Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 44 страниц)

Глава 20

Январь шёл медленно.

Это была та особенность тыла, которой я не помнил по той жизни, потому что в той жизни я в тылу не сидел. Время на фронте идёт быстро – потому что каждый день требует решений, и решения наполняют его до краёв. Время в тылу идёт медленно – потому что решения те же, а пространства между ними больше.

Я работал.

Каждый день – расписание. Утром Шмыгалёв, пятиминутка. Потом – попеременно полки: Корнилов, Безуглов, Гаранин. С каждым – по плану, индивидуально. С Корниловым – обсуждение и взаимные наблюдения, почти на равных. С Безугловым – язык: я давал ему слова для того, что он уже умел делать. С Гараниным – медленнее всего, через тщательную проверку каждой моей фразы. К концу второй недели Гаранин начал кивать чаще. К концу третьей – задавать вопросы. Это была хорошая динамика.

Дёмин шёл параллельно – со своими ротными. Воротынцев после демонстрационного занятия стал работать иначе: медленнее, но точнее. Тарасов и Кулик – как всегда, но Дёмин с ними тоже что‑то менял, потому что теперь он был комбат, а не равный. Это были другие отношения, и они оба – Дёмин и Тарасов с Куликом – учились их вести.

Я смотрел со стороны. Не вмешивался. Дёмин справлялся.

К пятнадцатому января у меня сложилось ощущение системы. Не «работает» – а именно «сложилось ощущение». Это разное. Работает – это когда ты видишь результат на каждом конкретном бойце. Сложилось – это когда ты видишь форму целого, и форма правильная.

Я написал об этом Малинину – в очередном письме, которое теперь шло параллельно копии Стороженко, как обещал Шмыгалёву. Письмо было короткое: дивизия в форме, метод усвоен по полкам неравномерно, через месяц вся дивизия будет готова к нештатным задачам. К нештатным – а не «к боевым». Это была разница, которую я хотел, чтобы Малинин услышал. Готовность к бою – это одно. Готовность мыслить самостоятельно в нештатной ситуации – другое. Второе – выше.

Малинин ответил через неделю. Тоже коротко.

«Получил. Содержание принял. Через две недели в дивизию приедет проверочная комиссия. Состав – стандартный. Прошу не делать ничего особенного. Покажите, как живёте.»

Я перечитал дважды.

«Прошу не делать ничего особенного» – это было не указание, а предупреждение. Малинин знал, что я могу подготовиться к комиссии так, что всё будет идеально. Знал – и просил не делать. Хотел увидеть нас как мы есть.

Это было правильно. Я тоже хотел, чтобы посмотрели как мы есть. Иначе – что показывать.

Огурцов заболел двадцатого января.

Я понял это утром: он не вышел на крыльцо к обычной папиросе. Огурцов всегда вставал раньше меня, всегда курил до завтрака – это было его утренним ритуалом, незыблемым с июня сорок первого. В Бекетовке он соблюдал его с особой тщательностью, потому что Бекетовка была первое место, где он мог курить на крыльце спокойно, без обстрела.

Не вышел.

Я зашёл в подвал. Огурцов лежал на нарах, в шинели, с лицом, на котором было написано – болеет. Лоб горячий, я потрогал. Глаза мутные. Дышал тяжело.

– Сёма.

– Ага.

– Долго?

– С ночи.

– Что с тобой?

– Простудился.

– Сильно?

– Не знаю. Голова болит. Грудь болит.

Я смотрел на него. Кашель – был, я слышал ещё накануне, он кашлял ночью. Я не обратил внимания. Огурцов кашлял всегда, как любой курильщик в условиях войны.

Это, видимо, было не «как всегда».

– Дёмин, – сказал я. – Где врач?

Дёмин уже был рядом – заметил, что я не вышел из подвала вовремя.

– У дивизии санчасть, в школе напротив. Военврач – третьего ранга, фамилию не помню.

– Веди.

Дёмин ушёл. Огурцов смотрел на меня – мутными глазами.

– Сёма.

– Да.

– Не вставай.

– Я и не встаю.

– Хорошо.

Дёмин вернулся через десять минут с врачом. Военврач третьего ранга оказался женщиной – лет сорока, седоватой, с быстрыми руками. Не из тех, кто долго смотрит. Она вошла, села рядом с Огурцовым, послушала его без всяких слов, потрогала лоб, посмотрела язык, пощупала за ушами и под подбородком.

– Воспаление лёгких, – сказала. – Скорее всего, начало. Пока не пневмония, но идёт туда.

– Что делать? – спросил я.

– В санчасть, – сказала она. – У меня там тепло. Сульфидин дать. Постельный режим. Если повезёт – через пять дней встанет. Если не повезёт – десять.

– А если не повезёт совсем?

Она посмотрела на меня. Спокойно, без ложного утешения.

– Тогда – две недели. И не факт, что встанет вообще.

Я кивнул.

– Забирайте.

Она кивнула санитарам – двоим парням, которые уже стояли за её спиной с носилками. Огурцов попытался встать сам – Дёмин остановил.

– Лежи.

– Сам пойду.

– Лежи, Сёма, – сказал я. – Это приказ.

Он посмотрел на меня. Подумал. Лёг обратно.

– Приказ, – пробормотал он. – Так бы сразу.

Его положили на носилки, накрыли одеялом. Понесли. У выхода из подвала он чуть приподнял голову.

– Серёж.

– Да.

– Кисет в шинели. Если что – забери.

– Не «если что», Сёма. Просто забери, и всё.

– Тогда забери.

Я взял кисет. Он лёг.

Они вынесли его.

Я остался стоять у нар. Дёмин – рядом, молчал. Я смотрел на пустую нару, на смятое сено в изголовье, и думал – впервые за полтора года Огурцова не было рядом. Не «на минуту вышел», не «спит на другом конце». Не было.

Это было неожиданно тяжело.

– Капитан, – сказал Дёмин тихо.

– Да.

– Он крепкий. Вытянет.

– Знаю.

– Он не из тех, кто болеет долго.

– Знаю.

Дёмин не уходил. Стоял рядом – молча. Это было то, что он всегда делал в важные минуты: просто был рядом, не вмешиваясь. У него это получалось так же, как у Огурцова. Может, он и научился у Огурцова. Может, это было общее у всех правильных людей.

– Дёмин.

– Да.

– Иди работай.

– Хорошо.

Он ушёл.

Я ещё постоял. Потом – пошёл умываться. Завтрак – Шмыгалёв – полки. Расписание держало. Расписание было то, что не давало стоять у пустой нары.

Это было его второе назначение – не только организовывать день, но и держать человека, когда человеку плохо.

Шмыгалёв заметил.

Я пришёл к нему в восемь, как всегда. Доложил по форме – не короче и не длиннее обычного. Всё было как всегда. Шмыгалёв слушал, кивал, делал пометки.

В конце сказал:

– Капитан.

– Да.

– Что с вами сегодня?

Я смотрел на него.

– Ничего, товарищ генерал.

– Видно, что что‑то.

Я подумал. Решил – сказать.

– Огурцов в санчасти. Воспаление лёгких.

Шмыгалёв кивнул. Не удивился.

– Когда?

– Утром забрали.

– Это ваш ефрейтор?

– Старшина с прошлой недели. Дёмин подписал.

– Старшина с июня сорок первого.

– Так точно.

Шмыгалёв помолчал.

– Я не знаю его лично, – сказал он. – Но знаю про него. Через Корнилова. И через ваши же письма – вы упоминали несколько раз.

– Да.

– Скажу одну вещь.

– Слушаю.

– Я посмотрю, чтоб у нашего военврача был сульфидин в полном объёме. Не половинной нормой.

Я смотрел на него.

– Спасибо, товарищ генерал.

– Не за что. – Он сделал ещё одну пометку в своём блокноте. – Свободны.

Я вышел.

В коридоре подумал: Шмыгалёв тоже узел. Не штатный, не оперативный – личный. Я не просил его про сульфидин. Он сам решил, без моей просьбы. Это было – ровно то, что он сам делал внутри своей работы: находил место, где можно помочь, и помогал тихо.

Это был ещё один человек, у которого я учился, не подозревая, что учусь.

Без Огурцова было – странно.

Не «плохо» – он же не умер, и не уехал на фронт, он лежал в санчасти в ста метрах. Я навещал каждый вечер. Военврач – Татьяна Андреевна, я к третьему дню узнал имя – пускала меня без вопросов. Огурцов лежал в маленькой комнате на двоих. Сосед – артиллерист с осколочным, тоже из дивизии. Они не разговаривали много, но Огурцов говорил мне, что артиллерист «нормальный, не зря смотрит». Это было его высшей оценкой соседа.

Огурцову было тяжело первые три дня. Температура держалась под сорок, дышал он коротко, кашлял глубоко. Татьяна Андреевна каждый раз, когда я заходил, говорила одно и то же: «обычное течение, не пугайтесь». Я не пугался – но видел, что Огурцов, который никогда не выглядел уязвимым, выглядит уязвимым. Это было непривычно.

На четвёртый день температура спала.

Огурцов посмотрел на меня осмысленнее.

– Серёж.

– Да.

– Я тебе мешаю.

– Чем?

– Ты ходишь сюда. Время теряешь.

– Не теряю.

– Теряешь. У тебя расписание.

– Расписание гнётся.

– Не должно гнуться.

– Должно, – сказал я. – Иначе оно не расписание, а тюрьма.

Огурцов смотрел.

– Ты это сейчас придумал?

– Только что.

– Запиши.

– Не буду.

– Почему?

– Потому что записываются вещи, которые не помнишь. А это – помню.

Он кивнул. Даже улыбнулся – слабо.

– Хорошее объяснение.

– Спасибо.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Без меня – справляешься?

Я посмотрел на него.

– Справляюсь.

– Точно?

– Точно. Но – хуже, чем с тобой.

– Чем именно хуже?

Я думал.

– Не замечаю мелочей. Ты замечал, я отвлекался. Без тебя – мелочи проходят мимо.

– Какие мелочи?

– Какие у Воротынцева сегодня лицо. Какой у Дёмина голос. Какой ветер на улице.

– Ветер?

– Ты всегда говорил про погоду первым. Без тебя я не замечаю погоду.

Огурцов смотрел.

– Это плохо.

– Это поправимо.

– Поправимо – когда я выйду?

– Поправимо – когда я начну сам замечать.

Он подумал.

– Тогда замечай. Я и без больницы не вечный.

Я молчал.

– Сёма.

– Что.

– Ты что‑то знаешь про себя?

– Не знаю. Просто – старею. И война старит. И простуда сейчас взяла за грудь – раньше не брала так. Это значит, что я не вечный.

– Никто не вечный.

– Да. Но раньше я думал, что я. Сейчас – думаю по‑другому.

Я смотрел на него. Огурцов лежал на больничной койке, бледный, со впалыми щеками. Это было лицо человека, который только что переболел тяжело и впервые понял, что бывает по‑настоящему тяжело – не на войне, а просто так. И что война – это одно, а смерть от обычной простуды – другое, и она к тебе тоже подкрадывается, не спрашивая.

– Сёма.

– Да.

– Я заметил.

– Что?

– Что ты не вечный. Ещё под Ржевом думал. Просто – отгонял.

– Зачем отгонял?

– Чтобы не привыкать к тому, что ты можешь исчезнуть. Я живу так: пока человек рядом – он есть. Когда нет – нет. Не привыкаю заранее.

Огурцов смотрел.

– Это у тебя метод?

– Это у меня сохранение себя.

– Не лучший метод.

– Знаю. Но другого не нашёл.

Он подумал.

– Серёж. Ты не привыкай к моему отсутствию. Я ещё долго буду.

– Точно?

– У меня корова, – сказал он. – Я обещал. Я обещание держу.

– Хорошо.

– А ты – обещание держи насчёт меня. Что довезёшь.

– Держу.

Он кивнул. Закрыл глаза.

– Пойду, – сказал я.

– Иди. Завтра приходи.

– Приду.

Я вышел в коридор. В коридоре санчасти пахло хлоркой и эфиром. Татьяна Андреевна сидела за столиком в конце коридора, что‑то писала.

Я подошёл.

– Татьяна Андреевна.

– Да.

– Как он на самом деле?

– Лучше, – сказала она. – Лекарство хорошее. – Посмотрела на меня. – Спасибо вашему генералу.

– Знали?

– Сама достала бы – но получила без проблем. Это редкость.

– Не за что.

– Капитан.

– Да.

– Ваш старшина – крепкий. Но это была почти настоящая пневмония. Если бы вы не привели его сразу – могло бы быть иначе.

Я молчал.

– Я говорю это, чтобы вы знали: иногда мелочи решают. Вы заметили вовремя.

– Не я заметил. Он не вышел утром на крыльцо.

– Это всё равно вы. Заметить, что человек не вышел утром, – это не «не вы».

Я кивнул.

– Спасибо, Татьяна Андреевна.

– Не за что.

Гаранин принял меня в третий раз двадцать второго января.

Третий раз – это означало, что мы перешли границу. До второго раза каждое посещение было формальным: я приходил, мы говорили о тактике, он кивал, не возражал, но и не открывался. На третий раз он встретил меня иначе. Не у себя в штабной избе – на улице, у крыльца. Стоял с папироской, ждал.

– Капитан.

– Полковник.

– Зайдём ко мне.

Зашли. Изба была командирская, как у Корнилова, но без самовара и без чая. На столе – карта своего полка, исписанная мелкими пометками. Это была первая разница: Корнилов держал карту чистой и работал с ней в голове, Гаранин – расписывал каждую деталь.

– Садитесь.

Я сел.

– Капитан, – сказал Гаранин. – Я вам кое‑что скажу.

– Слушаю.

– Я первые две встречи с вами слушал и кивал.

– Я заметил.

– Сегодня – не буду.

Я смотрел на него.

– Хорошо.

– Не торопитесь говорить «хорошо». Я не уверен, что вам понравится.

– Тогда скажите как есть. Я слушаю.

Гаранин помолчал. Постучал пальцами по краю стола – нервный жест человека, который собирается с мыслями.

– Метод ваш – мне не подходит.

– В чём именно?

– Во всём. Я командир молодой. У меня полк, в котором две трети – необстрелянные. Если я начну учить их «думать с позиции противника» – они перестанут думать вообще. Они и так пока не уверены, в каком конце ствола вылетает пуля. Им нужна не философия, им нужна школа: куда смотреть, куда стрелять, куда бежать.

Я слушал.

– Я вам скажу больше, – продолжил Гаранин. – Я вижу, что у Корнилова работает. И у Безуглова работает. Но у них – другие люди. Корнилов – старый кадровый, у него и сержанты с двадцатых годов. Безуглов – финская, опытный. У меня – молодые, и я сам молодой. Ваша схема для нас – слишком тонкая. Нам нужно толстое.

– Что вы называете «толстым»?

– Простые правила. Не «думать с позиции противника», а «при таком сигнале делай вот это». Готовые действия. Мысль – потом, когда выживут.

Я думал.

Гаранин говорил то, что думал, – это уже было прорывом. До этого он либо кивал, либо отмалчивался. Сейчас – спорил по делу. И спор был не пустой: в нём была правда. Молодой полк, молодой командир, метод требует подготовленности, которой у них нет.

– Полковник.

– Да.

– Вы правы.

Он посмотрел на меня. Не ожидал.

– Что?

– Вы правы. Метод в полной форме у вас не пойдёт. Не сейчас.

– А когда?

– Когда у вас бойцы перестанут бояться выстрела. Это – три месяца, если повезёт. Без везения – полгода.

– У меня нет полгода. У меня есть месяц.

– Знаю. Поэтому – не полная форма. Усечённая.

– Это что?

Я думал. Это был хороший вопрос. Я никогда не разбирал метод на «полную» и «усечённую» формы. Сейчас – пришлось. И я понял, что разбирать – это и было то, чего я раньше не делал.

– Полковник, – сказал я. – Дайте мне час. Потом вернусь.

– Куда уйдёте?

– К Дёмину. Подумаем вместе.

– Хорошо.

Я вышел.

Дёмина нашёл у овражка – он гонял там пулемётный расчёт по новой схеме. Увидел меня, дал команду «продолжай» сержанту, отошёл.

– Что?

Я рассказал.

Дёмин слушал – не торопил. Когда я закончил, он подумал минуту.

– Гаранин прав, – сказал он. – Я и сам думал об этом, не говорил.

– Почему не говорил?

– Не моё было. Ты с ним работал. Я не лез.

– Лезь следующий раз.

– Хорошо.

– Что предложишь?

Дёмин думал.

– Раздели метод, – сказал он. – На две части. Одна – для тех, кто умеет думать. Они получают полный метод. Вторая – для тех, кто пока не умеет. Они получают правила.

– Правила?

– Готовые действия для типовых ситуаций. «Если видишь огневую точку – обходи слева». «Если сосед справа открыл огонь – не вступай раньше, отрабатывай свой сектор». Это правила. Они – частный случай метода. Но не требуют, чтобы боец думал. Боец просто следует.

– Это сужает свободу.

– Сужает. Но даёт выживаемость.

Я думал.

– А когда они выживут – учим думать.

– Точно. Не наоборот.

– Это эволюция.

– Это эволюция.

Я кивнул. Дёмин снова попадал в самое существо. Он видел структуру, которую я в спешке проскочил.

– Спасибо.

– Не за что.

Я вернулся к Гаранину.

– Полковник.

– Да.

– Дёмин предложил.

– Слушаю.

Я объяснил. Гаранин слушал внимательно – не как раньше, кивая для вежливости. Слушал так, как слушают, когда понимают, что им предлагают то, что нужно.

– То есть мне – правила, – сказал он.

– Вам – правила сейчас. Через три месяца – постепенный переход к методу. Тех, кто покажет себя в первых боях, – на полный метод. Остальных – пока на правилах.

– Это тяжело – следить, кто на каком этапе.

– Это работа командира роты, не ваша. Ваша – задавать схему. Я могу написать первый набор правил. Двадцать‑тридцать пунктов. Конкретные ситуации, конкретные действия.

– Когда?

– Через три дня.

– Хорошо.

Гаранин подумал.

– Капитан.

– Да.

– Я ожидал, что вы будете настаивать на полной форме.

– Зачем?

– Потому что метод – ваш. Обычно автор настаивает.

– Метод – не мой, – сказал я. – Метод – общий. Я просто говорю его словами. Если для вашего полка нужны другие слова – я нахожу другие слова. Это не отступление, это адаптация.

Гаранин смотрел.

– Это правильно.

– Это работа.

– Спасибо.

– Не за что.

Я вышел.

На улице – мороз, ясно, солнце низкое. Я шёл к школе и думал: Гаранин вошёл в схему другим путём, чем Корнилов и Безуглов. Через спор, через сопротивление, через прямое «не подходит». И именно потому, что он спорил, он принял глубже, чем те, кто сразу согласился. Те, кто соглашается без спора, потом тоже не спорят, когда метод не работает. А те, кто спорил, – спорят и со своими подчинёнными, когда что‑то идёт не так. Это лучше для дела.

Я мысленно поблагодарил Гаранина – не его лично, а его сопротивление. Оно меня заставило разобрать метод на части. Это была работа, которую я давно должен был сделать и не делал.

Иногда ученики учат больше, чем учителя.

Двадцать пятого января приехала комиссия.

Я знал заранее – Малинин предупредил. Знал состав в общих чертах: проверочная группа Генштаба, не оперативная, инспекторская. Стандартный набор: полковник‑куратор, два майора‑помощника, военный аналитик. Цель – посмотреть, как идёт формирование дивизии, и одновременно – оценить новую штатную единицу инструктора в действии.

Малинин сказал: «не делайте ничего особенного». Я не делал. Мы провели с Дёминым обычное занятие в утром, потом я обошёл два полка по обычному графику. Шмыгалёв принимал комиссию сам, и от меня в первый день никто ничего не требовал.

Вечером первого дня меня вызвали в штаб дивизии.

В большой комнате, где раньше была учительская, сидели четверо – кроме Шмыгалёва и Шукшина, которые стояли в стороне. Полковник‑куратор оказался средних лет, с усталым лицом штабного офицера, который много лет ездит по дивизиям и ничему не удивляется. Двое майоров – один молодой, второй постарше, оба с папками. Аналитик – седой человек в форме без знаков различия, в очках. Этого я в глаза не видел никогда, но почему‑то подумал, что Серебров – точно такого же типа.

– Капитан Ларин, – сказал полковник. – Меня зовут Звягинцев.

– Так точно.

– Садитесь.

Я сел.

– Мы здесь с проверкой формирования. У нас есть несколько вопросов, которые касаются именно вашей штатной единицы.

– Слушаю.

– Первый вопрос – формальный. Штатное расписание капитана‑инструктора было утверждено приказом от семнадцатого декабря сорок второго года. Исполнение – с двадцать восьмого декабря. На сегодняшний день – двадцать восемь дней работы. Какие конкретные результаты?

Я смотрел на Звягинцева. Он не был враждебен – просто отрабатывал форму. У него был чек‑лист, и он по нему шёл.

– Первое. Все три полка дивизии перешли на единый понятийный язык в обучении тактике. Командиры полков владеют методом узловой обороны и штурмовых групп, в полной форме у Корнилова, в рабочей у Безуглова, в осваиваемой у Гаранина.

– Корнилов – это первый полк?

– Так точно.

– Безуглов – второй?

– Так точно.

– Гаранин – третий?

– Так точно.

Звягинцев пометил.

– Второе.

– Второе. Одна из рот третьего полка – старшего лейтенанта Воротынцева – прошла полное переобучение по схеме узловой обороны. Демонстрационное занятие тридцать первого декабря показало работоспособность метода в условиях имитации боевых действий.

– Имитация – это не бой.

– Это так. Но имитация по «настоящему маршу» – без подыгрывания со стороны условного противника – даёт более точную картину, чем парадное упражнение. Я это специально оговорил с командиром полка Корниловым.

– Корнилов согласовал?

– Согласовал.

Звягинцев пометил снова.

– Третье.

– Третье. Образцовый батальон – батальон майора Дёмина – функционирует как обучающее ядро. На нём проводятся демонстрационные занятия для командиров других подразделений дивизии. К двадцатому января демонстрации прошли восемь рот из двадцати семи.

– Это ваш батальон или Шмыгалёва?

– Это батальон майора Дёмина, временно прикомандированный к дивизии генерала Шмыгалёва. По договорённости – насовсем, если решение будет принято наверху.

– Решение принято, – сказал Звягинцев. – С первого февраля батальон Дёмина переводится в состав сто двадцатой дивизии официально. Соответствующий приказ – у Шмыгалёва.

Я смотрел на Шмыгалёва. Он чуть кивнул – да, так.

– Принято, – сказал я.

Звягинцев перешёл к следующему пункту.

– Капитан. Теперь – содержательно. Опишите своими словами метод, который вы преподаёте.

Я думал секунду. Это был тот самый момент, когда не нужно было торопиться. Аналитик в очках смотрел на меня внимательно.

– Метод сводится к одному принципу: командир принимает решения с позиции противника, а не с позиции своих сил. Это меняет геометрию задач: сильные стороны своих позиций перестают быть точкой опоры, точкой опоры становятся слабые стороны позиций противника. Дальше – техника: узловая оборона как пространственная схема, штурмовые группы как временна́я схема, разведка боем как информационная схема. Все три – частные случаи общего принципа.

Молчание.

Аналитик в очках – впервые за разговор – заговорил.

– Капитан. Это вы сами сформулировали?

– Сейчас – да.

– А раньше?

– Раньше формулировал по частям. Сейчас впервые сказал в одной фразе.

– Можете повторить?

Я повторил. Слово в слово.

Аналитик кивнул. Записал – не быстро, аккуратно. Потом снял очки, протёр их платком, надел снова.

– Капитан. Я хочу сказать одну вещь – для протокола.

– Слушаю.

– Эта формулировка – лучше, чем то, что я читал в ваших документах. Вы выросли с лета.

Я не знал, что отвечать.

Звягинцев посмотрел на аналитика.

– Сергеев.

– Да, товарищ полковник.

– Это для протокола или для записи?

– Для записи, – сказал аналитик. – В протокол – оценочные суждения не идут, я знаю.

– Тогда дальше.

Звягинцев вернулся к своему чек‑листу.

– Капитан. Последний вопрос. Через сколько времени дивизия будет готова к реальной боевой работе по новому методу?

Я думал.

– Гарантированно – через шесть недель. Оптимистично – через четыре.

– Это с учётом того, что один из полков отстаёт?

– С учётом.

– Если отстающий полк выбыть – оставшиеся два?

– Готовы через две недели.

Звягинцев пометил.

– Спасибо, капитан. Свободны.

Я встал. Кивнул каждому. Вышел.

В коридоре подождал – ждал, что меня позовут обратно. Не позвали. Зашёл в подвал. Дёмин был там – сидел над картой.

– Как? – спросил он.

– Нормально.

– Аналитик – там был?

– Был.

– Как он смотрел?

– Внимательно.

Дёмин кивнул. Помолчал.

– Капитан.

– Да.

– Аналитик – это и есть Москва.

– Знаю.

– Не Малинин.

– Не Малинин.

– Кто‑то ещё.

– Видимо, да.

Дёмин думал.

– Это хорошо или плохо?

Я смотрел на него.

– Это просто факт.

– Факт – это всегда хорошо или плохо. Просто фактов не бывает.

– Бывает, – сказал я. – Когда не знаешь, к чему он приведёт. Тогда – просто факт. Хорошим или плохим он становится потом.

Дёмин кивнул.

– Логично.

– Я логичный, – сказал я.

– Не только ты, – сказал Дёмин. – Огурцов тоже.

– Огурцов это придумал.

– Огурцов многое придумал.

Я кивнул. Сел рядом с ним у карты. Карта была – зимняя обстановка, по последним сводкам. Котёл в Сталинграде сжимался – окончательная ликвидация шла к концу. Где‑то там был Петров, в той самой соседней роте, в которую он вернулся утром двадцать шестого декабря. Я не получал от него вестей с тех пор. Не из‑за равнодушия – просто связь между прикомандированным капитаном‑инструктором в Бекетовке и старшим лейтенантом в Сталинграде через стандартные каналы шла бы две недели.

Я надеялся, что он жив.

– Дёмин, – сказал я.

– Да.

– Как думаешь – где сейчас Колька?

– В Сталинграде.

– Жив?

– Если бы погиб – мы бы узнали через Шмыгалёва. У него связь со штабами армии.

– Это утешает.

– Это правда.

Я кивнул. Иногда правда утешает больше, чем утешение.

Дёмин снова склонился над картой.

– Сорок третий, – сказал он.

– Сорок третий.

– Шмыгалёв сказал – с первого февраля мы в составе.

– Сказал.

– Это значит – скоро поедем.

– Скоро.

– Куда – пока не знаешь?

Я знал. Реальная история – Воронежский фронт, потом Курск. Но это знание я не должен был говорить.

– Куда пошлют, – сказал я.

– Это не ответ.

– Это лучший ответ, который я могу дать.

Дёмин кивнул. Понял.

Огурцов вышел из санчасти двадцать восьмого января.

Худой, но на ногах. Сначала – медленно, потом – увереннее. К концу дня уже курил на крыльце, как раньше. Татьяна Андреевна сказала: «ещё неделю не перенапрягаться, потом – как обычно».

Огурцов сел рядом со мной на крыльцо. Закурил.

– Холодно.

– Холодно.

– Я отвык.

– Привыкнешь.

– Привыкну.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Что было?

– Комиссия.

– Расскажи.

Я рассказал. Огурцов слушал, не перебивал. Когда я закончил, он спросил:

– Этот аналитик – Сергеев – какой?

– Седой, в очках, без знаков различия.

– Тихие глаза?

– Не знаю. Я не разглядывал.

– В следующий раз разгляди.

– Если будет следующий раз.

– Будет, – сказал Огурцов. – Они начали приезжать. Они теперь будут приезжать.

– Откуда знаешь?

– Логично. Ты теперь штатная единица, а не редкость. Штатные единицы – проверяются регулярно.

Я смотрел на него.

– Сёма.

– Да.

– Ты лежал в санчасти десять дней. Когда успел продумать?

– В санчасти и продумал. Лежишь – голова работает. Это даже полезно.

– Что ещё продумал?

Он подумал.

– Что метод твой – теперь не твой. Стало – общим. Это значит, что тебя – поднимут.

– Куда?

– Не знаю. Выше. Малинин, Москва. – Помолчал. – Если позовут – поеду с тобой.

– Я знаю.

– Корнилов сказал не идти одному. Я слышал.

– Когда слышал?

– Когда ты пришёл от него тридцать первого. Ты Дёмину говорил. Я лежал на нарах, не спал.

– Не спал?

– Не очень.

Я смотрел на него. В Бекетовке у Огурцова, оказывается, были свои источники информации – собственные уши на нарах в подвале школы. Я не удивлялся. Огурцов был тихим источником, который просто всегда был рядом.

– Сёма.

– Да.

– Корова дождётся.

– Дождётся, – подтвердил он. – Я ей в санчасти приснился. Стоит, ждёт.

– Ты шутишь.

– Не шучу. Снилась корова. Стояла посреди двора. Серьёзная, хвостом помахивала. Хороший сон.

Я думал – это был первый раз, когда Огурцов рассказал мне сон. За полтора года – первый раз. Видимо, болезнь его слегка размягчила.

Я не комментировал. Это было его, его сон, его корова. Не нужно было разбавлять.

Мы докурили. Огурцов потёр озябшие руки, встал.

– Пойду.

– Иди.

Он зашёл в школу.

Я остался на крыльце ещё немного.

Думал – комиссия уехала, дивизия в составе, метод вырос за месяц до того, что не я его теперь несу. Огурцов поднялся. Малинин молчит, но это спокойное молчание – он ждёт, когда мы начнём двигаться. Шмыгалёв ждёт приказа на выдвижение – со дня на день.

Сорок третий год набирал скорость.

Я достал тетрадь – посмотрел. Сорок одно имя. Не прибавилось ни одного за месяц. Это был непривычный месяц – первый месяц без новых имён с июня сорок первого. Я не знал, как к этому относиться. С одной стороны – хорошо, никто не погиб. С другой – это значит, что мы пока не работали. Работа возвращала имена.

Скоро – вернёт.

Я закрыл тетрадь.

Пошёл к Дёмину – обсуждать готовность батальона к маршу.

Десять с половиной месяцев.

Хватит.