Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 44 страниц)

Рудаков сделал шаг вперёд.

– Ларин. Выйти из строя.

Я вышел.

Он смотрел на меня – серьёзно, без театра. Достал из кармана что-то маленькое – треугольный знак различия, один. Младший сержант.

– Нашивку пришьёшь сам, – сказал он. – Иголка с ниткой – личный вопрос. – Он подал руку. – Поздравляю.

Я пожал руку.

– Спасибо, – сказал я. Пятый раз.

– Встать в строй, – сказал Рудаков.

После построения Огурцов нашёл меня у колодца.

Он выглядел точно так же, как всегда – круглое лицо, щетина, спокойные глаза. Достал кисет.

– Будешь?

– Буду.

Мы закурили.

– Младший сержант, – сказал он.

– Младший сержант.

– Командир взвода.

– Командир взвода.

– Скоро обгонишь Капустина, – сказал он.

– До Капустина далеко, – сказал я.

– Не так далеко, как кажется, – сказал он.

Мы курили молча. Вечер был тихий, небо светлело на западе – там, где было солнце. Где-то за рекой изредка постреливали, но негромко, привычно – так стреляют, когда просто напоминают о себе.

– Огурцов, – сказал я.

– М?

– Ты думал когда-нибудь – зачем ты это делаешь?

– Что именно?

– Вот это всё, – сказал я. – Воюешь. Идёшь туда, куда страшно. Не убегаешь.

Он думал долго – по его меркам долго, обычно он отвечал быстро.

– Нет, – сказал он наконец. – Не думал.

– Почему?

– Потому что если начнёшь думать – остановишься, – сказал он. – А останавливаться нельзя. Вот и не думаю.

Я смотрел на него.

– Это мудро, – сказал я.

– Это просто, – поправил он. – Мудрость – это когда сложно. А это просто.

Докурил, растоптал окурок.

– Ларин.

– Да.

– Ты всё-таки думаешь. Я вижу.

– Думаю, – согласился я.

– И не останавливаешься.

– Не останавливаюсь.

– Как?

Я думал секунду.

– Потому что если остановлюсь – они остановятся, – сказал я и кивнул в сторону лагеря.

Огурцов посмотрел туда, куда я кивнул. Потом снова на меня.

– Понял, – сказал он. Коротко, без лишнего. Как всегда.

Петров Коля нашёл меня позже – когда уже совсем стемнело.

Он подошёл тихо, встал рядом. Долго молчал – тоже умел уже.

– Ларин.

– Да.

– Я правильно работал ночью? По плоту?

– Правильно, – сказал я.

– Петров не промахивался?

– Не промахивался.

Он помолчал.

– Это был третий бой, – сказал он. – Тот, у реки ночью. Или уже не третий, я со счёту сбился.

– Больше третьего, – сказал я.

– Значит, научился?

Я смотрел на него. Восемнадцать лет, лопоухий, уже без той детской растерянности, с которой стоял в теплушке у Бреста. Что-то изменилось в нём за месяц – не жёсткость, не цинизм. Просто – уверенность. Тихая, без пафоса.

– Начал учиться, – сказал я. – Это я говорил.

– Начал, – согласился он. – Но уже что-то умею.

– Умеешь, – согласился я. – Стреляешь хорошо. Ходишь тихо. Ждёшь команды. Не паникуешь.

– Это немного.

– Это основа, – сказал я. – Остальное – сверху.

Он думал.

– Ларин, а вы когда научились всему?

Я думал секунду. Правда: двадцать шесть лет. Неправда: никогда не заканчивается.

– Учусь до сих пор, – сказал я.

Он смотрел на меня.

– Правда?

– Правда.

– И что вы ещё не умеете?

– Многое, – сказал я. – Но это отдельный разговор.

Он кивнул. Принял как есть, не стал давить.

– Спокойной ночи, товарищ младший сержант, – сказал он. Первый раз с новым обращением – немного торжественно, но без иронии.

– Спокойной, Петров.

Он ушёл.

Я стоял один. Над рекой поднимался туман – лёгкий, белёсый, стелился по воде. Тихо. Немцы молчали этой ночью.

Младший сержант. Командир взвода.

Я думал о той цепочке, которая запустилась сама собой: Капустин написал рапорт в пуще – рапорт дошёл до Рудакова, Рудаков написал реляцию, реляция дошла до Громова, Громов подписал приказ. Три месяца войны – и из красноармейца с семью классами образования получился командир взвода с двумя наградами.

Я не планировал этого.

Просто делал то, что умел.

Наверное, так и бывает – когда делаешь своё дело честно и не останавливаешься, оно само прокладывает дорогу.

Или так бывает только здесь, в этой войне, где всё рушится так быстро, что хороший человек на хорошем месте замечается немедленно.

Я не знал, какой из этих вариантов правда.

Может быть, оба.

Туман над рекой густел, скрывал воду. За туманом – немецкий берег, немецкие позиции, люди, которые завтра снова попробуют переправиться.

Я смотрел на туман и думал: всё только начинается. Месяц позади – впереди три с лишним года. Смоленск ещё держится, но не удержится. Потом – отступление, Вязьма, Москва. Самое тяжёлое – впереди.

Но сейчас был этот тихий вечер, эта река, этот туман.

И звание, которое я не просил, но принял.

И люди, которые шли за мной – потому что так получилось, а не потому что я просил.

Я повернулся и пошёл в блиндаж.

Завтра – снова работа.

Глава 15

Капустин уехал на следующий день.

Не ушёл – именно уехал: за ним прислали связного с лошадью и запиской от штаба дивизии. Его переводили – новая должность, другой батальон, где-то восточнее. Повышение, судя по тому, что связной держался почтительно.

Я узнал об этом случайно – увидел, как Капустин собирает вещи у дерева. Вещей было немного: планшет, фляга, смена белья в тряпице. Он укладывал всё методично, без спешки.

Я подошёл.

– Переводят, – сказал он, не оборачиваясь.

– Вижу.

– Майор, – сказал он. Просто так, без интонации. Словно примерял слово.

– Поздравляю.

Он обернулся. Посмотрел на меня – с тем выражением, которое я за два месяца научился читать точно: он думал, правильно ли сказать то, что думает.

– Я за тебя спокоен, – сказал он.

– Напрасно, – сказал я.

– Нет, – сказал он. – Не напрасно.

Он закрыл планшет, закинул на плечо.

– Ларин.

– Да.

– Я написал ещё один документ, – сказал он. – Вчера вечером.

– Что за документ?

– Подробную аналитическую записку, – сказал он. – Не рапорт – именно записку. Там я изложил всё, что наблюдал за два месяца. Каждое твоё решение, которое считаю нестандартным. Каждую ситуацию, где ты действовал иначе, чем предполагает обычная подготовка. С анализом – почему это правильно, как это соотносится с уставом и где выходит за его рамки.

Я смотрел на него.

– Зачем?

– Потому что это должно быть записано отдельно, – сказал он. – Реляция – это для звания и награды. Записка – это для тех, кто умеет читать между строк. Таких людей в штабах немного, но они есть.

– Куда она пойдёт?

– В штаб армии. Через Громова – он согласился передать.

– Громов читал?

– Громов редактировал, – сказал Капустин. – Некоторые места он счёл излишне подробными. Я с ним поспорил. В итоге – оставили всё.

Я думал секунду.

– Там написано про немецкий?

– Там написано про всё.

– Про то, что я не объясняю происхождение своих знаний?

– Там написано, что происхождение неизвестно, но результат очевиден, – сказал Капустин. – И что в военное время результат важнее происхождения.

– Это может не понравиться особому отделу.

– Не понравится, – согласился он. – Но записка адресована не особому отделу. Адресована начальнику оперативного отдела штаба армии. Это другие люди.

Я смотрел на него.

– Вы рискуете, – сказал я.

– Я пишу то, что думаю, – сказал он. – Это не риск. Это обязанность.

Связной подвёл лошадь. Капустин взял повод.

– Ларин.

– Да.

– Воюй так же.

– Постараюсь.

– Не постараюсь, – поправил он. – Воюй.

Он сел в седло – неловко, он был пехотный командир, не кавалерист. Но выровнялся, тронул лошадь.

Я смотрел ему вслед.

Он не оглянулся.

Огурцов видел, как он уезжал.

Подошёл ко мне, встал рядом, проводил взглядом.

– Жалко, – сказал он.

– Жалко, – согласился я.

– Хороший был командир.

– Хороший.

– Теперь кто?

– Рудаков, – сказал я.

– Рудаков другой.

– Другой, – согласился я.

– Не лучше, не хуже, – сказал Огурцов. – Просто другой.

Я посмотрел на него.

– Ты хорошо разбираешься в командирах, – сказал я.

– Я разбираюсь в людях, – поправил он. – Командиры – это люди.

– Логично.

– Я вообще логичный, – сказал он без тени иронии.

Мы постояли ещё немного. Капустин уже скрылся за деревьями.

– Идём, – сказал я.

– Идём, – согласился Огурцов.

Через три дня пришли немцы.

Не к переправе – с севера, лесом. Разведка их прозевала – у Рудакова разведки было мало, я говорил об этом, но людей не хватало. И вот – результат.

Я узнал в шесть утра: посыльный прибежал в блиндаж, тряхнул за плечо.

– Товарищ младший сержант. Немцы с севера. Рудаков зовёт.

Я был на ногах за двадцать секунд.

У Рудакова собрались быстро – он, Воронов, Лещенко и я. Карта на ящике, пальцы тычут в точки.

– Здесь и здесь, – говорил Рудаков. – Человек сто, может больше. Идут на наши тылы – к складам и к штабу.

– Пехота только? – спросил я.

– Пока видели только пехоту, – сказал Воронов.

– Тяжёлого оружия не слышно? – спросил я.

– Не слышно.

Я смотрел на карту.

Сто человек с севера – это не случайный дозор. Это целенаправленный обходной манёвр. Кто-то у них думает тактически: пока мы держим переправу с запада, они заходят в тыл. Грамотно.

– Где они сейчас? – спросил я.

– Вот здесь, – Воронов показал. – Двигаются медленно – лес густой.

– До складов?

– Километра три.

– Времени – час, может чуть больше.

– Именно, – сказал Рудаков. – Что делаем?

Я смотрел на карту. Думал быстро – привычно уже, как переключатель: вот задача, вот ресурсы, вот ограничения.

Ресурсы: у нас больше людей, но половина на позициях у реки, оттуда снимать нельзя. Свободных – человек семьдесят.

Ограничения: лес густой, тяжёлое оружие не развернуть, только пехота.

Местность: между немцами и складами – овраг, я его видел, когда разведывал периметр. Неглубокий, но заросший, замедлит движение.

Задача: не дать им выйти к складам. Или уничтожить, или отогнать, или связать боем, пока склады не эвакуируют.

– Эвакуируем склады, – сказал я. – Немедленно. Всё, что можно унести – уносим, что нельзя – прячем или портим.

– Это первое, – сказал Рудаков.

– Первое и параллельное, – сказал я. – Пока склады эвакуируют – я беру тридцать человек и иду к оврагу. Встречаю их там, задерживаю. Сколько нужно – на столько и задерживаю.

– Тридцать человек против ста.

– В лесу у оврага – хорошее соотношение, – сказал я. – Они не знают, сколько нас. Ударим – отойдут, перегруппируются. Потеряем двадцать минут. Потом ещё раз – ещё двадцать.

– Рискованно.

– Есть другой вариант? – спросил я.

Рудаков смотрел на карту.

– Нет, – сказал он. – Бери тридцать. Воронов, эвакуация складов – твоё.

Тридцать человек – моих двенадцать и ещё восемнадцать от Рудакова. Среди своих – Огурцов, Петров, Харченко с пулемётом, Деревянко. Надёжный костяк.

Шли быстро – лес я уже знал, выбирал путь без раздумий. Овраг нашли за двадцать минут.

Я расставил людей за десять минут: Харченко с пулемётом на левом фланге, перекрывает дно оврага. Деревянко с шестью людьми – правый фланг, обходная тропа за оврагом. Основная группа – по центру, я с Огурцовым и Петровым.

– Слушать меня, – сказал я негромко. – Подпускаем вплотную к оврагу. Первый огонь – по моей команде. Потом работаем и отходим – пятьдесят метров назад, снова встаём. Потом ещё пятьдесят. Понятно?

Кивали.

– Главное – не останавливаться на одном месте. Ударили, отошли, снова ударили.

– Как засада, – сказал кто-то из рудаковских.

– Как засада, – согласился я. – Только подвижная.

Ждали семь минут.

Немцы шли не тихо – в лесу трудно идти тихо большой группой. Я слышал их за минуту до появления: треск веток, приглушённые команды, звяканье снаряжения.

Вышли на край оврага – первые пятеро, потом ещё, потом колонной.

Я ждал.

Пятнадцать метров. Десять.

– Огонь.

Харченко ударил первым – так было договорено. Пулемётная очередь по голове колонны. Потом – с флангов и по центру.

Немцы среагировали профессионально – рассыпались, залегли, начали стрелять в ответ. Хорошие солдаты.

Но мы уже отходили.

Три раза мы их останавливали.

Три раза ударяли и отходили на пятьдесят метров. Немцы каждый раз перегруппировывались, осторожничали, боялись засады. Теряли время.

Потери с нашей стороны: двое раненых – Фомин снова, в ту же руку что и в прошлый раз, только другое место. Это было почти смешно – если бы не больно. И ещё один из рудаковских – осколком в ногу, идти может, бежать нет.

К третьему отходу я получил сигнал от Воронова – условный, через посыльного: склады эвакуированы.

– Уходим, – сказал я.

– Совсем? – спросил Огурцов.

– Совсем. Задача выполнена.

Мы ушли в лес – быстро, не давая немцам понять, что отступаем, а не перегруппировываемся.

Немцы дошли до складов. Нашли пустое место, несколько брошенных ящиков, следы поспешной эвакуации.

Ничего ценного.

Рудаков встретил нас у штаба.

Смотрел на двух раненых, на усталые лица.

– Сколько времени выиграли?

– Больше часа, – сказал я. – Воронов успел?

– Успел, – сказал Рудаков. – Вывезли почти всё.

– Почти?

– Один ящик с патронами бросили – тяжёлый, лошадь не тянула.

– Ящик – не страшно.

– Не страшно, – согласился он.

Он смотрел на меня секунду.

– Потери?

– Двое раненых. Убитых нет.

– Хорошо.

– Можно было лучше, – сказал я. – Если бы разведка работала нормально – знали бы об их обходе заранее.

Рудаков смотрел на меня.

– Это упрёк?

– Это наблюдение, – сказал я. – Разведки не хватает. Я говорил.

– Людей не хватает.

– Людей не хватает везде, – сказал я. – Но разведка окупается больше, чем что-либо ещё. Один человек с хорошей информацией стоит роты.

Рудаков молчал секунду.

– Что предлагаешь?

– Выделить мне четырёх-пятерых, – сказал я. – Я буду их учить и водить. Постоянная разведгруппа, не по ротации.

– Четырёх-пятерых помимо взвода?

– Помимо.

– Это много.

– Это инвестиция, – сказал я. – Сегодня они нам обошлись дороже, чем стоили бы пятеро разведчиков.

Рудаков смотрел на меня.

– Логично, – сказал он наконец. – Отберёшь сам?

– Сам.

– Хорошо. – Он повернулся уходить. – Ларин.

– Да.

– Ты сказал – наблюдение, не упрёк.

– Так и есть.

– Я принял как упрёк, – сказал он. – И правильно принял.

Ушёл.

Я отобрал пятерых за два дня.

Критерии простые: наблюдательность, физическая выносливость, умение молчать. Последнее – самое важное и самое редкое. Люди, которые умеют молчать в нужный момент, встречаются реже, чем люди, которые умеют стрелять.

Огурцов был первым – само собой.

Петров Коля – вторым. Я думал о нём дольше: восемнадцать лет, молодой, опыта мало. Но у него было то, что не купишь и не научишь – природная тихость. Он двигался в лесу почти бесшумно, сам по себе, без объяснений. Это редкость.

Третий – Сашко, один из рудаковских, которого я уже знал по двум операциям. Молчаливый, наблюдательный, в лесу ориентировался хорошо.

Четвёртый – Мельник, тоже рудаковский. Хороший стрелок, аккуратный.

Пятый – неожиданно – Зуев.

Он сам попросился.

Пришёл вечером, сел рядом без приглашения.

– Возьми меня, – сказал он.

Я посмотрел на него.

– Вы политрук.

– Я человек, который три недели ходил по немецким тылам один, – сказал он. – До того, как нашёл вас.

Это было правдой. Я об этом знал, но как-то убрал на дальний план.

– Зачем вам разведка?

– Потому что это полезно, – сказал он. – Я умею наблюдать и запоминать. Политработа и разведка – ближе, чем кажется: обе про людей, про то, как они думают и что делают.

Я думал.

– Стрелять умеете?

– Умею. Не так хорошо, как Огурцов, но умею.

– Ходить тихо?

– Ходил три недели один. Если бы не умел – не дошёл бы.

– Приказы выполнять без обсуждения?

Он смотрел на меня.

– Это вопрос или проверка?

– Вопрос.

– Выполняю, – сказал он. – Но потом обсуждаю. Если есть что обсуждать.

Честный ответ. Я принял.

– Хорошо, – сказал я. – Берём.

Он кивнул – спокойно, без торжества.

– И ещё, – сказал он.

– Что?

– Записку Капустина – ту, аналитическую. Я читал перед отправкой, Капустин показал.

– И?

– Там правильно написано, – сказал он. – Всё точно.

– Вы ожидали, что там будет неточно?

– Я ожидал, что он напишет меньше, чем видел, – сказал Зуев. – Люди обычно пишут меньше. Капустин написал всё.

– Это хорошо?

– Это честно, – сказал он. – Честность важнее хорошо.

Он встал, пошёл в лагерь.

Я сидел один.

Записка Капустина ушла в штаб армии – через Громова. Рапорт Сереброва лежал где-то в разведотделе фронта. Реляция Рудакова – в штабе дивизии. Три документа, три уровня. Где они лежат сейчас, у кого на столе, читал ли их кто-нибудь – я не знал и не мог знать.

Но они существовали. Это было что-то.

На следующей неделе провёл первое занятие с разведгруппой.

Утром, до завтрака. Шесть человек в лесу, метрах в двухстах от лагеря.

Начал с простого.

– Первое правило, – сказал я. – В разведке нет героев. Герой – это человек, который делает то, чего не должен делать. Разведчик делает только то, что нужно. Не больше.

– Не воевать? – спросил Петров.

– Не воевать, пока не надо, – поправил я. – Ваша задача – информация. Вы увидели – ушли – доложили. Всё. Если вступили в бой – значит, что-то пошло не так.

– А если нет выхода?

– Тогда – да, воюем, – сказал я. – Но это исключение, не правило.

Зуев слушал внимательно – записывал в блокнот. Это немного раздражало: в разведке не пишут на занятии, запоминают. Но я ничего не сказал – пока.

– Второе правило, – продолжал я. – Информация стоит ровно столько, сколько стоит её источник. Вы видели одного немца – это одно. Вы видели колонну из пятидесяти машин – это другое. Учитесь различать, что важно, а что нет.

– Как различить? – спросил Сашко.

– Практикой, – сказал я. – Поначалу всё кажется важным. Потом – учишься видеть главное.

– Долго учиться?

– По-разному. Кто-то – быстро. Кто-то – долго.

– А вы?

– Быстро, – сказал я.

– Откуда знаете?

– Знаю, – сказал я. И не стал объяснять.

После занятия Зуев задержался.

– Ларин.

– Да.

– Я буду записывать в блокнот.

– В разведке не записывают.

– Я знаю, – сказал он. – Но я ещё и политрук. Мне положено фиксировать.

– В разведке нет политруков.

– Пока, – сказал он.

Я посмотрел на него.

– Зуев. В разведке – вы боец. Всё остальное – потом.

Он думал секунду.

– Хорошо, – сказал он. – Принимаю. Но после операции – записываю.

– После – пожалуйста, – сказал я.

Он убрал блокнот в карман.

– И ещё, – сказал он.

– Что ещё?

– Я написал в штаб армии. Отдельным письмом.

Я смотрел на него.

– Про что?

– Про вас, – сказал он. – Про то, что видел за два месяца. Про разведку, про тактику, про людей. Своё мнение.

– Вы не предупредили.

– Не должен был, – сказал он. – Это моя работа – докладывать о том, что вижу.

– Что вы написали?

– То, что думаю, – сказал он. – Что вы нестандартный человек с нестандартными возможностями. Что происхождение этих возможностей мне неизвестно. Что результат – очевиден и полезен.

– Это почти слово в слово то, что написал Капустин.

– Я читал Капустина, – сказал он. – Я согласен с его оценкой. Написал то же самое своими словами.

Я молчал.

– Вас это беспокоит? – спросил он.

– Нет, – сказал я.

– Почему нет?

– Потому что вы написали правду, – сказал я. – Правда меня не беспокоит.

Он смотрел на меня.

– Интересный ответ, – сказал он.

– Единственно возможный.

Он думал секунду.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Я всё-таки найду объяснение. Когда-нибудь.

– Когда найдёте – скажите, – сказал я.

– Скажу, – пообещал он. И ушёл.

Вечером я сел и написал сам.

Не рапорт, не записку – просто в тетради. Для себя. Что произошло за два месяца, что понял, что нужно сделать.

Пункт первый: цепочка работает. Капустин – Серебров – Рудаков – Громов – Зуев. Пять человек написали наверх. Это уже не случайность, это система, которая образовалась сама.

Пункт второй: я не могу её контролировать. Могу только делать своё дело так, чтобы то, что пишут, было правдой.

Пункт третий: впереди – Вязьма. Я знал это. Знал, что в октябре немцы замкнут кольцо и в котёл попадут пять армий. Миллион человек. Это было записано в истории, которую я знал. И я не мог остановить это. Не мог – масштаб не тот.

Но мог попробовать вытащить своих.

Пункт четвёртый: Рудаков слушает аргументы. Это главное.

Я закрыл тетрадь.

Снаружи начинался дождь – мелкий, тихий, осенний. Август заканчивался. Впереди – сентябрь, потом октябрь, потом самое страшное.

Я знал это.

И всё равно работал.

Потому что другого варианта не было.

Глава 16

Немецкий снайпер появился в первых числах сентября.

Первым он убил связного – молодого парня, который бежал от штаба к передовой с пакетом. Выстрел был один, с большого расстояния, пуля вошла в шею. Парень упал и не встал. Пакет так и лежал рядом, пока его не подобрали.

Вторым – сержанта Колесникова. Тот стоял у блиндажа, разговаривал с бойцом. Выстрел – и Колесников осел, не закончив фразы.

Третьим – рядового, который просто вышел за угол блиндажа.

Три выстрела за три дня. Три убитых. И полное непонимание – откуда, с какой позиции, в какое время.

Рудаков вызвал меня после третьего.

– Знаю, зачем зовёте, – сказал я, входя.

– Тогда слушай, – сказал он. – Трое убитых, люди боятся выходить из укрытий. Это начинает влиять на боеспособность. Нужно решить.

– Дайте мне двое суток.

– Зачем двое?

– Потому что снайпера за один день не вычислить, – сказал я. – Нужно понаблюдать. Понять систему.

Рудаков смотрел на меня.

– Система у снайпера?

– У хорошего – да, – сказал я. – Хороший снайпер работает не случайно. Он выбирает позицию заранее, цели – по приоритету, время – по освещению. Если понять его логику – найдёшь его.

– А если плохой?

– Плохой бы не попал три раза с первого выстрела, – сказал я. – Это хороший.

Двое суток я наблюдал.

Не из укрытия – именно наблюдал, выходил на позиции, смотрел на местность. Это был риск, я понимал. Но иначе нельзя: чтобы найти снайпера, нужно смотреть его глазами. Смотреть его глазами – значит, выйти туда, куда он смотрит.

Огурцов ходил рядом и молчал. Он уже понял, что в такие моменты лучше молчать.

Первый день: я изучал направления выстрелов. Все трое убитых падали по-разному – это говорило об угле. Связной упал вперёд – значит, выстрел сзади или сбоку, с востока. Колесников осел вбок – выстрел с севера. Рядовой – почти на месте – строго с запада или чуть с юго-запада.

Три разных направления. Значит, снайпер менял позицию – или позиций несколько.

Скорее всего несколько.

Второй день: я искал позиции.

Лес на севере – подходящий, густой, много деревьев с хорошим обзором. Восточнее – разбитый хутор, там были стены, за ними можно укрыться. Юго-запад – пологий холм, поросший кустарником. Отличная позиция: сектор обзора широкий, отход по оврагу.

Три позиции, три направления. Всё сходится.

Вечером второго дня я лежал на опушке и смотрел на холм на юго-западе. Долго, часа три. Солнце садилось за холм – это важно: снайпер на западной позиции работает во второй половине дня, когда солнце светит нам в глаза, а у него – сзади.

Я ждал.

В половине пятого – отблеск. Секундный, едва заметный. Оптика: когда снайпер ведёт цель, окуляр прицела иногда даёт блик. Нужно знать, куда смотреть, и смотреть долго. Я знал и смотрел.

Холм. Примерно середина, там где куст разросся у двух валунов.

Я запомнил точку.

Вечером доложил Рудакову.

– Три позиции, – сказал я. – Северная – в лесу, там ель с раздвоенным стволом, хороший обзор. Восточная – на хуторе, вторая комната, окно смотрит на наш штаб. Юго-западная – холм, у двух валунов.

Рудаков смотрел на мою схему.

– Откуда знаешь?

– Углы падения, – сказал я. – И на холме сегодня видел блик оптики.

– Видел?

– Да.

– Снайперской оптики?

– Возможно, – сказал я. – Или бинокль. Но на позиции у валунов.

– И что теперь?

– Теперь – нейтрализовать, – сказал я. – Я пойду ночью. Один.

– Один?

– Двое – шумнее, – сказал я. – Один человек в ночном лесу – это нормально. Двое – уже много.

Рудаков молчал секунду.

– Ты умеешь работать один в ночном лесу, – сказал он. Не вопрос.

– Умею.

– Откуда?

Я посмотрел на него.

– Дед охотник, – сказал Рудаков раньше меня. И первый раз за всё время – усмехнулся. По-настоящему, не краем рта. – Иди. Только не геройствуй.

– Все говорят – не геройствуй, – сказал я.

– Потому что все понимают, что скажешь ты, – сказал он.

Вышел в полночь.

Взял трёхлинейку с оптическим прицелом – у нас была одна такая, трофейная, советская ещё, нашли в разбитом штабном грузовике. Прицел ПЕ, старый, но рабочий. Я пристрелял её двумя выстрелами днём – негромко, в лес, Рудаков разрешил.

Нож на поясе. Фляга. Больше ничего – лишний вес в ночной работе это минус.

Лес принял меня сразу – темнота, запах хвои, тишина. Я шёл медленно, очень медленно – выбирал каждый шаг. Сухая ветка под ногой в тишине – это выстрел по громкости. Обходил, проверял носком ботинка, потом переносил вес.

К холму подошёл с запада – с той стороны, откуда он не ждал. Его позиция смотрела на восток, на наши позиции. Сзади – слепая зона.

Поднимался по-пластунски последние тридцать метров. Трава мокрая, роса, холодно. Тело молодое, не замерзало быстро – ещё одно преимущество, которое я давно принял как данность.

Двадцать метров до валунов.

Пятнадцать.

Я остановился. Слушал.

Дыхание – ровное, тихое. Там кто-то был. Между валунами, под кустом. Я чувствовал присутствие раньше, чем услышал: запах, едва уловимый – табак, немецкий, другой, чем наш.

Снайпер ночевал на позиции.

Я лежал и думал. Варианты: подойти вплотную и работать ножом – риск, если он проснётся в правильный момент. Отстрелить с пятнадцати метров – шум, немцы услышат. Подождать рассвета – опасно, он начнёт работать с рассветом, может убить ещё кого-то раньше, чем я среагирую.

Я выбрал первый вариант.

Полз последние пятнадцать метров двадцать минут. Двадцать минут на пятнадцать метров – по сантиметру, без звука. Трава не шуршала. Земля не скрипела.

У валуна остановился.

Человек лежал под кустом, накрытый плащ-палаткой. Дышал ровно – спал или делал вид, что спит. Снайперская винтовка рядом – я видел силуэт.

Я ждал ещё минуту.

Потом – быстро.

Четыре секунды.

Снайпер не успел ничего – ни крикнуть, ни схватить оружие.

Я лежал рядом и слушал лес. Тихо. Никакого движения.

Потом осмотрел позицию. Хорошая – немец работал профессионально: кустарник срезан с одной стороны для сектора обзора, с другой оставлен для маскировки. Отход – по оврагу за валунами. Всё продумано.

Я взял его винтовку.

Mauser 98k с оптическим прицелом Zeiss – хорошая оптика, лучше, чем наша трофейная. Подсумок с патронами, тридцать шесть штук. Документы в нагрудном кармане.

Вернулся до рассвета.

Рудаков увидел оптику и всё понял без слов.

– Чисто? – спросил он.

– Чисто.

– Шум?

– Нет.

– Остальные позиции?

– Это была основная, – сказал я. – Оттуда – последние два убийства. Северную и восточную нужно проверить – но думаю, он работал один. Один снайпер, три позиции.

– Думаешь, один?

– Стиль одинаковый, – сказал я. – Одинаковые углы входа пули, одинаковое время суток. Один человек.

Рудаков смотрел на прицел Zeiss.

– Умеешь с ним работать?

– Умею.

– Тогда – твоя, – сказал он. – Винтовка твоя.

Я смотрел на Mauser.

До этого у меня был MP-38. Немецкий пистолет-пулемёт – хорошее оружие для ближнего боя, для засад, для работы в помещении. Но не для этого.

Mauser с оптикой – это другой разговор.

– Принято, – сказал я.

Огурцов увидел винтовку за завтраком.

– Где взял? – спросил он.

– У снайпера.

– У того?

– У того.

Огурцов смотрел на Mauser секунду. Потом на меня.

– Ходил один?

– Один.

– Ночью?

– Ночью.

– И вернулся.

– Как видишь.

Он молчал секунду. Потом налил себе кипятка из котелка, отпил.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Ты говоришь – не геройствуй. А сам – ночью один к снайперу.

– Это не геройство, – сказал я. – Это работа.

– Разница?

– Герой делает что-то рискованное, потому что хочет быть героем, – сказал я. – Я делаю потому, что нужно сделать именно так. Двое – шумнее. Значит, один.

Огурцов думал.

– Убедительно, – сказал он. – Но всё равно один к немецкому снайперу ночью.

– Семён, – сказал я. – Я вернулся.

– Вернулся, – согласился он. – На этот раз.

– На следующий тоже вернусь.

– Уверен?

– Планирую, – сказал я.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул.

– Ладно, – сказал он. – Планируй.

Петров Коля подошёл после завтрака.

Встал рядом, смотрел на Mauser, который я разбирал и чистил.

– Можно? – спросил он.

– Что?

– Посмотреть.

Я дал ему приклад – без оптики, просто посмотреть. Он взял, осмотрел, прицелился в дерево.

– Тяжелее нашей, – сказал он.

– Тяжелее. Зато точнее.

– Намного?

– С оптикой – на восемьсот метров уверенно, – сказал я. – Наша трёхлинейка – на четыреста.

– Вдвое.

– Вдвое.

Он вернул винтовку.

– Ларин. Вы пойдёте на другие позиции – на северную и восточную?

– Схожу проверю, – сказал я. – Сегодня.

– Возьмёте меня?

Я посмотрел на него.

– Зачем?

– Учиться, – сказал он просто.

Я думал секунду.

– Хорошо. Идём после обеда.

Северная позиция – в лесу, ель с раздвоенным стволом – оказалась рабочей. Следы: сломанная ветка на удобной высоте, примятая трава у основания ствола. Стрелял снизу, с земли, а не с дерева – это умный выбор, с дерева дольше уходить.

Пустая гильза. Я поднял, посмотрел: 7,92×57, Mauser. Тот же калибр, та же винтовка.

– Один человек, – сказал я Петрову.

– Тот, которого вы нашли ночью?

– Он, – сказал я.

Петров смотрел на ель.

– Он здесь стоял. Отсюда убивал.

– Отсюда.

– И теперь его нет.

– Теперь его нет.

Петров молчал. Я не торопил – пусть думает, пусть перерабатывает. Восемнадцать лет. Он ещё не привык к тому, что люди просто заканчиваются. Это важно – не привыкать до конца, но уметь продолжать работу.

– Ларин, – сказал он наконец.

– Да.

– Страшно было ночью?

– Было, – сказал я.

– Как вы с этим?

– Помнишь, что я говорил про страх? – спросил я.

– Помню. Страх – это не враг. Это информация.

– Именно, – сказал я. – Страх говорит: будь осторожен. Я был осторожен.

– И страх прошёл?

– Страх не прошёл, – сказал я. – Я работал поверх него.

Петров думал.

– Я так не умею ещё.

– Умеешь лучше, чем думаешь, – сказал я. – Вспомни ночь у переправы. Ты стрелял по плоту правильно, пока рядом всё гремело.

– Там просто некогда было бояться.

– Это и есть работа поверх страха, – сказал я. – Некогда – значит, делаешь дело. Страх никуда не делся, просто дело важнее.

Он смотрел на ель, думал.

– Понял, – сказал он.

– Пойдём на хутор, – сказал я.

Восточная позиция – на хуторе – подтвердила то, что я и думал.

Вторая комната, окно смотрит на наш штаб. Следы лёжки: примятая солома, бумага от пайка, ещё одна гильза. Работал здесь недавно – солома не успела подняться обратно.

Я осмотрел окно. Отсюда был виден угол блиндажа Рудакова – тот самый, у которого убили Колесникова.

– Отсюда, – сказал я.

Петров стоял у окна, смотрел в сторону лагеря.

– Далеко, – сказал он.

– Метров четыреста, – сказал я. – Для хорошего снайпера – рабочая дистанция.

– Он был хороший?

– Профессионал, – сказал я. – Три выстрела, три попадания, три разных позиции. Это не случайность.

– И вы его нашли.

– Нашёл.

– Как?

Я думал секунду – как объяснить это правильно.

– Я думал как он, – сказал я. – Если бы я был снайпером, выбирал эти позиции – откуда бы работал, когда, на кого. И потом искал то, что выдаёт: блик оптики, запах, примятую траву.