Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 44 страниц)

Глава 3

Лес кончился неожиданно.

Мы шли уже четыре часа, и я успел привыкнуть к ритму: мох под ногами, еловые ветки на уровне лица, солнце просвечивает справа сквозь кроны – значит, держим север. Потом деревья расступились, и впереди оказалась грунтовая дорога. Нешироная, две колеи, между ними трава по колено. За дорогой – поле, за полем – снова лес.

Я поднял руку. Колонна встала.

Сам вышел к краю деревьев и осмотрелся. Дорога пустая. Слева – метров через триста деревня: десятка три хат, огороды, над одной крышей дым. Справа дорога уходила на запад и терялась за поворотом. Тихо – птицы, ветер в траве, где-то мычала корова с деревенской методичностью человека, которому нет дела до истории.

Я прислушался.

Двигатели. Далеко, на западе, но отчётливо – не один, несколько, и характерный металлический лязг, который я узнал бы из тысячи других звуков: гусеницы. Бронетехника на марше.

Капустин встал рядом.

– Слышишь? – спросил я.

– Слышу. – Он помолчал. – Наши отходят?

– Если бы отходили – был бы шум другой. Паника, стрельба, крики. Это организованный марш. Колонна идёт спокойно.

– Немцы, – сказал Капустин. Не вопрос – вывод.

– Немцы.

Он смотрел на запад. Лязг нарастал – медленно, но верно.

– Сколько у нас времени?

Я прикинул скорость звука, расстояние, среднюю скорость колонны на грунтовке.

– Минут десять. Может, чуть больше.

– Переходим дорогу?

– Переходим. Быстро, по одному, перебежкой. С той стороны ложимся в траву и ждём, пока они пройдут.

Капустин обернулся к роте, которая стояла у деревьев – тридцать четыре человека, вытянутые в цепочку, смотрели на нас с тем выражением, которое я хорошо знал: ждут, что скажут, и немного боятся услышать.

– Слушать мою команду, – сказал он негромко. – Переходим дорогу. Бегом, дистанция пять метров, не останавливаться. На той стороне – в траву, не вставать. Кто упадёт – сам встаёт, помогать некогда. Ясно?

Ясно было написано на лицах – разное. У кого-то – сосредоточенность. У кого-то – та самая управляемая паника, которая хуже настоящего страха, потому что непредсказуема. Петров Коля стоял прямо и смотрел на дорогу. Ухо у него уже не кровило – заткнул тряпкой.

– Первым иду я, – сказал я Капустину. – Последним – вы.

Он снова посмотрел на меня с тем выражением – аналитическим, без эмоций. Потом кивнул.

Я перебежал дорогу. Двадцать метров, грунт, колдобины, трава хлещет по ногам – тело молодое, лёгкое, я почти не почувствовал усилия. Лёг в траву на той стороне. Обернулся – показал рукой: давайте.

Пошли.

Огурцов – первым из бойцов, за ним Петров, за ним ещё двое, ещё. Я лежал и считал. Лязг с запада становился громче. Пятнадцать человек перешли, двадцать, двадцать пять. Лязг уже не просто звук – вибрация, её чувствует земля под тобой.

Двадцать восемь, двадцать девять.

Боец спотыкается на колдобине, падает, трёхлинейка летит в сторону. Встаёт – медленно, слишком медленно. Я вцепился взглядом. Встал. Побежал. Лёг рядом со мной, дышит часто.

Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре.

Капустин перебегает последним – спокойно, не торопясь, но и не мешкая – и ложится рядом.

– Все? – спрашиваю я.

– Все.

За поворотом на западе появился первый мотоцикл.

Они шли медленно – дорога грунтовая, колдобины. Впереди два мотоцикла с колясками, в колясках пулемёты, за рулём – молодые, в пыльных очках. За ними три грузовика – крытые, в кузовах мотопехота, я видел каски над бортами. Потом пауза – и бронеавтомобиль, приземистый, угловатый. Потом снова грузовики.

Я лежал в траве и смотрел.

Это были первые живые немцы в этой войне, которых я видел близко. В моей прежней жизни немцы были в книгах, в документальных фильмах, в аналитических материалах – сухие факты, цифры, карты операций. Здесь они были живыми: разговаривали в кузовах, кто-то смеялся, кто-то курил, один высунулся через борт и что-то крикнул мотоциклисту. Молодые. Большинству не больше двадцати пяти.

Хорошо кормленые, хорошо снаряжённые, уверенные в себе люди, которые ехали на восток и совершенно не сомневались в том, что всё идёт по плану.

Рядом со мной тихо двинулся Огурцов – я почувствовал движение краем зрения. Обернулся. Он тянул трёхлинейку к плечу, смотрел на колонну.

Я положил руку ему на ствол. Тихо, без слова.

Он посмотрел на меня – в глазах что-то горело, злость или страх, они иногда выглядят одинаково.

Я покачал головой. Медленно, один раз.

Он понял. Отпустил винтовку. Лёг обратно.

Колонна прошла минут за семь. Последним проехал ещё один мотоцикл – замыкающий, пулемётчик в коляске крутил головой по сторонам. Я не двигался. Не дышал, считай. Он посмотрел в сторону поля – прямо туда, где мы лежали, – и ничего не увидел. Трава высокая, люди не двигались.

Проехал.

Лязг стал удаляться. Деревня впереди снова замычала коровой.

Капустин поднялся первым.

– Встать. Выдвигаемся.

Огурцов поднялся, отряхнулся, посмотрел на меня.

– Почему не стрельнули? – спросил он. Без злости уже – просто вопрос.

– Потому что нас тридцать четыре, – сказал я. – А их было раза в три больше, и у них пулемёты. Через десять секунд после первого выстрела нас бы положили всех.

– Но они же враги.

– Враги никуда не денутся, – сказал я. – А нам надо дойти.

Он думал секунду. Потом кивнул – не соглашаясь, а принимая. Разница есть, но сейчас она не важна.

Деревня называлась Малые Липы, и она была почти пустая.

Мы вошли в неё осторожно – я шёл первым, Капустин держал людей на опушке. В деревне осталось человек двадцать – в основном пожилые, несколько женщин с детьми. Мужчины призывного возраста ушли – кто куда, одна старуха объяснила по-белорусски вперемешку с русским: кто мобилизован, кто сбежал в лес, кто подался на восток.

Немцы уже были. Час назад прошли, взяли двух лошадей и уехали. Не стреляли, не жгли – пока.

Пока.

Я знал, что будет с такими деревнями дальше. Не сразу – немцы на марше обычно не зверствовали, экономили ресурс. Но через месяц, через два, когда фронт уйдёт дальше и придут зондеркоманды – тогда другой разговор.

Я не стал об этом думать. Нельзя думать обо всём сразу.

Капустин договорился со старостой – немолодой мужик с деревянной ногой, не призывной. Тот дал хлеб, молоко в двух бидонах, показал колодец. Взамен не просил ничего – только сказал: «Вы бы шли отсель поскорее, хлопцы. Немцев тут много ходит.»

Мы ели быстро, стоя. Хлеб грубый, молоко парное – я пил и думал, что давно не ел ничего такого простого и такого хорошего. Или это тело так чувствует. Молодой желудок, молодые вкусы.

Петров Коля стоял рядом, держал кружку двумя руками, пил маленькими глотками.

– Как ухо? – спросил я.

– Гудит меньше, – сказал он. – Я вообще не думал, что так бывает. Взрыв – и как будто ватой заложило.

– Пройдёт.

– Вы уверены?

Я посмотрел на него. Восемнадцать лет, веснушки, уши торчат, кружку держит двумя руками, как ребёнок.

– Уверен, – сказал я. – Я видел такое.

– Где видели?

– В книжке, – сказал я.

Он немного помолчал.

– Вы странный, Ларин, – сказал он наконец. – Все бегали, кричали. Вы встали и пошли командовать. Вы не боитесь?

Хороший вопрос. Честный.

– Боюсь, – сказал я. – Просто умею с этим работать.

Он обдумал это с серьёзностью, которая бывает только у очень молодых людей.

– Научите?

Я посмотрел на него.

– Ты сам научишься, – сказал я. – Если выживешь первые три боя.

Это было жестоко. Я знал, что жестоко – и не мог сказать иначе, потому что это было правдой, и сахарить правду здесь не имело смысла. Он должен был понять, что выживание – это навык, а не удача. Что этому можно учиться.

Он не обиделся. Только кивнул – медленно, как будто принял что-то внутрь.

Мы вышли из деревни и снова вошли в лес.

Я шёл и составлял в голове список того, чего у нас нет и что нам нужно. Карта – есть, одна, у Капустина, это нужно исправить, хотя бы перерисовать главное. Компас – нет ни одного. Медикаменты – у санитара Гришина маленькая сумка с бинтами и йодом, на серьёзное ранение не хватит. Еда – на один день, может на полтора. Вода – фляги полные после деревенского колодца, хорошо. Оружие – у всех трёхлинейки, у троих ППД, у Капустина пистолет. Патроны – по две обоймы на брата, это мало.

И у нас нет представления о том, где линия фронта. Потому что никакой линии фронта в классическом смысле сейчас нет – есть хаос, разорванные части, немецкие клинья, прорвавшиеся на пятьдесят-сто километров вглубь. Мы могли идти на восток и выйти прямо в немецкий тыл, не заметив этого.

Надо было думать иначе. Не «где фронт» – а «где свои».

Свои сейчас были везде и нигде. Окружённые группы в лесах, отдельные батальоны, потерявшие связь со штабами, госпитали на марше, тыловые части в панике. Если идти на восток и чуть севернее – к Слониму, там должен был быть штаб какого-то уровня, до него ещё не добрались.

Может быть.

Я прикинул маршрут ещё раз. Двести километров – при нашем темпе это восемь-десять дней, если без серьёзных задержек. За это время линия фронта уйдёт ещё дальше на восток. Значит, надо торопиться – не бежать, но держать темп.

Около полудня лес начал редеть. Я почувствовал это раньше, чем увидел – звуки изменились, эхо стало другим. Вышел на опушку и остановился.

Впереди была река. Неширокая – метров тридцать, – но с быстрым течением, берег низкий, дно каменистое, это было видно по цвету воды. На той стороне снова лес.

И у брода – мотоцикл.

Немецкий, без водителя. Просто стоит у воды. Я поднял руку, остановил колонну, сам лёг в траву и пополз вперёд. Осмотрелся. Мотоцикл один, без коляски. Рядом с ним – ранец, каска. Следы в грязи: один человек, ушёл к воде.

Я ждал.

Минуты через две из-за куста на берегу вышел немец. Молодой – лет двадцати, блондин, без куртки, в одной рубахе. Нагнулся к воде, умылся, что-то насвистывал. Один. Отстал от колонны, решил привести себя в порядок у реки.

Я вернулся к Капустину.

– Один немец у брода. Мотоцикл, без коляски. Вооружён – пистолет на поясе, автомат у мотоцикла.

Капустин смотрел на меня.

– Предложения?

– Взять тихо. Автомат нам нужен. Мотоцикл тоже – не ехать, но снять карту, если есть, посмотреть документы. Понять, какая часть, где штаб.

– Кто возьмёт?

– Я.

Он немного помолчал.

– Ты умеешь?

Я подумал, что ответить.

– Умею, – сказал я.

Я разулся – обмотки и ботинки снял, оставил у берега. Пошёл вдоль края воды, держась в кустах. Течение шумело достаточно, чтобы заглушить шаги.

Немец всё ещё стоял у реки – теперь он достал что-то из ранца, кусок хлеба, ел стоя, смотрел на воду. Спиной ко мне.

Я вышел из кустов за три метра до него.

Дальнейшее заняло около четырёх секунд – это долго, дольше, чем нужно, но тело было незнакомое, двадцатилетнее, и мышечная память сидела не здесь, а в том теле, которого больше нет. Пришлось работать головой быстрее обычного.

Захват сзади, левая рука на горло, правая фиксирует. Немец попытался рвануться – молодой, сильный – я не дал ему завершить движение. Давление на сонную артерию – не удушение, это долго, – а именно на артерию, на точку. Он потерял сознание секунд через восемь.

Я опустил его в траву. Проверил пульс – есть, ровный. Снял пистолет с пояса, автомат взял у мотоцикла – MP-38, магазин полный. Обыскал ранец: хлеб, консервы, письмо от дома, фотография – молодая женщина с ребёнком. Документы: рядовой Вермахта, 45-й пехотный полк, 4-я армия.

Карта. Небольшая, но подробная – район к востоку от Бреста, с пометками карандашом.

Я взял карту, документы, автомат, пистолет, консервы. Мотоцикл оставил – с ним не уйдёшь в лес. Привязал немца к дереву его же ремнём – не жёстко, через час-другой сам выберется. Заткнул рот его же пилоткой.

Посмотрел на него последний раз. Молодое лицо, чужое. Фотография жены и ребёнка в кармане.

Война – это когда у тебя нет времени думать об этом. Я развернулся и пошёл обратно.

Капустин рассматривал немецкую карту с таким видом, будто она написана на марсианском. Я присел рядом, начал объяснять – где мы, где немецкие пометки, что они означают.

– Вот это – их передовые позиции на сегодняшнее утро, – сказал я. – Вот это – маршруты снабжения. Видите – они идут строго по дорогам, в лесах пусто. Значит, нам – лесом.

– Ты читаешь немецкие карты, – сказал Капустин. Не обвинение, просто наблюдение.

– Карты везде одинаковые, – сказал я. – Условные обозначения стандартные.

– А немецкие надписи?

– В школе учил, – сказал я. – Хорошая была учительница.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил взгляд на карту.

– Хорошо. Куда идём?

Я показал маршрут. Он слушал, не перебивал. Когда я закончил – кивнул.

– Принято. Идём.

Мы перешли реку вброд – вода холодная даже в июне, по пояс в самом глубоком месте. Я помогал переходить тем, кто ростом не вышел, держал за руку. Петров Коля переходил сам, но я видел, как его качнуло на середине – течение там сильное – и он устоял.

Молодец.

На том берегу Огурцов нагнал меня снова.

– Ларин. У брода – ты того немца убил?

– Нет.

– А что сделал?

– Спать уложил, – сказал я. – Он проснётся.

Огурцов помолчал.

– Жалко, что ли, было?

– Не жалко. Просто незачем. Он нам не мешал.

– Они нам все мешают.

– Мешают те, кто стреляет в тебя, – сказал я. – Тот спал. Пусть спит. Нам важнее было не шуметь.

Огурцов шёл рядом, думал.

– Вы с ним как – руками?

– Руками.

– Вас чему там учили, в Воронеже?

– Я же говорю, – сказал я терпеливо. – Дед охотник.

Огурцов хмыкнул. Не поверил – и правильно. Но дальше не спрашивал.

К вечеру мы прошли ещё километров двадцать.

Ноги гудели у всех – у меня тоже. Молодое тело выносливее, но не бесконечно. Несколько человек шли прихрамывая – мозоли, я предупреждал. Капустин поднял руку у большого ельника, разрешил привал.

Я сел на корень, вытянул ноги. Снял ботинок, осмотрел ногу – пока чисто. Намотал портянку поплотнее.

Петров Коля сел рядом – на расстоянии, но рядом.

– Ларин, – сказал он. – А мы дойдём?

Я посмотрел на него.

– До чего?

– До наших.

Я думал секунду. Можно было сказать: конечно дойдём, не переживай. Можно было сказать: не знаю. Оба ответа были бы неточными.

– Я дойду, – сказал я. – Постараюсь, чтобы ты тоже.

Он смотрел на меня. Потом кивнул – медленно, серьёзно.

– Ладно, – сказал он. – Договорились.

Где-то на западе снова гремело. Дальше, чем утром – фронт уходил, а значит, мы отставали. Надо было торопиться.

Я лёг на спину и смотрел в вечернее небо сквозь еловые ветки. В промежутках между ветками – первые звёзды. Тихо. Птицы угомонились.

Я думал о том, что за день мы прошли около тридцати километров. Что у нас появился немецкий автомат, пистолет и карта. Что никто из роты не погиб и не ранен. Что Капустин слышит аргументы и принимает решения быстро.

Неплохое начало.

Завтра будет хуже – это я знал точно. Немцы продвигались быстро, через два-три дня вся эта территория станет глубоким тылом. Мы будем двигаться по оккупированной земле, не зная, где свои.

Ничего. Я двигался по чужой земле и раньше.

Петров уже спал – свернулся клубком, подложил руку под голову. Молодость: лёг и уснул, как выключился. Я смотрел на него и думал – первые три боя. Если выживет.

Выживет, решил я. Постараюсь.

Закрыл глаза.

От автора: Огромное спасибо, что обратили внимание на мою книгу. Буду счастлив, если вы добавите меня в друзья. Заранее большое спасибо!

Глава 4

Капустин брился каждое утро.

Я заметил это на второй день – мы стояли на привале у ручья, люди пили, наполняли фляги, кто-то стирал портянки. Капустин достал из планшета маленькое зеркальце, прислонил его к стволу берёзы, намылил щёки из маленького кожаного мешочка и начал скрести лицо опасной бритвой. Методично, без спешки, как будто стоял у умывальника в казарме, а не в белорусском лесу на третий день войны.

Я смотрел на него и думал: вот человек, у которого внутри есть стержень. Не показной, не для публики – Капустин брился не на виду, я увидел случайно. Просто привычка, которая держала его в вертикальном положении, когда всё вокруг рассыпалось.

Хороший знак. Третий по счёту.

Мы шли уже второй день. Первую ночь провели в ельнике – спали по очереди, я и Капустин держали первую вахту. Он не предлагал, я не напрашивался – просто в какой-то момент мы оба оказались у края лагеря и сидели молча, слушали темноту. Это был хороший тип молчания – рабочий, без напряжения.

Потом он сказал:

– Расскажи про себя, Ларин.

Я ждал этого. Готовился.

– Воронежская область, Рамонский район. Деревня Прилепы. Отец – тракторист, мать – доярка. Братьев нет, сестра есть, младшая. Школу закончил в тридцать восьмом, работал на заводе – литейный цех. Призван в апреле этого года.

Всё это было в документах. Я просто пересказал документы – и добавил одну деталь, которую придумал сам: литейный цех. Объясняет физическую силу и объясняет мозоли.

– Дед-охотник, – сказал Капустин без выражения.

– И дед тоже, – согласился я. – Он меня с восьми лет в лес водил. Следы читать, ориентироваться. Зверя брать.

– Какого зверя?

– Кабан в основном. Один раз лося.

– Лося с какого расстояния?

– Метров с семидесяти.

– Из чего?

– Из отцовского ружья. Тулка, шестнадцатый калибр.

Капустин молчал. Я чувствовал, что он проверяет – не детектором лжи, а чем-то более тонким. Тем чутьём, которое появляется у командира после нескольких лет службы: ощущение, когда человек говорит правду, а когда складывает слова в правильном порядке, но за ними пусто.

Я говорил правду о деревне, об отце и матери, о сестре – это было в документах, я не знал, правда ли это для того Ларина, в чьём теле сидел. Об охоте я придумывал, но придумывал связно, с деталями – шестнадцатый калибр тулки, следы кабана на мягком грунте, как читается лёжка. Всё это я знал – не из охоты, но из других источников.

– Немецкий где выучил? – спросил он наконец.

Я помолчал секунду – ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ не был заготовленным.

– В библиотеке у нас был немец. Герман Карлович, учитель – ещё с царских времён осел. Давал уроки за еду – мать ему молоко носила, он меня учил. Три года, с десяти до тринадцати.

Капустин ничего не сказал. Это была самая уязвимая часть легенды, я понимал. Деревенский мальчик, учивший немецкий у ссыльного немца в Воронежской области, – звучит экзотично, но не невозможно. В тридцатые годы по стране было рассыпано столько «бывших людей» и иностранцев, что в любой глуши мог оказаться Герман Карлович с хорошим произношением и голодным желудком.

– И что ты знаешь по-немецки? – спросил Капустин.

– Разговорный, – сказал я. – Читаю нормально. Пишу хуже.

– Разговорный – это сколько?

– Могу объясниться. Допросить кого-нибудь, если что.

Тишина.

– Ты понимал, что они говорили? В колонне – когда мы лежали в траве?

– Кое-что, – сказал я осторожно. – Один сказал другому, что дорога плохая. Второй ответил что-то про Минск.

– Про Минск что?

– Что там уже всё. Что они закончили.

Капустин посмотрел на меня в темноте. Я видел только силуэт и белые зубы – он сжал губы.

– Минск они взяли, – сказал он. Не вопрос.

– Скорее всего.

– Это три дня войны.

– Да.

Он замолчал надолго. Я не пытался его утешить – это было бы неуместно и он бы это почувствовал. Просто сидел рядом и смотрел в темноту.

– Ты не удивился, – сказал он наконец. – Утром, в вагоне. Когда загремело. Ты не удивился.

– Нет.

– Почему?

Я подумал, что ответить. Самый близкий к правде ответ: потому что я знал, что так будет. Но этого говорить было нельзя.

– Гром пришёл с запада, – сказал я. – С запада у нас – граница. Была ночь, тихо, потом сразу много орудий. Что ещё это могло быть?

– Остальные не поняли.

– Остальные не думали об этом заранее.

– А ты думал?

Я секунду помолчал.

– Я всегда думаю о том, что может пойти не так, – сказал я. – Привычка.

Капустин ничего не ответил. Мы сидели ещё с полчаса молча, потом он сказал: «Ложись, я покараулю» – и я лёг.

Но не сразу уснул.

На второй день мы вышли к хутору.

Не деревня – именно хутор: один дом, сарай, огород, колодец. Хозяин – пожилой белорус, один, жена умерла, дети уехали в город. Звали его Степан Власович, и он смотрел на нас с тем белорусским выражением лица, которое я мысленно назвал «вижу всё, говорю мало».

Капустин с ним разговаривал – сам, я не лез. Стоял в стороне и слушал.

Власович сказал, что немцы прошли вчера. Много, на машинах и мотоциклах. Не останавливались. На восток.

– До Слонима далеко? – спросил Капустин.

– Если лесом – два дня, – сказал Власович. – Если дорогой – полдня, но дорога сейчас нехорошая.

– Нехорошая – это как?

– Немцы на ней, – сказал Власович просто.

Капустин попросил хлеба – Власович дал без разговоров, большой каравай и шмат сала. Я подошёл к Капустину, пока Власович ходил в дом.

– Нужно спросить про броды, – сказал я. – Он здесь всю жизнь, знает реки.

Капустин кивнул и спросил. Власович вернулся с хлебом и рассказал про три брода на Щаре – один из них немцы не знали, потому что к нему вела заросшая просека, не отмеченная ни на каких картах. Только местные знали.

Я записал – у меня не было бумаги, запомнил.

Пока рота коротко отдыхала у хутора – сидели в саду, ели хлеб с салом, – Капустин отвёл меня в сторону.

– Ларин, – сказал он. – Мне нужно тебя кое-что спросить.

– Спрашивайте.

– Ты в своей жизни командовал людьми?

Я посмотрел на него.

– Нет, товарищ старший лейтенант. Я красноармеец первого года службы.

– Я не про документы, – сказал он. – Я про тебя.

Это был тонкий вопрос. Капустин уже понял, что легенда – легенда, но он не знал, что за ней. И он не давил, не требовал объяснений. Он просто обозначил, что видит разрыв между тем, что написано в книжке, и тем, что видит своими глазами.

Я решил дать ему ровно столько, сколько нужно.

– Официально – нет, – сказал я. – Неофициально – бывало. В литейном цеху у нас была бригада, я в ней был старшим. Не по должности – просто так вышло.

– В литейном цеху, – повторил он.

– Да.

– И там учат – как правильно лечь под бомбёжку, как перейти дорогу под немецкой колонной, как снять часового без шума?

– Нет, – сказал я. – Этому учит дед.

Капустин посмотрел на меня долго. Потом сказал:

– У тебя удивительный дед.

– Был, – сказал я. – Умер в тридцать восьмом.

Он кивнул. Больше не спрашивал – не потому что поверил, а потому что принял решение: пока не мешает и помогает – пусть будет как есть. Разбираться потом.

Умный человек.

Тайный брод Власович не соврал.

Просека заросла так, что мы с трудом продирались – ветки хлестали по лицу, под ногами корни. Но через сорок минут вышли к реке, и брод оказался именно там, где он сказал: мелкий, по колено в самом глубоком месте, дно твёрдое, течение слабое.

Переходили быстро, без шума.

На том берегу я остановился и поднял руку.

– Стоп.

Все встали. Я прислушался.

Лес. Ветер. Вода за спиной.

И – очень далеко, едва слышно – голоса. Немецкая речь, несколько человек, судя по звуку – метров двести, может триста, выше по реке.

Я обернулся к Капустину, прижал палец к губам. Он кивнул и передал сигнал назад по цепочке. Рота замерла – хорошо, молча, без толкотни.

Голоса не приближались. Немцы стояли лагерем у реки – может, ждали переправу, может, просто привал. Нам это было безразлично, пока они не шли в нашу сторону.

Я ждал три минуты. Голоса оставались на месте.

– Тихо, вглубь леса, – сказал я вполголоса Капустину. – Метров пятьсот, потом уходим на восток.

Он кивнул. Мы ушли.

Вечером второго дня я окончательно понял, что у нас проблема с боеприпасами.

Я знал это с самого начала – два патрона на брата это катастрофически мало, – но теперь стало ясно, что даже те, что есть, распределены неравномерно. У троих – по одному патрону. Один боец – Харченко, грузный дядька лет тридцати пяти – признался, что потерял магазин при переходе реки: выскользнул, упал в воду.

Я не стал его ругать. Случается. Но проблему это не отменяло.

Немецкий MP-38 у меня – тридцать два патрона в магазине, запасного нет. Немецкий пистолет у меня же – восемь патронов. Это весь мой боезапас.

Я сидел у вечернего костерка – маленького, в яме, чтобы не давал света над деревьями – и смотрел в огонь. Рядом сел Капустин.

– О чём думаешь? – спросил он.

– О патронах, – сказал я.

– И я о патронах.

– Нужно пополнить.

– Взять негде.

– Взять есть где, – сказал я. – Вопрос в цене.

Он посмотрел на меня.

– Объясни.

Я объяснил. Немецкие колонны идут по дорогам – это мы уже видели. У дороги колонна уязвима в точках замедления: повороты, мосты, спуски. Небольшой разъезд – мотоцикл с коляской, пара человек – можно взять неожиданно, тихо, если позиция выбрана правильно. Трофеи: оружие, патроны, еда, карты.

– Нас тридцать четыре человека, – сказал Капустин. – Мы не разведчики.

– Нам не нужно быть разведчиками, – сказал я. – Нам нужно взять один мотоцикл. Два человека, максимум три. Остальные уходят вперёд и ждут в условленном месте.

– Два человека против двух немцев с пулемётом.

– Один человек. Я.

Капустин смотрел на меня. Долго. Огонь в яме чуть потрескивал.

– Ты уже одного взял у реки, – сказал он наконец.

– Да.

– Тот был один и без пулемёта.

– Этих будет двое и с пулемётом, – согласился я. – Поэтому нужна позиция на повороте. Первый выстрел – по мотоциклисту. Второй – по пулемётчику. Если успею.

– А если нет?

– Тогда убегаю. У меня ноги молодые.

Капустин не улыбнулся. Я и не ожидал – это была не шутка, просто констатация.

– Нет, – сказал он.

– Товарищ старший лейтенант—

– Нет, Ларин. Не потому что мне жалко тебя потерять. Потому что у нас нет запасных дорог на восток, и если ты убит, мы идём вслепую.

Я понял, что он имеет в виду – не меня конкретно, а функцию. Навигатора. Переводчика. Того, кто принимает тактические решения быстро и правильно.

– Тогда со мной Огурцов, – сказал я. – Он не паникует.

Капустин думал минуту.

– Завтра, – сказал он. – Посмотрим на дорогу сначала. Потом решим.

Это было согласие, просто осторожное. Я принял.

Огурцов отреагировал просто.

Я нашёл его у костра – он чинил портянку при свете огня, лицо сосредоточенное, как у человека, занятого важным делом.

– Семён, – сказал я. – Завтра пойдёшь со мной.

– Куда? – спросил он, не поднимая головы.

– На дорогу. Возьмём немецкий мотоцикл.

Он поднял голову. Посмотрел на меня секунду.

– Убивать будем?

– Скорее всего.

– Ладно, – сказал он. И снова опустил голову к портянке.

Вот так. Никакого героизма, никакого страха, никаких лишних вопросов. Просто – ладно. Сказали, значит надо. Огурцов был хорошим солдатом в самом базовом смысле: он выполнял то, что нужно, и не тратил силы на то, что не нужно.

– Одно условие, – сказал я.

– Какое?

– Стреляешь только по моей команде. Раньше – нет. Позже – нет. Только по команде.

Он подумал.

– А если ты не успеешь скомандовать?

– Тогда сам смотришь. Но сначала жди команды.

– Хорошо, – сказал он. – Договорились.

Я пошёл было, но он снова поднял голову.

– Ларин.

– Что?

– Ты зачем в армию пошёл?

Странный вопрос для третьего дня войны.

– Призвали, – сказал я.

– Нет, я не про то, – сказал он. – Ты – вот такой. Ты мог бы, наверное, в тылу сидеть. Голова работает – нашёл бы место.

Я смотрел на него. Простое лицо, честные глаза. Он не хитрил – просто думал вслух, как думают люди, которые не привыкли скрывать мысли.

– Затем и пошёл, – сказал я. – Что есть для чего.

Он немного подумал.

– Понятно, – сказал он. И снова занялся портянкой.

Я лёг на еловые ветки, закрыл глаза. Прокручивал завтрашнее: дорога, поворот, позиция, сектора обстрела, отход. Тело молодое, реакция хорошая. Огурцов надёжный. Задача выполнимая.

Где-то далеко, на западе, снова гремело. Уже привычно – как гроза, которая не уходит, просто отодвигается за горизонт.

Я думал о Капустине. О том, как он брился у берёзы – аккуратно, методично, зеркальце прислонено к стволу. О том, как он слушал: не перебивал, не спорил, задавал точные вопросы. О том, как кивал, когда принимал чужой аргумент, – без театра, просто кивал и всё.

Хороший человек. Интересно, выживет ли.

Я поймал себя на этой мысли и слегка оторопел. Не от цинизма – я знал, что не циничный. А от того, что поставил вопрос так спокойно. Выживет ли. Как будто прикидывал погоду.

Вот что делает с человеком знание будущего. Начинаешь смотреть на людей и думать: ты доживёшь до сорок пятого, а ты – нет, а ты – может быть. И ничего не можешь поделать с этим знанием. Просто носишь его внутри, как камень в кармане.

Петров Коля уснул раньше всех. Свернулся у корня, дышит ровно. Восемнадцать лет. Ухо уже почти не беспокоит.

Выживет, решил я. Постараюсь.

Закрыл глаза.

Завтра – дорога, поворот, мотоцикл.

Начинается.