимали, что это запустит какой-то процесс?

– Надеялся, – сказал он. – Не был уверен.

– Зачем надеялись?

Он думал секунду.

– Потому что такие вещи не должны теряться, – сказал он. – Война большая. Людей много. Всё теряется. Я хотел, чтобы хотя бы это – не потерялось.

– Почему именно это?

Он посмотрел на меня.

– Потому что ты спасал людей, Ларин. Конкретных людей, которые шли за тобой. Это должно быть записано.

Я смотрел на реку.

– Спасибо, – сказал я. В четвёртый раз это слово, и оно всё ещё было единственно точным.

– Не благодари, – сказал он. – Я писал то, что видел.

Он постоял ещё минуту. Потом достал из кармана маленькое зеркальце, прислонил к стволу берёзы рядом, достал бритву.

Я смотрел на него и думал: вот. Нашёл время.

Немцы пришли следующей ночью.

Не там, где я ожидал.

Я ожидал повторения – снова северный фланг, снова вброд. Логика подсказывала: попробовали однажды, попробуют снова. Но они оказались умнее: атаковали в центре, где мост разбитый, – видимо, нашли способ навести переправу в темноте. И одновременно – небольшая группа на нашем фланге, как отвлекающий манёвр.

Я понял это, когда услышал стрельбу в центре.

– Огурцов, – сказал я. – Здесь – ты. Если полезут в воду – работаешь сам.

– А ты?

– В центр.

– Один?

– Петров со мной.

Огурцов смотрел на меня секунду. Потом кивнул.

– Не геройствуй, – сказал он.

– Воронов говорил то же самое устами Рудакова, – сказал я.

– Умные люди, – сказал Огурцов.

В центре было плохо.

Немцы навели переправу – не мост, плоты, три штуки, самодельные. На каждом по десять человек. Первый плот уже у берега, с него высаживалась пехота. Наши держали, но двое убитых уже лежали у окопов.

Я оценил ситуацию за несколько секунд.

Первый плот – уже не остановить, там высадились. Второй плот – на середине реки. Третий – только отошёл от берега.

– Петров, – сказал я. – Видишь второй плот?

– Вижу.

– Бьёшь по людям на нём. Не по плоту – по людям. Сектор твой.

– Понял.

– Не останавливаешься. Пока есть кого бить – бьёшь.

– Понял, – повторил он. И лёг, и начал работать. Методично, без лишних движений – так, как я его учил.

Я пошёл к первому плоту.

Там уже шёл рукопашный бой – наши и немцы вперемешку, темно, непонятно. Я вошёл в это и работал – быстро, без раздумий, выбирая правильный момент и правильную точку. Три минуты, может четыре.

Потом – тишина на этом участке.

Второй плот – Петров остановил. Я видел, как плот медленно разворачивало течением, люди на нём не двигались.

Третий плот повернул назад.

На рассвете Рудаков обходил позиции.

Дошёл до центра, посмотрел на разбитые плоты, на убитых – наших и немецких. Посмотрел на меня.

– Ты был здесь?

– Был.

– Как оказался?

– Понял, что атака в центре – основная, – сказал я. – На фланге – отвлекающая. Оставил Огурцова, пришёл сюда.

– Правильно понял?

– Правильно.

Он смотрел на разбитые плоты.

– Потери?

– Трое убитых в центре, – сказал я. – На фланге – ноль. Немцев – не считал.

– Посчитаешь?

– Сейчас, – сказал я.

Я прошёл вдоль берега, посчитал. Восемнадцать тел на нашем берегу – те, что успели высадиться с первого плота и не ушли обратно. На плотах не считал – там не всё видно.

– Восемнадцать на берегу, – доложил я. – На плотах – не меньше десяти.

Рудаков слушал молча.

– Иди спать, – сказал он.

– Не сплю с позапрошлой ночи, – сказал я.

– Я знаю, – сказал он. – Поэтому говорю: иди спать.

Я спал четыре часа.

Проснулся от голоса Петрова – тихого, он старался не будить.

– Ларин. Рудаков зовёт.

– Иду.

Поднялся. Голова тяжёлая после короткого сна – хуже, чем если бы не спал вовсе. Это всегда так бывает, когда спишь меньше нормы.

Рудаков стоял у блиндажа с Вороновым и ещё одним человеком – незнакомым, в форме с петлицами майора, лицо незапоминающееся.

– Ларин, – сказал Рудаков. – Это майор Громов из штаба дивизии.

Громов смотрел на меня. Взгляд изучающий – быстрый, оценивающий. Профессиональный взгляд.

– Ларин Сергей Иванович? – спросил он.

– Так точно.

– Ефрейтор?

– Так точно.

– Пока ефрейтор, – сказал Рудаков.

Громов кивнул – не Рудакову, себе.

– Я читал реляцию, – сказал он. – И рапорт Капустина. И отдельную записку майора Сереброва.

Я молчал.

– Три документа на одного ефрейтора, – сказал Громов. – За месяц.

– Месяц был насыщенный, – сказал я.

Громов смотрел на меня – без улыбки, без раздражения. Просто смотрел.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказал он. – Отдельно.

– Хорошо.

Мы отошли в сторону – метров тридцать, за угол блиндажа. Сели на брёвна.

– Серебров написал интересную вещь, – сказал Громов.

– Что именно?

– Что ты работаешь с пленными так, как работают профессиональные разведчики. Не давишь, не угрожаешь – разговариваешь. И из разговора вытаскиваешь то, что нужно.

– Это несложно, – сказал я. – Нужно спрашивать о людском, а не о военном.

– Объясни.

– Человек на допросе ждёт вопросов про позиции, про численность, про маршруты, – сказал я. – Он готов молчать об этом или врать. Если спросить про семью, про еду, про усталость – он расслабляется. А расслабленный человек говорит лишнее.

Громов слушал.

– Это ты сам придумал?

– Читал, – сказал я.

– Что читал?

– Разное, – сказал я. – Про психологию. Про разведку.

– В Воронеже.

– В Воронеже.

Он смотрел на меня. Долго, без спешки.

– Ларин, – сказал он. – Я майор штаба дивизии. Моя работа – в том числе находить людей, которые могут делать определённые вещи. Не всегда обычные вещи.

Я ждал.

– Ты можешь делать необычные вещи, – сказал он. – Это очевидно из документов и из того, что я вижу сам. Вопрос – откуда это у тебя, – я не буду задавать. Мне это не важно.

– Важно для особого отдела, – сказал я.

– Для особого отдела – да, – согласился он. – Но ты пока не у особого отдела. Ты у меня.

– Что это значит?

– Это значит, что я хочу поставить тебя туда, где ты будешь полезен, – сказал он. – Не на позиции у реки. Туда тебя поставить – всё равно что поставить хирурга копать окопы.

– Хирурги копают окопы наравне со всеми, – сказал я. – Когда надо.

– Когда надо – да, – сказал он. – Но я говорю о системе, а не о конкретном дне. В системе – хирург должен оперировать.

Я смотрел на него.

– Что вы предлагаете?

– Сначала – звание, – сказал он. – Приказ придёт сегодня, я уже подписал.

– Рудаков говорил – младший сержант.

– Младший сержант, – подтвердил он. – И официально – командир взвода.

– А потом?

– Потом посмотрим, – сказал он. – Война длинная. Люди нужны везде. Такие люди – нужны особенно.

Это было уклончиво. Он говорил намёками – профессиональная привычка человека из штаба.

– Хорошо, – сказал я.

– Хорошо? – переспросил он.

– Я принимаю звание и должность, – сказал я. – Остальное – по обстановке.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом чуть кивнул.

– По обстановке, – согласился он. – Разумный подход.

Приказ зачитали вечером.

Рудаков построил батальон – всех, кто был не на позициях. Человек двести с лишним, стояли в три шеренги на краю поля. Вечер был тихий, тёплый ещё – август заканчивался, но тепло держалось.

Воронов читал приказ – ровным голосом, без интонаций:

– «За проявленные тактическую грамотность, личную храбрость и умелое командование в боях за переправу на реке Вопь, а также за успешно проведённые разведывательные операции в немецком тылу в период с двадцать второго июня по двадцать пятое августа тысяча девятьсот сорок первого года, ефрейтор Ларин Сергей Иванович представляется к медали „За боевые заслуги“ и внеочередному присвоению воинского звания младший сержант с назначением на должность командира взвода.»

Тишина.

Потом кто-то в строю хлопнул – один раз, неловко. Потом ещё. Потом несколько человек.