Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 44 страниц)

Глава 24

В двадцать второй стрелковой я работал шесть недель.

Шесть, не полтора месяца – Серебров написал «полтора месяца», но я задержался ещё на десять дней по просьбе Каратаева. Каратаев – генерал‑майор, лет сорока пяти, лысоватый, с крепкими руками землекопа – оказался похожим на Шмыгалёва меньше, чем я ожидал. У него была другая школа. Шмыгалёв – штабной, аккуратный, ведущий блокнот. Каратаев – окопный, импровизирующий, с записями только на отдельных бумажках, которые он терял через день.

При первой встрече он посмотрел на меня без восторга.

– Майор Ларин.

– Так точно.

– Я слышал про вас.

– Что?

– Что вы – методист.

Я молчал. «Методист» в его устах звучал как ругательство. Это было ясно по интонации.

– Я в методах не особенно, – продолжил Каратаев. – Я в людях. Если человек знает дело – у него получается без методов.

– Согласен.

Каратаев посмотрел.

– Согласны?

– Согласен. Метод – это попытка передать то, что у одних получается, другим, у которых пока не получается. Если у всех получается – метод не нужен. Если есть те, у кого не получается – метод полезен.

Каратаев подумал.

– У меня в дивизии есть те, у кого не получается. Это правда. Я списываю на молодость и неопытность.

– Списать можно. Можно и научить.

– Как?

– Через них самих. Не лекциями. Я расскажу – на месте, если хотите.

Каратаев помолчал.

– Хочу, – сказал он наконец. – Покажите.

– На каком батальоне?

– На том, который меньше всего получается.

– Кто?

– Третий батальон второго полка. Командир – капитан Жуков. Молодой, в звании полгода, людей сорок процентов потерял в марте.

– Покажите дорогу.

Каратаев усмехнулся.

– Дорогу – покажу. Ехать со мной – недалеко.

Мы поехали.

Жукова я нашёл в его батальоне у леса. Он был, как сказал Каратаев, молодой – лет двадцати пяти, уставший, с глазами человека, который не спит толком уже полгода. Я его узнал с первого взгляда – это был тип командира, на котором в марте у меня сломался Ольшанский. Ровный, без блеска, перегруженный.

Я с ним разговаривал три часа. Не учил – слушал. Жуков рассказывал мне про свой батальон, про потери в марте, про то, что у него осталось от прежнего состава, про то, что пришло на пополнение.

К концу разговора я понял главное: у Жукова не было проблемы с тактикой. У него была проблема с тем, что некому передать его собственные мысли. Он сам думал – но не имел вокруг себя тех, кто слушал. Сержанты у него были новые, ротные – двое из трёх назначены недавно, после марта.

– Жуков.

– Да.

– Вам не методика нужна. Вам нужны сержанты.

– У меня они есть.

– Они новые. Они не знают, как с вами думать вместе. Это не их вина.

– А чья?

– Это просто факт. У них не было времени.

– Что делать?

– Дать время.

– У нас фронт.

– Дать время в виде пяти минут вечером. Каждый день. Собирать сержантов после ужина и обсуждать день. Не приказы, а – что было, что не получилось, как думали бы в следующий раз. Это пять минут. Не больше.

Жуков думал.

– Это просто.

– Это просто.

– И – работает?

– Работает. Я делал это сам, два года.

Жуков посмотрел на меня.

– С кем?

– С теми, кто был рядом.

– Где они сейчас?

– Один – мой батальон, теперь майор и комбат. Один – старший лейтенант, командует ротой. Один – старший сержант, со мной.

– Все живые?

– Все.

Жуков подумал.

– Это много за два года.

– Это много.

– Я попробую.

– Не «попробую». Делайте каждый день. Через две недели увидите.

– Хорошо.

Я вернулся к Каратаеву вечером. Каратаев слушал.

– Это всё, что вы у него сказали? – спросил он.

– Всё.

– Я ждал чего‑то более… методического.

– Метод – это не схема. Это – точка опоры для конкретного человека. Жукову нужны сержанты. Не схема узловой обороны. Я мог бы рассказать ему про схему, и он бы кивал – но не применил бы. Я сказал ему то, что он применит.

Каратаев смотрел.

– Майор, – сказал он. – Я начал понимать, почему про вас говорят.

– Что говорят?

– Что вы видите конкретного человека.

– Я просто слушаю.

– Это и есть «видеть».

Каратаев налил два стакана чая. Подвинул мне.

– Майор. Я с вами буду работать.

– Спасибо.

– Не за что.

Это было – начало.

В дивизии Каратаева я провёл четыре недели.

Работа шла по тому же шаблону, что в Бекетовке – по полкам, по командирам, по конкретным проблемам. Только теперь я делал это быстрее. У меня был опыт – я знал, на что смотреть, что спрашивать, где оставлять без вмешательства. Бекетовка ушла на четыре месяца. Здесь – четыре недели хватило, чтобы три полка двадцать второй дивизии встали на правильные рельсы.

Огурцов всё это время был при мне. Он быстро освоился в новой дивизии – Каратаев его принял хорошо, дал ему свободу перемещаться по штабу. Огурцов нашёл у Каратаева «своего» старшину – молчаливого пожилого Кравцова, и они курили вместе, как когда‑то с Нечаевым.

Я писал письма каждые две недели. Малинину – про текущую работу. Сереброву – про то, что замечал общего. Дёмину – про себя, кратко. Шмыгалёву – раз в месяц, общий отчёт.

Малинин отвечал быстро. Серебров – реже, но точнее.

В одном из писем Сереброва, в начале июня, было написано:

«Майор. Доклад принят. Хочу, чтобы вы знали: ваши наблюдения по дивизии Каратаева вошли в обзор для оперативного управления. Это не публикация, не приказ – просто внутренний обзор. Но он дошёл до Антонова. Никаких последствий для вас от этого нет. Просто – для информации.»

Антонов. Я знал эту фамилию по той жизни – генерал армии, заместитель начальника Генерального штаба, один из главных оперативных умов всей войны. Серебров впервые упомянул его без объяснения, как имя, которое я должен был узнать сам.

Я узнал.

Это значило – мои записки дошли до уровня, на котором решения по фронту принимались. Не «знают про меня», как было в марте. А – читают.

Это было – другая высота.

Я не написал об этом Огурцову. Не из секретности – просто не хотел добавлять ему веса. Огурцов и без того знал больше, чем говорил.

В двадцатых числах мая Каратаев вызвал меня – отдельно, без штаба.

Кабинет у него был временный – изба на окраине села, с одной картой и одной лампой. Он сидел у стола, передо мной стояла та же кружка чая, что в первый день.

– Майор.

– Так точно.

– Разговор – не служебный.

– Слушаю.

– Что вы думаете про лето?

Я смотрел на него.

– Каратаев. Это вопрос на оперативном уровне.

– Я знаю. Я и спрашиваю – на оперативном.

– Я не имею права отвечать на оперативном. Я инструктор.

– Не имеете права официально. А думать – имеете.

Я подумал.

– Я могу думать. И могу сказать вам, что я думаю. С условием – это не пойдёт никуда дальше этой избы.

– Условие принято.

Я смотрел на карту. На карте – обычная обстановка по фронту: на нашем участке, к северу от Курска, выступ. Большой выступ. Он образовался к концу марта, когда фронт стабилизировался после харьковской операции немцев и нашего контрнаступления. Этот выступ был – Курская дуга. Я знал это слово, Каратаев – нет.

– Каратаев.

– Да.

– Если я был немцем – я бы ударил здесь, по этому выступу. С двух сторон. Срезать его одним ударом.

Каратаев смотрел на карту.

– Откуда сторон?

– Север – из района Орла. Юг – из района Белгорода. Сходящиеся удары. Цель – окружить советские войска внутри выступа.

– Это очевидно.

– Очевидно. Поэтому – будут готовиться долго. Нам – тоже надо готовиться долго. И не просто фронтально, а – глубоко. Эшелонами. Минные поля, противотанковые рубежи, артиллерийские засады.

Каратаев слушал.

– Когда?

– Не раньше середины июня. Скорее – июль. Им нужно время на подготовку.

– Откуда уверенность?

– Я просто думаю с их позиции. Им нужны новые танки – те, которые они показывали в апреле. Эти танки придут на фронт к лету. Раньше – невозможно.

– Какие танки?

– Тяжёлые. С толстой бронёй. Для прорыва нашей обороны им нужно что‑то, чего у них пока в массе нет.

Каратаев смотрел на меня.

– Майор. Это вы сейчас рассказали мне разведсводку.

– Я рассказал вам – гипотезу.

– Откуда у вас гипотеза такого качества?

Я думал секунду.

Это был тот момент, который Зуев когда‑то предсказал – и Серебров повторил в Москве. «Прошу не задавать ему лишних вопросов, потому что они его рассеивают». Каратаев задавал лишний вопрос – не злонамеренно, а из любопытства. Я должен был – мягко – закрыть.

– Каратаев.

– Да.

– Я скажу одну фразу. Не больше.

– Слушаю.

– Я долго был там, где такие гипотезы – рабочая практика.

Каратаев смотрел.

– Это всё, что вы скажете?

– Это всё.

Он помолчал. Потом – кивнул.

– Принимаю.

– Спасибо.

– Майор.

– Да.

– Я вам кое‑что скажу – взамен.

– Слушаю.

– Я знаю, что в Москве про вас отдельная папка. Алтунин при мне говорил Сереброву – год назад. Я тогда не знал, кто такой Ларин. Сейчас – знаю.

– Ну и что?

– Просто хочу, чтобы вы знали – я в курсе. Я вам не задаю лишних вопросов не из вежливости. А потому что Алтунин в тот раз сказал: «не задавайте». Я выполняю.

Я смотрел на него.

– Вы – четвёртый, кто это говорит.

– Знаю. Корнилов, Шукшин, Серебров. Я – четвёртый. Это – небольшая компания.

– Откуда знаете?

– У меня тоже есть источники.

Я кивнул.

– Каратаев.

– Да.

– Тогда – раз вы в курсе – я договорю.

– Что?

– Удар будет очень сильный. Сильнее, чем то, что мы видели до сих пор. Танковые силы – небывалые. Если оборону держать как держим сейчас – прорвут.

– Что делать?

– Делать глубину. Вместо одной полосы обороны – три или четыре. С пристрелянными зонами огня в зазорах. Это уже узловая оборона, но в оперативном масштабе. Не на полк – на дивизию. Не на дивизию – на армию. Не на армию – на фронт.

– Кто это решит?

– Не я. Я – в записках. Если вы – лично – поверите и поднимете на свой уровень, передадите в штаб фронта – это пойдёт быстрее.

Каратаев подумал.

– Я подниму.

– Спасибо.

– Не за что. У меня в дивизии – людей мало после марта. Если ударят – мы первые ляжем. Я не хочу.

– Это и есть основание.

– Я напишу записку – от себя. Ссылаться на вас не буду.

– Не нужно ссылаться. Идея – ваша, если вы её приняли.

Каратаев кивнул.

– Это правильное правило.

– Это правило Сереброва.

– Хорошее правило.

Через неделю Малинин прислал мне записку – короткую.

«Майор. Получил ваш доклад через двадцать вторую стрелковую. Идея глубокой обороны прорабатывается в оперативном управлении. На уровне фронта – пока без решения, но обсуждается. Алтунин в курсе.»

Это значило – записка Каратаева дошла. И не просто дошла – обсуждается. Это уже не «прочли и положили в папку», а – рабочий процесс.

Я не радовался. На уровне фронта решение принимают не за неделю и не за месяц. Если на Курск планы строятся в Ставке – то любая инициатива снизу проходит через медленные жернова. У меня было ощущение, что мы успеем – но в притык. До июля оставалось меньше двух месяцев. За это время нужно было – построить три‑четыре полосы обороны на участке в сотни километров. Это огромный труд, и его никто не сделает за месяц. Полгода – реальный срок.

Я писал второе письмо – Сереброву, лично.

«Полковник. Я понимаю, что в моём положении не должен делать оперативных предложений. Но я делаю. Если глубокая оборона на Курском направлении не будет готова к началу июля – мы потеряем столько людей, сколько потеряли в марте, помноженное на двадцать. Это – мой прогноз. Я могу ошибаться в размере, но не ошибаюсь в направлении. Прошу – если есть возможность – ускорить решение на уровне фронта.»

Это была дерзкая записка. Майор‑инструктор не может писать такие вещи генералам. Я её писал, понимая – Серебров либо примет, либо ругнётся. Третьего не дано.

Серебров ответил через шесть дней.

«Майор. Записку получил. Я её передал лично – не Малинину, а выше. Конкретно – кому, в письме не пишу. Решение по глубокой обороне принято на верхнем уровне ещё в апреле. Реализация идёт. Вы нагнали уже идущий поезд. Это не страшно – иногда хороший доклад подтверждает то, что уже решено. Но успокойтесь. Поезд идёт. С. Серебров.»

Я перечитал три раза.

«Принято в апреле».

Я не знал этого. Серебров не сообщал. Это было правильно – я не имел права знать оперативные решения Ставки. Но он сказал сейчас – потому что увидел: я буду нервничать, если не сказать.

Это было – забота наверху. Наверху знали, что я нервничаю. И – успокаивали.

Я положил письмо в нагрудный карман. Пошёл к Огурцову.

Огурцов сидел с Кравцовым во дворе, пил чай. Я подсел.

– Сёма.

– Да.

– Серебров пишет – оборона на Курске уже готовится. С апреля.

– Хорошо.

– А я нервничал, что не успеют.

– Знаю. Видел.

– Видел?

– Ты последнюю неделю писал по два письма в день. Это не норма.

– Я не заметил.

– А я заметил. Я не вмешивался. Ты сам – справишься.

Я смотрел на него.

– Сёма.

– Да.

– Я опять делал то, чего делать не нужно?

– Не «не нужно». Просто – больше, чем нужно. Решение и так будет принято. Ты – добавляешь шум.

– Я добавляю давление.

– Иногда давление работает. Иногда – мешает. Тут – мешало бы. Серебров правильно сказал.

– Откуда ты знаешь, что Серебров сказал?

– Я не знаю. Я говорю про это вообще.

Я кивнул. Огурцов снова – точно. Без знания деталей – попадал в самую суть.

– Сёма.

– Да.

– Спасибо.

– Не за что.

Кравцов сидел, слушал, не вмешивался. Старшины умели не вмешиваться – это было их особое качество.

– Кравцов.

– Так точно, товарищ майор.

– Вы со старшиной Огурцовым давно дружите?

– Месяц.

– Это много в наше время.

– Достаточно, товарищ майор. Хороший человек.

– Знаю.

Кравцов кивнул. Огурцов – тоже. У них были свои отношения, к которым я не имел доступа. Это было правильно: у Огурцова должна быть своя жизнь, не только моя.

В конце мая Шмыгалёв прислал письмо.

'Майор. У нас тихо – фронт стоит. Корнилов, Безуглов, Гаранин в работе по плану. Тарасов в строю – плечо зажило. Дёмин держит батальон образцово. Шукшин просил передать: ждёт вашего заезда, как обещали. У нас место для вас есть всегда.

И ещё. Я узнал по линии Алтунина – на Курск планы оборонительные большие. Если ваша работа в группе фронтов как‑то к этому относится – вы знаете больше, чем я. Я не спрашиваю. Просто хочу сказать одно: если в июне‑июле будут события, мы – здесь – готовы. Не как формирующаяся, как воюющая. Дивизия готова. Шукшин это пишет от моего имени.

С уважением, Шмыгалёв.'

Я прочитал дважды. Сложил, убрал.

Шмыгалёв не задавал вопросов, но и не молчал. Он давал мне понять – он догадывается, что я где‑то на острие, и что его дивизия – готова. Это было – то, что я мог принять как поддержку.

Я ответил коротко.

«Шмыгалёв. Я заеду в первой декаде июня – по плану работы должен быть у вас. Шукшину передайте – Огурцов привезёт ему чай, который купил в Бороздино. Он другого подарка для Шукшина не придумал. Я. Ларин.»

Это была мелочь – про чай. Но я знал, что Шмыгалёв улыбнётся, когда прочитает. И Шукшин – тоже.

Иногда мелочи держат больше, чем большие фразы.

В Шмыгалёвскую дивизию я заехал десятого июня.

На два дня. Без объявления – связной отзвонился Шукшину утром десятого, к обеду я был в Молотово. Шмыгалёв нас встретил у штаба, как тогда, при возвращении из Москвы.

– Майор.

– Генерал.

– Заходите.

В штабной избе – Шукшин, Корнилов, Дёмин. Остальных не было – у каждого своя работа в дивизии. Тарасов – на учениях со своей ротой, Безуглов и Гаранин – в полках.

Чай разлили. Шукшин принял от Огурцова свой – упакованный в маленький мешочек. Открыл, понюхал.

– Грузинский?

– Так точно. В Бороздино брал, у одного человека.

– Спасибо, Огурцов.

– Не за что.

– Я давно не пил настоящего.

– Я тоже.

Это был короткий обмен между двумя людьми, которые впервые поняли друг друга в декабре, через полную дивизионную субординацию, и теперь – поняли ещё раз, без неё. У них тоже была своя дружба, тихая, без слов.

Шмыгалёв за общим столом был немногословен. Слушал больше, чем говорил. Корнилов рассказывал – про учения, про обновлённую схему обороны на дивизионном уровне (они её, оказывается, разработали сами на майских учениях, опираясь на мои записки). Дёмин – про батальон. Тарасов в строю, готовится к командирским курсам осенью – Шмыгалёв подал документы.

– Тарасов – командирские? – переспросил я.

– Да, – сказал Шмыгалёв. – На батальонного. Через год вернётся комбатом второго батальона.

– Это – ваш план или его?

– Его. Я согласился.

Я кивнул. Тарасов рос дальше – без меня. Это было правильно.

Дёмин смотрел на меня внимательно.

– Майор.

– Да.

– Ты выглядишь спокойнее, чем при отъезде.

– Знаю.

– Что изменилось?

– Я нашёл, что искал. На новой работе. Это работает – как я надеялся.

– Хорошо.

– А ты?

– Я тоже работаю.

– Это видно.

Корнилов – впервые за вечер – заговорил тише.

– Майор. Я хочу спросить.

– Слушаю.

– Лето – что?

Я смотрел на него.

– Что вы имеете в виду?

– Я знаю, что в верхах что‑то готовят. По косвенным признакам. По тем, кто приезжает с проверками. По тому, как формируются части. Что вы думаете?

Я думал.

Корнилов был свой. Он был «из Москвы», как сказал в декабре. Он, видимо, знал больше, чем говорил, и спрашивал не для информации – для подтверждения.

– Корнилов. Я думаю – большая операция. На Курском направлении. Скорее всего – оборонительная с нашей стороны, наступательная – с их. По времени – июль.

– Когда конкретно – не знаете?

– Не знаю. Но – раньше середины июля, скорее всего, не начнётся. Им нужно – больше времени.

– Кому?

– Тем, кто будет на той стороне.

Корнилов кивнул.

– То же самое, что мне говорят из Москвы.

– Тогда – подтверждено.

– Подтверждено.

Помолчали.

– Дивизия – готова? – спросил я.

– Готова, – сказал Корнилов. – Если позовут.

– Позовут.

– Знаете точно?

– Не знаю. Думаю.

Шмыгалёв слушал. Не вмешивался. Это была его манера: давать командирам полков говорить друг с другом, а самому только наблюдать.

– Шмыгалёв.

– Да.

– Я бы хотел сказать одну вещь.

– Слушаю.

– Если будут события – и если ваша дивизия будет введена в дело – я вернусь к вам.

Шмыгалёв посмотрел.

– Майор. Это не положено по службе.

– Не положено. Но если окажусь рядом – приеду. Не как инструктор. Как – рядом.

Шмыгалёв кивнул.

– Понял.

– Это не обещание. Это – намерение.

– Я слышал такую формулировку от вас раньше.

– Тарасову – в декабре сорок второго.

– Помню.

Шмыгалёв помолчал.

– Майор. Я приму намерение.

– Спасибо.

– Не за что.

Корнилов поднял стопку.

– За намерения.

Все подняли. Выпили.

Я смотрел на свою компанию – Шмыгалёв, Шукшин, Корнилов, Дёмин – и думал: вот точка, к которой я могу вернуться. Не как командир, не как инструктор. Как – человек, которого здесь ждут. Это было то, чего у Ларина из июня сорок первого не было ни в этой жизни, ни в прежней. Точка возврата.

Это была – лучшая премия за два года работы.

Я внутренне поблагодарил всех за этим столом. Не вслух – про себя. Они и так знали.

Двенадцатого июня я выехал в следующую дивизию.

Каратаевскую двадцать вторую я уже сдал – Серебров перебросил меня в семьдесят первую гвардейскую, Степной фронт. Командир – генерал‑лейтенант Бобылёв, опытный, кадровый, с финской кампании. Дивизия – гвардейская, состав отборный, дисциплина высокая.

Бобылёв принял меня с уважением, без сюрпризов. Он, видимо, читал мои записки заранее – Серебров постарался.

– Майор.

– Так точно.

– Я в курсе, что вы делаете.

– Тогда – упрощается.

– Упрощается. С чего начнём?

– С вашего слабого места.

– У меня всё крепкое.

– У всех всё крепкое в первый день. Назовите слабое.

Бобылёв подумал.

– Стык между первым и вторым полком. У нас там – мелкий ручей и заболоченный лесок. Удобно для нас, но – открытая граница между полками. Командиры полков не любят координировать через стык.

– Идём смотреть.

Мы поехали смотреть.

Это была стандартная для меня работа – смотреть на месте, спрашивать, слушать. К концу дня я знал слабое место Бобылёва. К концу недели – у нас был план его укрепления. К концу второй недели – план был наполовину реализован.

В семьдесят первой гвардейской я работал четыре недели. К началу июля – стало ясно, что время ушло. Каратаев тогда сказал «не раньше середины июня». Я ему ответил «скорее июль». Сейчас, на пороге июля, было видно – июль и будет.

Я стал кочевать быстрее. Серебров позволил. От семьдесят первой я перешёл в восемнадцатую гвардейскую – на одну неделю, экстренно. Каратаев в эту неделю писал мне записку: «глубокая оборона по моему сектору готова. Спасибо.» Я ответил – «не мне спасибо, а тем, кто принимал решения».

В восемнадцатой гвардейской работали с ускорением. Я там был всего семь дней – но это была дивизия, в которой основа уже стояла, и нужно было только дошлифовать. Командир – молодой полковник, Бережной. Тот самый Бережной, с которым мы в Сталинграде брали «Красный Октябрь». Уже не лейтенант – полковник, командир дивизии.

Когда я зашёл в его штаб – он встал, посмотрел на меня и сказал:

– Серёжа.

– Бережной.

Не «майор» – «Серёжа». И я ему – не «полковник», а «Бережной». Мы были – по Сталинграду, и это было важнее званий.

Мы обнялись. Без церемонии. По‑сталинградски.

– Жив.

– Жив. И ты.

– И я.

Он смотрел на меня.

– Серёжа. Я знал, что ты доберёшься куда‑то выше. Слышал – майор, инструктор. Думал – встретимся когда‑нибудь. Не думал – что в моей дивизии.

– Я тоже не знал, что у меня в плане – ты.

– Это судьба, видимо.

– Это Серебров.

– Серебров – тоже судьба.

Мы рассмеялись. Это было редкое для меня – настоящий, не сдержанный смех.

– Бережной, времени мало. Что у тебя?

– Дивизия в основе готова. Оборона – глубокая. Мне – дошлифовать узлы между полосами.

– Покажи.

И мы пошли смотреть.

В штабе Бережного был порядок – не казарменный, рабочий. Карта на столе с честными отметками, без приукрашиваний. Я это узнавал – Бережной ещё в Сталинграде так делал. Что было – то и рисовал.

– Серёжа. Глубокая оборона у меня – четыре полосы. Первая – передовая, охранение. Вторая – главная полоса, основные силы. Третья – резервная, на двенадцать километров вглубь. Четвёртая – тыловая, под Курском, на тридцать пять километров.

– Зазоры между полосами?

– Между первой и второй – два километра. Между второй и третьей – десять. Между третьей и четвёртой – пятнадцать.

– Большие зазоры.

– Большие. И в этом – проблема.

– Какая?

– Если они прорвут вторую – они получают десять километров пространства, в котором мы их не достанем. Они там разворачиваются, перегруппировываются, идут на третью.

– Что у тебя в зазоре?

– Минные поля, противотанковые рвы, артиллерийские засады.

– Достаточно?

– Не уверен.

Я смотрел на карту.

– Бережной. У тебя в зазоре нужно – то, что мы со Шмыгалёвым в Бекетовке обкатывали. Подвижная узловая.

– Это что?

– Это – узел, который не стоит на месте. Группа войск, которая может перемещаться внутри зазора, в зависимости от того, куда прорвался противник. Не закрывает зазор линией, а – реагирует на его действия.

– Из чего такую группу формировать?

– Из чего у тебя есть подвижного.

Бережной подумал.

– У меня есть истребительно‑противотанковый дивизион. Пять батарей семьдесят шестых. На грузовиках.

– Это ядро.

– Ещё рота автоматчиков на машинах.

– Это охранение ядра.

– И – танковый батальон в подчинении дивизии. Двадцать восьмых.

– Это удар ядра.

– Это всё, что есть.

– Этого хватит. Как именно использовать – давай распишем.

Мы расписывали два дня. Бережной слушал, я говорил, потом – наоборот: он говорил, я слушал. Это была – рабочая связка двух людей, которые знали друг друга в деле. Не «учитель‑ученик», как с Каратаевым. А – двое, разделивших Сталинград и понимающих друг друга через эту общую часть биографии.

К концу второго дня у нас была готова схема. Подвижная узловая в десятикилометровом зазоре. Дивизион семьдесят шестых распределён на пять рассредоточенных позиций, между которыми – связь. Танковый батальон – концентрированно в одной точке, ждёт сигнала от командира дивизии. Рота автоматчиков – обеспечивает разведку и связь.

– Серёжа.

– Да.

– Это сделает зазор живым.

– Это и нужно. Зазор был – мёртвой зоной. Должен стать – зоной охоты.

– Тогда – у нас не оборона. У нас – ловушка.

– Это и есть смысл узловой.

Бережной кивнул.

– Я раньше не понимал, чем узловая отличается от глубокой. Сейчас – понял. Глубокая – это много полос. Узловая – это полосы, между которыми работает живое.

– Точно.

Мы посмотрели друг на друга. Бережной улыбнулся – той самой сталинградской усталой улыбкой, которую я не видел почти год.

– Я скажу тебе, – сказал он. – Ты вырос за этот год.

– Ты – тоже.

– Я в звании. Ты – в голове.

– Это – разное.

– Не очень, – сказал Бережной. – Голова и звание у нас обычно идут вместе. Хорошо или плохо – но вместе.

– У нас – не у всех.

– У нас – у тех, кто работает.

Я кивнул. Это была правда. У тех, кто работал, голова и звание подтягивались друг к другу. У тех, кто не работал, – расходились.

На третий день мы поехали в полки. На пятый – закончили обход. На шестой – Бережной собрал командиров полков и батальонов в учительной избе для общего разбора.

– Товарищи, – сказал он. – Майор Ларин – со мной семь дней. Завтра – уезжает. Я хочу, чтобы вы знали: то, что мы за эти дни поправили в обороне, – не моё. Это – наша общая работа. Я – слушал. Майор – спрашивал. Мы – отвечали и думали. Это правильный способ работать в подготовке.

Командиры кивали. Это были – не молодые, в массе. Гвардейская дивизия, опытные люди. Они слушали с уважением – потому что Бережной их вёл хорошо, и они принимали то, что он принимал.

– Майор, – сказал Бережной. – Что‑нибудь скажете на прощание?

Я думал.

– Скажу одно. Через несколько дней – у вас будет бой. Очень тяжёлый. Я не знаю точной даты, но знаю – близко. Глубокая оборона выдержит, если все, кто в ней – будут думать. Не «выполнять приказ». А – думать. Каждый командир, каждый сержант, каждый боец. Думать – значит, принимать решение в моменте, когда устав не предусмотрел. У вас будет много таких моментов.

Молчание.

– Готовьте к этому себя, – добавил я. – Не своих бойцов. Себя. Бойцы – за вами пойдут.

Один из ротных – молодой, лет двадцати пяти – поднял руку.

– Майор. А если ошибусь?

– Ошибётесь – поправите. Главное – не стоять. Стоящий командир – это командир, который проиграл.

– Принято.

Я кивнул. Сел.

Бережной закрыл совещание.

Вечером того же дня мы с Бережным сидели у его костра – он развёл костёр во дворе штаба, маленький, для тепла. Огурцов сидел чуть поодаль – он умел занимать места, в которых был рядом, но не мешал.

– Серёжа.

– Да.

– Завтра уезжаешь.

– Уезжаю. По плану – в семьдесят пятую.

– Нет.

Я посмотрел на него.

– Что – нет?

– Я уже отписал Сереброву. Попросил оставить тебя у меня до начала боя.

– Ты – отписал?

– Да. Ты не возражай.

– Я и не возражаю.

– Хорошо.

– Когда ответ?

– Сегодня вечером.

– Серебров согласится?

– Думаю, да. Он понимает, что в семьдесят пятой ты уже не успеешь сделать много. А у меня – успел. И я хочу, чтобы ты был рядом, когда начнётся.

– Зачем?

Бережной помолчал.

– Серёжа. Я воюю с июля сорок первого. Я был лейтенантом, я был ротным, я был комбатом. Я научился многому. Но того, чему ты меня научил в Сталинграде и сейчас, я не научился сам. Я хочу, чтобы ты был – рядом. Не потому, что я не справлюсь. А потому, что мне будет легче.

Я смотрел на него.

– Бережной.

– Да.

– Это первый раз, когда мне сказали такое прямо.

– Я знаю.

– Спасибо.

– Не за что.

Огурцов из угла сказал – тихо:

– Майор.

– Да.

– Серебров согласится.

– Откуда знаешь?

– У меня предчувствие.

Это было редкое для Огурцова слово. Он не пользовался словом «предчувствие». Если сказал – значит, серьёзно подумал.

Серебров действительно согласился. Записка пришла в десять вечера.

«Майор. Запрос Бережного удовлетворяю. Семьдесят пятая обходится. Вы – у Бережного до конца оперативной фазы. После – снова свободный график. С. Серебров.»

Я показал Бережному. Он улыбнулся.

– Огурцов. Вы – провидец.

– Я просто долго смотрю на людей, – сказал Огурцов. – И на бумаги.

Пятого июля 1943 года в три тридцать утра под Курском началось.

Я был в восемнадцатой гвардейской у Бережного, в его штабе. Огурцов рядом. На стене – карта, по которой мы с Бережным неделю работали.

Мы оба не спали – ждали.

Серебров за два дня до этого прислал короткую записку: «Майор. По данным разведки – в ближайшие 48 часов. Ваша работа в семьдесят первой и восемнадцатой принята. Большое спасибо.»

«Большое» – у Сереброва редко было.

Я слышал артиллерию задолго до того, как она дошла до нашего сектора. Гул шёл с севера – с Орловского направления, где удар начался первым. Через полчаса – с юга, с Белгородского. Третья волна – наша артиллерия, в ответ.

Бережной стоял у карты.

– Серёжа.

– Бережной.

– Началось.

– Началось.

– Глубокая оборона – выдержит?

Я смотрел на карту.

– Выдержит, – сказал я. – Не везде, но в общем – да. Они прорвут одну‑две полосы. Третью и четвёртую – нет.

– Откуда уверенность?

– Я её последние два месяца с тобой ставил. Я знаю каждый узел.

– Знаешь, как противник пойдёт?

– Знаю – куда. Не знаю – точно когда.

Я смотрел на карту. Тётрадь – у меня в кармане. В ней – сто девяносто семь имён. К концу июля будет – больше.

Огурцов тихо сказал из‑за плеча:

– Серёж.

– Да.

– Мы здесь – до конца?

– До конца этого боя.

– А потом?

– Потом – куда позовут.

– Позовут – впереди.

– Знаю.

Артиллерия гудела всё громче. На юге – гул шёл сплошной, почти без перерывов. Это был не одиночный удар – это был марш многотонной артиллерии, разворачивающейся в реальном времени.

Курская дуга начиналась.

Я положил руку на тетрадь в кармане.

Девять месяцев до мая сорок четвёртого.

Хватит.