Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 44 страниц)

Глава 7

До Барановичей мы не дошли.

На седьмой день пути стало ясно, что опоздали. Мы вышли на холм над шоссе – то самое шоссе на Барановичи, по которому я рассчитывал ориентироваться, – и увидели внизу немецкую колонну. Не разъезд, не дозор – полноценная моторизованная колонна: танки, бронетранспортёры, грузовики, мотоциклы. Шли на восток. Уверенно, без спешки, как по своей земле.

Потому что это уже была их земля.

Я лежал на холме и считал технику. Двадцать минут – колонна не кончалась. Потом кончилась, и через семь минут началась следующая. Танки я опознал – PzKpfw III, основной немецкий танк сорок первого. Хорошая машина для своего времени, и их было много. Очень много.

Капустин лёг рядом.

– Сколько, думаешь?

– Полк, может больше, – сказал я. – Плюс пехота на грузовиках. Это не передовой дозор – это основные силы.

– Барановичи уже у них.

– Скорее всего – уже несколько дней как.

Он молчал. Смотрел на колонну.

– Куда тогда?

Я думал. Карту я помнил наизусть – не немецкую трофейную, а ту общую схему Белоруссии, которая была у меня в голове. Барановичи заняты – значит, железная дорога перерезана. Минск, судя по всему, тоже. Это означало, что никакого штаба армии впереди нет, а есть сплошная немецкая оккупация до самого Бобруйска, а может и дальше.

Мы были в глубоком тылу.

Это надо было признать, переварить и принять как рабочее условие.

– Нам нужно менять план, – сказал я.

– Слушаю.

– Мы не выйдем к своим через фронт. Фронта нет – есть немецкий тыл на сотни километров вглубь. Если идти напрямую на восток – будем пересекать коммуникации, нарвёмся. Рано или поздно.

– Что предлагаешь?

– Уйти в леса. Здесь, – я кивнул в сторону севера, – Налибокская пуща. Большая, густая, немцы туда не пойдут – нет смысла, дорог нет, ресурсов нет. Встать там лагерем, осмотреться. Собрать информацию – где фронт, где проходы. И потом – либо выходить, либо действовать на месте.

Капустин смотрел на меня.

– Действовать на месте – это как?

– Партизанить, – сказал я прямо.

Он молчал долго. Внизу прошла ещё одна немецкая колонна – бронетранспортёры, пехота в кузовах, флаги на антеннах. Флаги были чужие, и от этого всё остальное тоже становилось чужим – небо, лес, дорога.

– Это не наш приказ, – сказал наконец Капустин.

– Наш приказ был – добраться до Гродно, – сказал я. – Гродно у них уже в первый день. Потом – соединиться с частями. Частей в радиусе ста километров нет. Приказ выполнить невозможно. Значит, действуем по обстановке.

– По обстановке, – повторил он тихо.

– По обстановке.

Он смотрел на колонну ещё минуту. Потом встал – осторожно, не поднимая головы над гребнем холма.

– Хорошо, – сказал он. – Идём в пущу.

Мы повернули на север в полдень.

Настроение в роте изменилось. Первые дни люди шли с ощущением временности – вот выйдем к своим, и всё станет понятно, и кто-то большой и умный скажет, что делать. Теперь это ощущение испарилось. Никто не сказал вслух – но все почувствовали: своих нет. Мы одни.

Это по-разному действует на людей.

Харченко – тот, что нёс пулемёт, – стал молчаливее обычного, что при его природной немногословности было уже почти полным молчанием. Он шёл, смотрел под ноги, делал своё. Это был хороший знак – человек, который уходит в себя и продолжает идти, справляется.

Двое других – Фомин и Скляров, молодые, из одного призыва, они держались вместе с самого начала, – стали тревожными. Переговаривались шёпотом, оглядывались. Я видел, как Фомин несколько раз останавливался и смотрел назад, на запад, – как будто ждал, что там появится что-то, что объяснит происходящее.

Ничего не появлялось.

Петров Коля шёл за мной, как привык. Молча, дистанция метра три. Ухо зажило почти полностью – только слегка розовело на краю раковины. Он нёс свою трёхлинейку правильно – я исправил его хват ещё на второй день, он запомнил.

– Ларин, – сказал он тихо на очередном подъёме.

– Что.

– Мы правильно делаем?

– Что именно?

– Ну – в лес. Не на восток.

– На восток нельзя, – сказал я.

– Я понимаю. Но в лесу мы будем как – прятаться?

– Сначала – осмотреться. Потом – работать.

– Как работать?

– Не давать немцам спокойно ехать по дорогам, – сказал я.

Он думал секунду.

– Это партизаны.

– Это называется по-разному, – сказал я. – Но суть – да.

Он шёл и молчал.

– Мой отец говорил, что партизаны в Гражданскую – это бандиты, – сказал он наконец. – Что нормальный человек воюет в армии.

– Твой отец воевал в Гражданскую?

– Воевал. В Красной армии.

– Тогда скажи ему при случае: нормальный человек воюет там, где может, – сказал я. – Армии сейчас нет – значит, воюем так.

Петров думал ещё.

– Ладно, – сказал он. – Я понял.

Налибокская пуща встретила нас на следующее утро.

Я видел пущу раньше – не эту, не в сорок первом, но большой старый лес я знал. Пуща была другая. Она была живой в том смысле, в котором живым бывает только то, что росло здесь сотни лет и не спрашивало разрешения. Дубы в три обхвата, ели выше колокольни, папоротник по пояс. Сырость и полумрак даже в полдень. Птицы, которых я не знал по голосам. Запах мха и прелой хвои и ещё чего-то древнего.

Мы вошли в лес – и немецкий мир снаружи как будто закрылся за нами. Не исчез – просто отодвинулся. Стал менее реальным, чем этот лес.

Я выбирал место для лагеря тщательно.

Нужна была вода рядом – не больше пятисот метров, иначе каждый поход к ручью это риск. Нужен обзор с одной стороны и укрытие с трёх. Нужен запасной выход – минимум один путь отступления, который не пересекается с путём входа. Нужна сухая земля – в пуще это редкость, но есть.

Нашёл через два часа поиска.

Небольшой холм, плоская вершина, с трёх сторон густой ельник, с четвёртой – пологий склон к ручью, метров триста. Обзор с вершины холма – видно метров на двести в сторону склона. Запасной выход – через ельник, там дальше просека, по просеке можно быстро уйти на север.

Идеально – насколько вообще бывает идеально в таких обстоятельствах.

Капустин обошёл периметр вместе со мной, посмотрел, кивнул.

– Здесь, – сказал он.

– Здесь.

Мы встали лагерем.

Первые два дня в лагере я использовал для двух вещей: разведки и учёбы.

Разведка – это я и Огурцов, иногда ещё кто-то третий. Мы ходили по кругу, наносили карту местности на тот листок, который я выпросил у Капустина. Дороги, тропы, броды, деревни. Деревень в радиусе десяти километров было четыре – все маленькие, все пока без немецкого гарнизона. Это могло измениться, но пока – хорошо.

Учёба была другое.

Я собрал своё отделение – восемь человек, которых Капустин приписал ко мне после объявления звания – и начал. Не с речей, не с устава. С конкретного.

Первое занятие: как правильно лечь под огнём.

Звучит как очевидность. Но очевидность в том, что большинство людей под огнём делают две вещи: или замирают стоя, или падают вперёд на руки. Первое – это смерть. Второе – это руки переломаны и голова поднята. Нужно – боком, перекатом, ниже рельефа, оружие не бросать.

Я показал. Потом попросил повторить. Потом снова. Потом снова.

Петров Коля схватил сразу – у него была природная координация, тело слушалось хорошо. Огурцов делал правильно, но медленно – он думал перед каждым движением, это нужно было убирать. Харченко с пулемётом – отдельная история: с такой тяжестью нельзя перекатываться, у него своя техника, я разбирал с ним отдельно.

Двое из отделения – Лытвин и Боков – давались с трудом. Не потому что плохие солдаты. Просто у них было то, что я мысленно называл «гражданское тело» – они до армии не делали ничего, что требовало быстрого контроля собственных движений. Их надо было дольше.

Занимались час. Потом я отпустил остальных и оставил Лытвина и Бокова ещё на полчаса.

Капустин наблюдал издали. Не вмешивался.

Потом подошёл.

– Где ты этому учился? – спросил он.

– В смысле – учить?

– В смысле – всему. Тому, чему учишь их.

Я подумал.

– Сам учился, – сказал я. – По разному.

– По книгам?

– По книгам тоже.

– Каким книгам?

– Разным, – сказал я. – По тактике, по физической подготовке. Наставления по боевой службе читал.

– Читал наставления по боевой службе.

– Читал.

– В библиотеке в Воронеже, – сказал он. Без вопросительной интонации.

– В библиотеке в Воронеже, – согласился я.

Он смотрел на меня. Долго, как уже бывало.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Я тебя ни о чём не спрашиваю. Я уже сказал.

– Сказали.

– Но я хочу, чтобы ты знал одну вещь.

– Какую?

– Что бы ты ни делал до этого и где бы ни был – я рад, что ты в моей роте. – Он помолчал. – Вот и всё.

Я смотрел на него.

– Спасибо, – сказал я. Третий раз. Это слово у нас было, кажется, главным словом в разговорах.

– Продолжай заниматься с людьми, – сказал он. – Это нужно.

Ушёл.

На третий день в лагере случилось первое.

Я был на разведке с Огурцовым – мы обходили южный периметр, метрах в четырёх километрах от лагеря. Шли вдоль опушки, лесом, я смотрел на дорогу внизу – ту самую, по которой шли немецкие колонны.

И увидел людей.

Не немцев. Своих – в советской форме, человек двенадцать, шли по краю дороги, открыто, без разведки, просто шли. Усталые, некоторые хромали. Один был без пилотки. Двое несли третьего на самодельных носилках.

Я остановил Огурцова, показал рукой. Он увидел, кивнул.

Мы спустились к ним. Я вышел из кустов открыто, руки видны, без оружия на прицеле.

– Стоп, – сказал я негромко.

Они остановились. Несколько человек вскинули оружие – на меня. Я не двинулся.

– Свои, – сказал я. – Третья рота, Капустин.

Командовал ими сержант – молодой, лет двадцати пяти, с разбитой губой и пустыми глазами человека, который несколько дней не спал.

– Откуда? – спросил он.

– Из Бреста, – сказал я. – Идём уже неделю. Вы?

– Из Гродно, – сказал он. – Нас было семьдесят. Пришли двенадцать.

Я смотрел на него. Семьдесят – двенадцать. Пятьдесят восемь человек за неделю. Я знал эти цифры – знал в статистике, в учебниках. Здесь это был сержант с разбитой губой и двенадцать человек.

– Пойдёмте с нами, – сказал я.

Их звали по-разному – я запомнил не сразу. Сержант – Деревянко Василий, из Харькова. Раненый на носилках – рядовой Грач, осколок в бедре, не смертельно, но нога не работала. Остальные – смесь: артиллеристы без орудий, связисты без рации, пехота без командиров.

Капустин принял их молча. Посмотрел на каждого, кивнул.

– Сколько оружия?

– Восемь трёхлинеек, – сказал Деревянко. – Два ППД. Патронов – мало.

– Сколько?

– У кого пять, у кого восемь.

Капустин посмотрел на меня. Я понял взгляд: патроны – это снова главная проблема.

К вечеру в лагере было сорок шесть человек.

Я сидел у ручья и писал – у меня теперь была бумага, Капустин дал тетрадь. Писал не письма – схему. Дороги вокруг лагеря, расстояния, точки, которые видел за эти дни. Немецкие колонны ходили по трём дорогам – я уже знал ритм: с востока на запад – снабжение, с запада на восток – живая сила. Самая активная дорога – та, что через Налибоки. По ней шло и то, и другое.

Я смотрел на схему и думал.

Нас стало сорок шесть. Это уже не маленькая группа. Это ещё не полноценный партизанский отряд – но что-то между. Оружие есть. Лес есть. Немецкие дороги – вот они, на схеме, прямые и соблазнительные.

Вопрос был один: когда.

Подошёл Огурцов. Сел рядом, посмотрел на схему.

– Думаешь? – спросил он.

– Думаю.

– О чём?

– О дороге через Налибоки.

Он посмотрел, куда я показывал.

– Засада?

– Да.

– Там колонны большие ходят.

– Ходят большие, – согласился я. – Но ходят и маленькие. Снабженцы – иногда один-два грузовика, с охраной или без. Такой грузовик – это патроны, еда, может быть медикаменты.

– Может быть? – повторил Огурцов.

– Может быть, – согласился я честно.

Он думал.

– А если колонна большая?

– Тогда пропускаем и уходим.

– Просто так?

– Просто так. Засада – это не подвиг ради подвига. Это инструмент. Если инструмент не подходит к задаче – не используешь.

Огурцов смотрел на схему.

– Когда?

– Послезавтра, – сказал я. – Завтра – разведка. Послезавтра – смотрим.

Он кивнул. Встал, потянулся.

– Ларин.

– Что.

– Нас теперь сорок шесть.

– Знаю.

– Некоторых я не знаю, – сказал он. – Те, что из Гродно. Деревянко этот.

– И что?

– Не знаю, как они, – сказал он просто. – Привык к нашим. К этим – не знаю.

Я посмотрел на него. Это было наблюдение, а не жалоба. Огурцов не жаловался никогда.

– Деревянко нормальный, – сказал я. – Семьдесят человек вёл неделю, двенадцать вывел. Сам мог уйти быстрее – без раненых. Не ушёл.

Огурцов думал.

– Ладно, – сказал он. – Понял. Спокойной ночи.

– Спокойной.

Он ушёл.

Я сидел у ручья ещё долго. Ручей тихо говорил что-то своё – не словами, просто звуком, который не требует ответа.

Сорок шесть человек. Неделя войны. Мы в глубоком немецком тылу, без связи, без приказов, без тыла и без смены.

Я думал о том, что в моей прежней жизни меня не взяли воевать. Дёмин сказал: обуза. Здесь никто так не говорил. Здесь я шёл первым и люди шли за мной, потому что так получилось – не по назначению, не по приказу, а по простой логике: кто умеет, тот и ведёт.

Я умел.

И ещё – я думал об этом редко, но иногда думал – мне нравилось. Не убивать. Не война сама по себе. А вот это: задача, люди, лес, схема на бумаге. Думать быстро, решать чисто, видеть, как решение работает. Это было то, для чего я, видимо, был устроен.

В той жизни меня отправили на пенсию и дали забор.

В этой – сорок шесть человек и немецкие дороги в трёх километрах.

Я убрал схему, лёг на мох, закрыл глаза.

Послезавтра – засада.

Глава 8

Разведка на следующий день показала то, что я и ожидал – и кое-что, чего не ожидал.

Ожидал: дорога через Налибоки активная, колонны ходят регулярно, интервалы от двадцати минут до двух часов. Ожидал: на дороге есть точки замедления – два поворота, один мост, спуск с насыпью. Ожидал: немцы не выставляют постоянных постов на дороге – просто патрулируют.

Не ожидал: у моста стоял пост.

Не большой – два человека, мотоцикл, будка из жердей и еловых веток. Меняли, судя по следам, раз в четыре часа. Но они были – и это меняло расчёт.

Я лежал на опушке и смотрел на мост два часа. Огурцов лежал рядом и молчал – он уже умел это, молчать именно столько, сколько нужно. Хорошее качество для разведки.

За два часа по дороге прошло следующее: три большие колонны на восток – грузовики с пехотой, нам не интересно. Одна колонна на запад – цистерны с топливом, охрана четыре мотоцикла, слишком много. И – в начале второго часа – два грузовика на восток, охраны нет, идут с интервалом метров пятьдесят, кузова закрыты брезентом, низко сидят на рессорах. Гружёные.

Я смотрел на эти два грузовика и думал: вот оно.

Но пост у моста – это проблема. Пока они живые – первый выстрел засады будет слышен на посту, пост поднимет тревогу, и у нас будет от силы минут десять до того, как придёт реакция. Десять минут – мало, если мы хотим взять грузовики и уйти в лес.

Значит, пост надо снять до засады.

Это отдельная задача, и она мне не нравилась. Снять пост тихо – двух человек, вооружённых, которые сидят в будке и чего-то ждут – это не то же самое, что взять одинокого купальщика у реки. Это требует двух человек минимум, синхронных действий и очень тихой работы.

Я вернулся в лагерь и изложил Капустину.

Он слушал, не перебивал, смотрел на мою схему.

– Пост снимают двое, – сказал он. – Ты и кто?

– Огурцов, – сказал я.

– Огурцов снял одного у реки.

– Я снял, – поправил я. – Огурцов страховал.

– Ты уверен, что он справится?

Я думал секунду. Честный ответ: не уверен на сто процентов – это никогда невозможно. Уверен, что из всего, что у нас есть, Огурцов – лучший вариант. Не паникует, слушает команды, стреляет точно, первое убийство принял без истерики.

– Уверен достаточно, – сказал я.

Капустин кивнул.

– Когда?

– Завтра. Рано утром – они на посту устают к концу смены. Около шести – смена, значит в пять их внимание минимальное.

– Засада – сразу после?

– Сразу после. Пока новая смена ещё не пришла, а старая снята.

Капустин смотрел на схему.

– Основная группа – сколько?

– Восемь человек, – сказал я. – Четверо справа от дороги, четверо слева. Огонь по кабинам одновременно. Пулемёт Харченко перекрывает дорогу спереди.

– Грузовики надо остановить до моста, – сказал Капустин. – Если они прорвутся на мост – на мосту не развернуться, а в реку грузовик не хочется.

Хороший замечание. Я посмотрел на схему – метров за сто до моста дорога делала небольшой изгиб, там деревья подходили близко. Там и нужно.

– Вот здесь, – я показал. – За изгибом. Они увидят дорогу только когда войдут в сектор.

– Хорошо.

Он ещё раз посмотрел на схему, потом сложил листок, вернул мне.

– Ларин.

– Да.

– Деревянко возьмёшь в группу?

Я подумал. Деревянко я видел три дня – мало. Но я видел, как он вёл своих из Гродно: осторожно, держал людей в лесу, избегал дорог. Это говорило о том, что голова работает в нужную сторону.

– Возьму, – сказал я. – На левую сторону, с Петровым.

– Петров?

– Справится.

– Ему восемнадцать лет.

– Справится, – повторил я.

Огурцову я объяснил вечером. Мы сидели в стороне от лагеря, я показал на пальцах: будка у моста, два человека, как подходим, кто кого.

Он слушал молча, не перебивал.

Когда я закончил, он сказал:

– У того, что слева – автомат на колене. Я видел, когда мы лежали.

– Видел, – согласился я. – Поэтому ты левый. Я – правый, тот без автомата.

– Почему ты без автомата?

– Потому что у меня MP-38 и я могу работать тихо, а тебе лучше работать быстро.

Он смотрел на меня.

– Ты умеешь работать тихо.

– Умею.

– Откуда?

– Огурцов, – сказал я терпеливо.

– Дед, – сказал он сам. – Знаю.

Он не улыбнулся, но в голосе было что-то – не ирония, скорее принятие. Он давно уже перестал верить в деда, но и не давил на правду. Просто работал с тем, что есть.

– Когда мой момент? – спросил он.

– Когда я начну, – сказал я. – Не раньше и не позже. Секунда разница – и они успеют поднять шум.

– Понял.

– Повтори.

– Когда ты начнёшь – я начинаю. Не раньше.

– Хорошо.

Он встал, потянулся.

– Ларин.

– Что.

– Ты говоришь «работать тихо», «работать быстро». Ты всегда так говоришь – работать. Не воевать, не убивать. Работать.

Я посмотрел на него.

– Это важно? – спросил я.

Он думал секунду.

– Нет, – сказал он. – Просто заметил.

Ушёл.

Я сидел один. Огурцов, как всегда, замечал то, что другие не замечали. Да – я говорил «работать». Потому что убийство как работа – это единственный способ делать его правильно и не сломаться при этом. Убийство как подвиг, как ненависть, как страсть – это ведёт в плохую сторону. Я видел людей, которых оно вело в плохую сторону. Не хотел туда.

Работа. Просто работа.

В пять утра мы с Огурцовым были у дороги.

Предрассветный лес – особый. Темно, но не ночная тьма, а серая, зернистая. Птицы ещё не начали, только одна какая-то ранняя пищала в кустах – негромко, вопросительно. Роса на траве, туман низкий над ручьём.

Мы шли медленно. Каждый шаг я выбирал – обходил сухие ветки, ставил ногу носком, перекатывал на пятку. Огурцов шёл так же – я показал ему этот шаг ещё два дня назад, он освоил быстро.

Будка у моста стояла слева от дороги, метрах в пяти от полотна. Жерди и еловые ветки – хорошее укрытие от дождя, плохое от наблюдения сзади. Это я тоже заметил вчера: они смотрели на дорогу, не в лес. Логично – угроза ожидалась с дороги.

Мы подошли сзади.

Двадцать метров. Пятнадцать. Я видел силуэты обоих: один сидел, привалившись к жерди, голова опущена. Второй стоял, смотрел на дорогу, курил – огонёк самокрутки в темноте.

Десять метров.

Стоячий опаснее – он не дремлет, реагирует быстро. Я взял его. Огурцов – сидячего.

Пять метров.

Стоячий почувствовал что-то – не услышал, не увидел, просто почувствовал. Это бывает у хороших бойцов – спинной мозг реагирует раньше, чем голова успевает сформулировать угрозу. Он начал поворачиваться.

Я не дал ему закончить поворот.

Четыре секунды. Может три.

Когда я отпустил – стоячий лежал у жерди. Сидячий лежал там же, где сидел – Огурцов сработал чисто, одним движением. Я посмотрел на Огурцова. Он смотрел на свои руки секунду. Потом опустил.

– Нормально, – сказал я тихо.

Он кивнул. Не сказал ничего.

Мы оттащили обоих в кусты за мостом – там не видно с дороги. Забрали оружие: один карабин Kar98k, один MP-40, по два магазина. Документы взял я – потом посмотрю.

– Уходим, – сказал я.

Мы ушли в лес.

Основная группа ждала на опушке.

Восемь человек: я, Огурцов, Харченко с пулемётом, Деревянко, Петров Коля, и ещё трое – Лытвин, Боков, Фомин. Капустин остался в лагере с остальными – у нас был условный сигнал, если что пойдёт не так.

Я расставил людей: четверо справа от дороги, за деревьями, сектор обстрела на правую кабину. Четверо слева – на левую. Харченко с пулемётом лёг поперёк дороги, метрах в пятидесяти впереди – перекрывал выход. Если кто-то захочет прорваться вперёд – там Харченко. Назад – упрутся в засаду.

Деревянко и Петров – слева. Я посмотрел на Петрова перед расстановкой.

– Бьёшь по кабине, – сказал я. – Только по кабине. Не по борту, не по колёсам. По кабине.

– Понял, – сказал он.

– Не раньше первого выстрела. Ждёшь.

– Понял.

– Петров.

– Да?

– Это третий бой.

Он смотрел на меня секунду. Потом что-то изменилось в лице – не улыбка, что-то серьёзнее.

– Помню, – сказал он.

Мы залегли.

Ждать пришлось сорок минут.

Сорок минут неподвижно, в мокрой от росы траве, с росой на шее и в ботинках – это испытание отдельное. Тело затекает, внимание распыляется. Я следил за своим отделением – видел, как Лытвин пошевелился раньше времени, поймал его взглядом, покачал головой. Он замер.

Грузовики я услышал за две минуты до появления. Тот же характерный звук – гружёный, двигатель работает тяжело. Два, интервал тот же, что вчера. Шли в ту же сторону.

Я ждал.

Первый грузовик вошёл в изгиб. Я видел кабину – водитель один, смотрит на дорогу. Рядом – пассажир, голова опущена, дремлет. Дистанция двадцать метров, пятнадцать, десять.

– Огонь, – сказал я.

Не крикнул – сказал. Этого было достаточно.

Следующие несколько секунд были шумными.

MP-38 у меня – очередь по кабине первого грузовика. Справа и слева – трёхлинейки, несколько выстрелов почти одновременно. Первый грузовик вильнул, съехал на обочину, уткнулся в дерево. Двигатель заглох.

Второй грузовик затормозил – резко, занесло на гравии. Из кабины выскочил человек, побежал назад. Огурцов выстрелил – один раз. Человек упал.

С правой стороны второго грузовика – движение. Из кузова выпрыгнул боец, откатился в кювет, я видел автомат. Охрана всё-таки была – в кузове, я не учёл.

– Кювет справа! – крикнул я.

Деревянко уже видел. Он швырнул гранату – не M24, свою, F-1, которая у него оставалась с Гродно. Граната упала в кювет. Взрыв – осколки по брезенту второго грузовика, кто-то закричал в кузове.

Тишина.

Пять секунд тишины – тех, которые после боя всегда кажутся длиннее всего остального.

– Проверить! – сказал я.

Мы вышли на дорогу быстро, рассредоточившись. Я – к первому грузовику. Огурцов и Лытвин – ко второму. Харченко снял пулемёт с позиции, держал дорогу впереди.

Первый грузовик: водитель и пассажир убиты. В кузове – ящики. Я ударил по одному прикладом, вскрыл. Патроны – 7,62, советский калибр. Трофейные, захваченные где-то. Я выдохнул.

Второй грузовик: водитель убит. В кузове – раненый, немецкий солдат, держится за бок, смотрит на меня. Живой. В кювете – тот, кого накрыло гранатой Деревянко: тоже живой, контужен, сидит в кювете и моргает.

– Сюда, – сказал я по-немецки, показав рукой.

Они не двигались. Тот, что в кювете, поднял руки.

– Ларин, – позвал Огурцов. – Что с ними?

– Берём.

– Куда берём?

– В лагерь. Они говорят – мы слушаем.

Фомин посмотрел на меня с выражением, в котором читалось несогласие. Я поймал его взгляд.

– Фомин.

– Да.

– Помоги раненому выйти из кузова.

Он помолчал секунду. Потом пошёл.

Грузили быстро – у нас было минут восемь, не больше.

В первом грузовике: ящики с патронами – семь ящиков, каждый килограммов двадцать. Ящик консервов. Два ящика с медикаментами – бинты, морфий, что-то ещё, я не стал разбирать сейчас. Канистра с топливом – не нужна, но взяли.

Во втором грузовике: ещё патроны, другой калибр – немецкий, 7,92. К нашим трёхлинейкам не подходит, но к трофейным карабинам – да. И ещё один ящик, я открыл: немецкие армейские пайки, двадцать штук.

Итого: семь ящиков своих патронов, четыре ящика немецких, еда, медикаменты.

Я смотрел на это и думал: для сорока шести человек в лесу – это несколько недель. Это меняло наше положение принципиально.

– Всё берём, – сказал я. – Харченко – пулемёт сюда, он прикрывает. Остальные – тащат.

– Не донесём, – сказал Лытвин.

– Донесём, – сказал я. – Разделить по людям. Каждый берёт столько, сколько может нести. Что не можем – прячем в лесу, потом вернёмся.

Мы взяли столько, сколько могли. Я нёс ящик на плече – тяжело, молодое тело справлялось. Два немецких пленных шли между нами, руки связаны спереди – связал Деревянко, аккуратно, не жёстко.

До лагеря – четыре километра лесом.

Петров Коля шёл рядом. Нёс ящик с патронами, покрякивал от веса, но нёс.

– Ларин, – сказал он через километр.

– Что.

– Это был третий бой.

– Был.

– Я нормально сделал?

Я думал секунду.

– По кабине бил?

– По кабине.

– Раньше команды открыл огонь?

– Нет.

– После команды медлил?

– Нет.

– Тогда нормально сделал, – сказал я.

Он шёл и молчал. Потом:

– Значит, научился?

– Начал учиться, – поправил я. – Это разные вещи.

– Разные, – согласился он. – Но всё равно. – И замолчал опять, как будто сказал что-то важное и теперь давал этому важному отстояться.

Я нёс ящик и думал о пленных. Один из них – тот, что из кузова, со сквозным ранением в бок – шёл медленно, опирался на Фомина. Фомин держал его, смотрел прямо, лицо непроницаемое. Деревянко шёл рядом с контуженным – тот уже оклемался, шёл сам, смотрел под ноги.

Я не знал ещё, что с ними делать. Отпустить – значит навести. Держать – это ответственность. Допросить – нужно, это информация.

Разберёмся в лагере.

Я думал о Капустине – как он отреагирует на пленных. Скорее всего правильно. Он всегда реагировал правильно – принимал факты, думал, решал.

Четыре километра кончились неожиданно – как всегда, когда идёшь с грузом. Лагерь появился из-за ельника, и я услышал голоса – наши, живые, спокойные.

Капустин вышел навстречу.

Увидел ящики, увидел пленных. Посмотрел на меня.

– Без потерь? – спросил он.

– Без потерь.

Он посмотрел на ящики ещё раз. На пленных. На усталые лица отделения.

– Хорошая работа, – сказал он.

Просто. Без лишнего.

Этого было достаточно.

Вечером я допрашивал пленных.

Первый – раненый, Вальтер Кресс, двадцать два года, рядовой, 45-й пехотный полк. Из Мюнхена. На вопросы отвечал осторожно – не грубил, не молчал, но давал минимум.

Второй – контуженный, Ганс Меллер, двадцать шесть лет, капрал, тот же полк. Из Дрездена. Этот разговаривал охотнее – или контузия ещё не прошла, или характер такой.

Меллер сказал: их полк идёт на Бобруйск. Штаб дивизии – в Барановичах. Русских в лесах много – дивизия получила приказ не входить в леса без бронетехники. Зачистку планируют позже, когда фронт стабилизируется.

Позже – это хорошо. Значит, у нас есть время.

Я записал в тетрадь. Отдал Капустину.

Он читал молча. Потом поднял взгляд.

– Что с ними делаем?

– Пока держим, – сказал я. – Раненый – лечим, иначе смысл брать живыми теряется. Когда поправится – можно отпустить. С условием.

– С каким условием?

– Что они уйдут в западную сторону и не будут сообщать о нашем местоположении. Обеспечить это нельзя, конечно. Но они поймут: если придут сюда с ротой – мы уйдём, а они останутся объяснять командованию, как попали в плен и что рассказали.

– Это называется отпустить под честное слово, – сказал Капустин.

– Примерно, – сказал я.

– Ты веришь в честное слово немцев?

– Не особо, – сказал я честно. – Но других вариантов нет, которые мне нравятся больше.

Он думал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Пока держим.

Я вышел из-под ели, где мы сидели с Капустиным. Лагерь жил вечерней жизнью – люди ели, кто-то чинил обувь, кто-то чистил оружие. Харченко разобрал пулемёт и смазывал по частям, аккуратно, как механик со стажем.

Я остановился, смотрел на всё это.

Восемь дней назад я лёг на даче в Раменском и взялся за провод. Восемь дней назад у меня был гнилой забор и пенсия.

Сейчас – сорок восемь человек, два трофейных грузовика на дне нашего счёта, семь ящиков своих патронов, медикаменты, еда. И лес – большой, густой, не немецкий.

Ещё не наш – но уже не немецкий.

Я лёг у корня большого дуба, закрыл глаза.

Где-то в кронах ветер трогал ветки – тихо, методично. Лес разговаривал сам с собой на своём языке, которому миллион лет.

Я слушал.