Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 44 страниц)

Глава 9

Политрук появился на девятый день.

Мы его не ждали – он просто вышел из леса с востока, один, в форме, с пистолетом на боку и планшетом через плечо. Часовой – Боков – его остановил, позвал Капустина. Я был рядом, слышал.

– Политрук Зуев, – сказал он. – Третий батальон, сто двенадцатый стрелковый полк. Ищу штаб полка.

– Штаба нет, – сказал Капустин.

– Как нет?

– Так. Рассеян. Мы сами ищем своих уже девять дней.

Зуев смотрел на Капустина, потом на меня, потом на лагерь за нашими спинами. Смотрел долго – с тем выражением, с которым люди смотрят на то, что не укладывается в ожидаемую картину.

– Сколько человек? – спросил он.

– Сорок восемь, – сказал Капустин.

– Командование?

– Я, – сказал Капустин.

– Партийная работа?

– Её нет, – сказал Капустин ровно. – Политрука у нас не было.

Зуев выпрямился. Это был молодой человек – лет двадцати четырёх, не больше. Среднего роста, правильное лицо, тёмные волосы, аккуратно причёсанные даже после того, как он шёл лесом неизвестно сколько. В глазах – что-то горящее, то, что я мысленно назвал огнём убеждённости. Не фанатизм – просто очень крепкая вера в то, во что верит. Такие люди бывают опасны, когда их вера сталкивается с реальностью.

Но они же бывают очень нужны – когда реальность совпадает с верой. Тогда это сила, а не слабость.

– Теперь политрук есть, – сказал он.

За ужином – мы ели трофейные консервы, разогретые на небольшом огне, – Зуев сидел рядом с Капустиным и задавал вопросы. Методично, по списку – чувствовалось, что список у него в голове готовый. Боевой состав, вооружение, дисциплина, политико-моральное состояние личного состава.

Капустин отвечал коротко.

Я ел и слушал, не вмешиваясь.

На вопрос о политико-моральном состоянии Капустин сказал: «Нормальное. Люди воюют.» Зуев записал что-то в блокнот.

Потом он спросил:

– Кто командует разведкой?

– Ефрейтор Ларин, – сказал Капустин и кивнул в мою сторону.

Зуев повернулся ко мне. Посмотрел – изучающе, как смотрят люди, которые профессионально оценивают других людей.

– Ларин? – сказал он.

– Да.

– Ефрейтор?

– Так точно.

– Давно служите?

– С апреля, – сказал я.

– Образование?

– Семь классов.

Он смотрел на меня ещё секунду.

– И вы командуете разведкой?

– Пока – да.

– На каком основании?

Это был не враждебный вопрос – просто вопрос человека, который привык к структуре и в её отсутствие испытывает дискомфорт. Я понимал это.

– На основании того, что умею это делать, – сказал я.

– Умение должно быть подтверждено документально, – сказал Зуев.

– В документах Ларина написано то, что он сделал, – сказал Капустин спокойно. – Это лучше любой справки об образовании.

Зуев посмотрел на Капустина. Потом снова на меня. Потом что-то написал в блокноте.

– Хорошо, – сказал он. – Продолжайте.

Я продолжал есть.

Первый конфликт с Зуевым случился на следующий день – утром, до завтрака.

Я проводил занятие с отделением: учил Лытвина и Бокова тому, что они до сих пор не освоили – переход открытого пространства перекатами, работа в паре. Зуев подошёл, встал рядом, наблюдал.

Потом сказал:

– Ларин.

Я не остановил занятие.

– Ларин, – повторил он.

– Одну минуту, товарищ политрук.

Минута прошла. Я отпустил Лытвина и Бокова, повернулся к Зуеву.

– Слушаю.

– Вы не провели политчас, – сказал он.

Я смотрел на него.

– Когда он должен быть?

– По уставу – утром, перед занятиями.

– По уставу также перед занятиями личный состав должен быть накормлен, иметь нормальное снаряжение и базироваться в расположении части, – сказал я. – Мы в лесу на девятый день войны. Устав применяем по возможности.

Зуев смотрел на меня.

– Политработа – это не опция, – сказал он. – Это часть боевой подготовки.

– Согласен, – сказал я. – Но люди, которые не умеют переходить открытое пространство, погибнут раньше, чем политработа им поможет. Поэтому – сначала это, потом политчас. Если время останется.

– Время должно оставаться всегда.

– В реальной жизни – не всегда, – сказал я.

Зуев смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать: он не злился, он был разочарован. Как человек, который ожидал найти порядок и обнаружил хаос.

– Я поговорю с товарищем Капустиным, – сказал он.

– Пожалуйста, – сказал я.

Он ушёл. Я позвал Лытвина и Бокова обратно.

Капустин выслушал Зуева, выслушал меня, и принял решение, которое я счёл мудрым: политчас – двадцать минут утром, до физической подготовки. Двадцать минут – это компромисс, который не устроил никого полностью и поэтому был, вероятно, правильным.

Зуев проводил политчас старательно.

Я на первом сидел и слушал – не из уважения к процессу, а из профессионального интереса: хотел понять, как он работает с людьми. Зуев говорил хорошо – чётко, без занудства, с примерами. О том, почему мы воюем. О том, что враг силён, но не непобедим. О Гражданской войне – как тогда тоже было плохо, и тоже победили.

Люди слушали. Не все внимательно, но слушали.

Деревянко слушал внимательно – у него было лицо человека, которому важно понимать, за что он рискует жизнью. Огурцов слушал с нейтральным выражением человека, который в целом согласен, но не намерен демонстрировать это специально. Харченко не слушал совсем – смазывал пулемёт, делал это тихо и аккуратно, никому не мешал.

Петров Коля слушал открыто, как слушают молодые люди, когда говорят что-то важное и оформленное в слова. Иногда он чуть наклонял голову – влево, как птица, которая прислушивается. Я заметил эту его привычку ещё в первые дни: так он делал, когда что-то по-настоящему доходило.

Я смотрел на Зуева и думал: хороший человек. Искренний, подготовленный, верит в то, что говорит. В другое время, в другой ситуации – был бы очень полезен. Здесь, сейчас – в глубоком немецком тылу, когда каждый день это выживание и маленькие тактические задачи, – его инструментарий не вполне совпадал с инструментарием, который был нужен.

Но это не делало его плохим человеком.

После политчаса он подошёл ко мне. Не враждебно – просто подошёл.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Вчера я, возможно, говорил резко.

Я посмотрел на него. Это было неожиданно – молодые идейные люди редко извиняются, это требует определённого устройства характера.

– Бывает, – сказал я.

– Я понимаю, что ситуация нестандартная, – сказал он. – Но именно в нестандартных ситуациях политработа важна особенно.

– Согласен, – сказал я. И это было правдой – я действительно согласен. Люди без смысла воюют хуже. Зуев давал им смысл. Это было нужное дело.

Он немного удивился моему согласию – видно было.

– Вы не против политработы? – спросил он.

– Я против того, чтобы она мешала тактической подготовке, – сказал я. – Но сама по себе – нет. Люди должны понимать, зачем воюют.

– Именно, – сказал он. И в голосе было облегчение – как у человека, который ожидал спора и не получил его. – Я думал, вы скептически настроены.

– Я реалистически настроен, – сказал я. – Это другое.

Он думал секунду.

– Расскажите мне о людях, – сказал он. – О каждом. Что за человек, откуда, как держится.

Я посмотрел на него.

– Зачем?

– Политрук должен знать личный состав.

– Это займёт время.

– Вечером, – сказал он. – Если вы не против.

Я подумал. В этом была логика – Зуев пришёл в сложившуюся группу, людей не знает, хочет знать. Это правильный подход для политработника. И информация о людях у меня была – я наблюдал их девять дней плотно.

– Вечером, – согласился я.

Вечером мы сидели вдвоём у небольшого огня – в стороне от лагеря, чтобы не мешать другим. Зуев слушал, записывал.

Я рассказывал: Огурцов – надёжный, без лишних эмоций, хороший стрелок, не задаёт ненужных вопросов. Харченко – тяжёлый характер, но профессионал, пулемёт любит больше людей, что не обязательно плохо. Деревянко – опытный, вёл людей из Гродно неделю, потерял много, несёт это в себе тихо. Фомин – молодой, нервный, но управляемый, нужна конкретная задача, тогда держится. Петров Коля – восемнадцать лет, учится быстро, хорошая координация, внутренний стержень есть.

Зуев слушал внимательно. Иногда переспрашивал – точно, по делу.

– А вы сами? – спросил он, когда я закончил.

– Что – я?

– Что вы за человек? Вы рассказали мне про всех, кроме себя.

Я смотрел на огонь.

– Что вам нужно знать?

– Откуда такая подготовка? – спросил он прямо. – Я наблюдал занятие утром. Вы учите людей вещам, которым не учат в обычной армии. И делаете это как тот, кто сам через это прошёл.

Хороший наблюдатель. Опаснее, чем кажется.

– Много читал, – сказал я.

– Это ваш стандартный ответ, – сказал он без осуждения.

– Потому что это правда.

– Правда не бывает настолько неполной, – сказал он.

Я посмотрел на него. В глазах – не подозрение, не угроза. Просто желание понять. Он не был особистом, он был политруком. Разница большая.

– Зуев, – сказал я. – Скажу вам одну вещь.

– Говорите.

– Я не враг. Я воюю на той же стороне, что и вы. Я делаю то, что умею, и делаю это хорошо. Остальное – моё дело, и оно не касается боеспособности отряда.

Он думал.

– В армии нет ничего, что не касается боеспособности, – сказал он наконец.

– В регулярной армии – да, – сказал я. – В лесу на десятый день войны – есть.

Долгое молчание. Огонь тихо потрескивал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я принимаю это пока.

– Пока – это честно, – сказал я.

Мы сидели ещё немного. Огонь догорал.

– Ларин, – сказал он вдруг.

– Да.

– Тот приказ. Двести семидесятый.

Я помолчал секунду. Он читал политчас по бумажке, не по приказу – но приказ наверняка знал.

– Что о нём?

– Я читал его личному составу в начале, – сказал Зуев. – Когда только пришёл.

– Я знаю.

– Вы слушали с таким лицом.

– С каким лицом?

– Как будто вам больно, – сказал он просто. – Не злитесь, не спорите – просто больно.

Я смотрел на огонь.

– Приказ жёсткий, – сказал я осторожно.

– Война жёсткая, – сказал Зуев. – Жёсткие меры необходимы.

– Иногда жёсткие меры убивают тех, кого должны спасать, – сказал я.

Молчание.

– Вы не согласны с приказом, – сказал он. Не обвинение – просто констатация.

– Я выполняю приказы, – сказал я. – Это не то же самое, что соглашаться.

Зуев смотрел на меня долго. В глазах было что-то сложное – борьба между убеждением и чем-то другим, что он, может быть, сам не мог назвать. Он был молод, этот политрук. Молод так, как бывают молоды только люди, у которых ещё не было времени разочароваться в том, во что верят. Это делало его уязвимым – и одновременно по-своему сильным.

– Вы опасный человек, Ларин, – сказал он наконец.

– В каком смысле?

– В том, что вы думаете, – сказал он. – Слишком много и слишком самостоятельно.

– Это плохо?

– Это опасно, – повторил он. – Для вас в первую очередь.

Я смотрел на него. В словах была не угроза – предупреждение. Искреннее, как всё, что он делал. Он говорил мне правду так, как он её понимал.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что, – сказал он. И встал – пошёл в лагерь.

Следующие несколько дней Зуев наблюдал за мной.

Не агрессивно, не демонстративно – просто я чувствовал его взгляд. Он смотрел на занятия, смотрел на разведку, смотрел на то, как я разговариваю с людьми. Записывал что-то в блокнот.

Я работал как обычно и не менял ничего.

На третий день после его прихода случилось кое-что, что изменило между нами расстановку.

Мы вернулись с разведки – я, Огурцов и Деревянко. Нашли новую точку: узкий мост через болото, по которому ходили немецкие грузовики. Маленький, деревянный, замена того, у которого мы уже работали. Хорошая позиция.

Я докладывал Капустину, Зуев сидел рядом и слушал. Когда я закончил, он спросил:

– Вы планируете ещё одну засаду?

– Планирую, – сказал Капустин.

– Это ответные действия немцев?

– Вероятно, – сказал я. – Они зачистили первое место. Сюда ещё не дошли.

– Не дошли сейчас, – сказал Зуев. – Дойдут после второй засады.

– Дойдут, – согласился я. – Поэтому после второй – меняем место базирования.

Зуев смотрел на схему.

– Куда?

Я показал. Он смотрел долго – изучал, думал.

– Там болото с севера, – сказал он.

Я посмотрел на него.

– Откуда вы знаете?

– Я шёл оттуда, – сказал он. – Три дня назад. Обходил болото.

– Большое?

– Километра три. Непроходимое – без гати.

Я смотрел на него. Это была конкретная информация, которой у меня не было. Он знал местность с другой стороны – с востока, откуда шёл.

– Расскажите подробно, – сказал я.

И он рассказал – точно, с деталями. Где болото, где его края, где единственная тропа. Явно человек, который наблюдателен от природы и умеет запоминать местность.

– Гать можно сделать за день, – сказал я. – Если знать где.

– Примерно знаю, – сказал Зуев.

– Покажете на схеме?

Он взял карандаш и нанёс – аккуратно, с объяснениями. Болото, его берега, тропа, место где можно навести гать.

Я смотрел на схему и думал: вот и польза от политрука. Не та, которую он сам ожидал – но настоящая.

– Спасибо, – сказал я.

Он поднял взгляд – и в первый раз за все дни в его лице было что-то, что я назвал бы удовлетворением. Не торжество, не снисхождение – просто удовлетворение человека, который сделал что-то нужное.

– Пожалуйста, – сказал он.

Вечером я сидел у ручья и вносил правки в схему.

Зуев подошёл сам – без повода, просто сел рядом.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Я думал о нашем разговоре. О приказе двести семьдесят.

– И?

– Вы сказали – жёсткие меры убивают тех, кого должны спасать. – Он помолчал. – Я понимаю, что вы имели в виду.

Я ждал.

– Я не согласен, – сказал он. – Но понимаю.

– Этого достаточно, – сказал я.

– Нет, – сказал он. – Для меня – нет. Я должен или соглашаться, или не соглашаться. Понимать без позиции – это не моё.

– Это честно, – сказал я.

Он смотрел на воду.

– Вы странный человек, Ларин.

– Мне уже говорили.

– Вы не такой, каким кажетесь.

– Каким я кажусь?

– Красноармейцем первого года службы из Воронежа с семью классами образования, – сказал он. – Таким вы не кажетесь совсем.

– А каким кажусь?

Он думал.

– Человеком, который уже всё видел, – сказал он наконец. – Всё – и всё равно делает своё дело. Такое бывает у очень старых солдат или у очень необычных людей.

Молчание.

– Я буду за вами наблюдать, – сказал он. – Не как особист – не бойтесь. Просто наблюдать.

– Я знаю, – сказал я.

– И если найду объяснение – скажу вам.

– Интересно будет услышать, – сказал я искренне.

Он встал, пошёл в лагерь. Потом остановился, обернулся.

– Ларин.

– Да.

– Те двое немцев. Которых вы привели живыми.

– И?

– Я разговаривал с одним из них, – сказал Зуев. – Ганс Меллер. Он показал мне фотографию жены и ребёнка.

Я смотрел на него.

– Зачем он вам это показал?

– Я спросил, есть ли у него семья, – сказал Зуев просто. – Он показал.

– И?

– Ребёнку три года. Девочка. Зовут Эрика.

Я молчал.

– Я не знаю, зачем вам это говорю, – сказал Зуев. – Просто говорю.

Он ушёл.

Я сидел у ручья и думал о девочке по имени Эрика. Три года. Отец в плену в белорусском лесу. Мать в Дрездене – или где он там говорил, Меллер.

Я знал, что будет с Дрезденом. Знал это так же точно, как знал, что будет с Минском и Киевом и Берлином. Дрезден будет в феврале сорок пятого. Огонь, который сделает то, что делает огонь.

Девочке Эрике к тому времени будет семь лет.

Я встал, убрал схему в планшет – Капустин отдал мне свой планшет после того, как у меня появилась тетрадь и схемы.

Зуев наблюдал за мной. Это было неудобно, но не опасно – пока. Он был честным человеком, а честные люди предсказуемы. Он скажет, что думает, прямо в лицо, и это всегда лучше, чем человек, который думает одно, а говорит другое.

С Зуевым можно было работать.

Я вернулся в лагерь, лёг на еловые ветки, закрыл глаза.

Завтра – гать через болото. Послезавтра – засада у второго моста. Потом – смена места базирования.

Работы хватало.

Глава 10

Гать строили весь день.

Зуев показал место – он не соврал: тропа вдоль болота была именно там, где он говорил, и место для гати оказалось единственно возможным: узкое, метров восемь, дно относительно твёрдое под полуметром воды. Дальше в обе стороны – топь, в которой человек уходил по пояс с первого шага.

Я разделил людей на три группы.

Первая – рубит жерди: в лесу рядом молодой ельник, стволы ровные, сантиметров десять в диаметре. Таких нужно много – я прикинул, восемь метров ширины, жерди поперёк через каждые тридцать сантиметров, два слоя. Около шестидесяти жердей.

Вторая – укладывает: входить в болото, держать жердь горизонтально, опускать, крепить к соседней проволокой – у нас была проволока с трофейного мотоцикла.

Третья – охрана периметра: Огурцов с четырьмя людьми, ходят по кругу, смотрят. Если немцы – уходим немедленно, гать бросаем.

Капустин руководил первой группой. Зуев попросился во вторую – войти в болото и укладывать жерди. Я посмотрел на него.

– Вы в болоте бывали?

– Нет, – сказал он.

– Тогда сначала посмотрите как, потом войдёте.

Он смотрел ровно.

– Я справлюсь.

– Не сомневаюсь, – сказал я. – Но посмотрите сначала.

Он посмотрел. Потом вошёл – осторожно, нащупывая дно. Болото приняло его по колено, потом по бедро, потом стабилизировалось. Он нашёл твёрдое дно, выровнялся, принял жердь.

Работал хорошо – без жалоб, без лишних движений.

Я входил сам – контролировал укладку. Вода тёмная, торфяная, холодная даже в июне. Запах особый: болотный, густой, живой. Я укладывал жерди рядом с Зуевым, мы работали молча – молчание было рабочим, хорошим.

Через час он сказал:

– Вы знаете, как строить гати.

– Знаю.

– Откуда?

– Читал.

Он помолчал.

– Вы очень много читали.

– Очень, – согласился я.

Больше он не спрашивал.

Харченко, который рубил жерди на берегу, работал молча и быстро – топор у него ходил ровно, без лишних движений, как у человека, который делал это тысячу раз. Я смотрел на него краем глаза и думал: вот кто никогда не удивляет в плохую сторону. Молчит, делает, несёт. Пулемёт, жерди, всё равно – лишь бы дело.

Гать закончили к вечеру.

Восемь метров – ровные, крепкие, держали человека с грузом без прогиба. Я прошёл по ней туда и обратно, попрыгал в середине. Нормально.

Капустин прошёл следом.

– Держит.

– Держит, – согласился я.

– Продержится сколько?

– Недели две, если не трогать. Потом жерди начнут гнить. Но нам нужна неделя – не больше.

Он смотрел на гать. Болото за ней уходило в лесной сумрак – тихое, чёрное, неподвижное.

– Это запасной выход, – сказал он.

– Да. Если немцы придут с востока или с юга – уходим через болото. Они сюда не пойдут – не знают, что есть гать.

– А если найдут?

– Тогда уходим быстро, – сказал я. – Поэтому каждый должен знать дорогу к гати. Сегодня ночью – проведём людей, пусть запомнят.

Капустин кивнул.

Мы провели всех – в темноте, по одному, пешим маршем от лагеря до болота, по гати, обратно. Тридцать минут туда-обратно. Люди шли молча, щупали ногами гать, запоминали повороты.

Зуев шёл наравне со всеми. На гати не колебался – прошёл уверенно.

Засада на второй день.

Мост через болотный ручей – не тот, у реки, новый. Деревянный, старый, доски просевшие. Дорога к нему шла через небольшой пригорок – это хорошо: машина тормозит на спуске, скорость минимальная.

Я выставил людей с вечера. Не ждать утра – у немцев ночные колонны тоже ходили, пусть реже.

Ждали до четырёх утра.

В четыре – один грузовик. Я уже хотел пропустить – мало что один грузовик, так ещё и не видно, что везёт. Но потом я услышал звук двигателя – надрывный, тяжёлый. Гружёный. И увидел, что он идёт с эскортом – мотоцикл впереди, один.

Мотоцикл – сначала.

Я подождал, пока мотоцикл войдёт на мост. Мост гремел, пулемётчик в коляске смотрел вперёд.

– Харченко, – сказал я тихо.

Харченко лежал с пулемётом метрах в сорока впереди, поперёк дороги – в кустах, ствол выглядывал.

Он выстрелил очередью.

Мотоцикл встал поперёк моста – хорошо. Грузовик затормозил. Из кабины выскочил водитель – побежал назад. Я выстрелил из MP-38, водитель упал.

Справа – Деревянко и Фомин, по правому борту. Слева – Петров и Боков, по левому. Из кузова выпрыгнули трое – охрана.

Один залёг в кювет, стал стрелять – беспорядочно, в темноту, не видит нас. Второй побежал в лес справа. Третий поднял руки.

– Деревянко! – крикнул я. – Правый лес!

Деревянко пошёл – осторожно, вдоль края кустов. Через минуту – один выстрел. Потом тишина.

Тот, что в кювете, всё ещё стрелял. Я обошёл сзади – по канаве, метров тридцать, холодная вода по щиколотку. Вышел за его спиной.

– Hände hoch, – сказал я.

Он дёрнулся – обернулся, автомат в руках.

Я выстрелил первым.

Третий – тот, что поднял руки – стоял посреди дороги, руки вверх, смотрел на меня. Молодой совсем, лет девятнадцати – в темноте я разглядел лицо, когда подошёл ближе. Почти ровесник Петрова Коли. У него тряслись руки, и он, кажется, сам этого не замечал.

– Не стреляйте, – сказал он по-немецки.

– Не буду, – ответил я по-немецки. – Отойди к обочине. Сядь.

Он сел.

В кузове грузовика – ящики. Я вскрыл первый: противотанковые мины, немецкие, Tellermine 35. Хорошая вещь – тяжёлая, надёжная, срабатывает от давления. Восемь штук в ящике, четыре ящика.

Тридцать две мины.

Я смотрел на них и думал: это меняет игру. Совсем.

Капустин пришёл к мосту сам – нестандартно, обычно он оставался в лагере.

Увидел мины.

– Что это?

– Противотанковые, – сказал я. – Немецкие. Tellermine.

– Ты умеешь с ними работать?

Я подумал секунду.

– Умею.

– Откуда?

– Читал, – сказал я.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже не пытался расшифровывать.

– Хорошо, – сказал он.

Мины мы унесли в лагерь. Пленного взяли – Зуев попросил дать ему поговорить. Я не возражал.

Пленный – обер-ефрейтор Пауль Штайнер, двадцать восемь лет, из Гамбурга – разговаривал охотно. Может, от страха, может, такой характер. Зуев говорил с ним через меня – я переводил, записывал.

Штайнер сказал: их дивизия получила приказ о зачистке леса – Налибокской пущи. Срок начала – через две недели. Придут с тремя батальонами, с артиллерией. Будут прочёсывать квадратами.

Я перевёл Капустину.

Он слушал, не менял лица.

– Две недели, – сказал он.

– Да.

– Этого хватит?

– Чтобы уйти – да, – сказал я. – Чтобы поставить мины на дорогах перед уходом – тоже.

– Куда уйдём?

– На север. Там леса до самой Литвы – не пуща, но большие, густые, населённых пунктов мало. Немцы туда раньше не дойдут.

– Ты там бывал?

– Нет. Но карта говорит.

Он думал.

– Ладно, – сказал он. – Две недели готовимся. Потом уходим.

Мины я начал ставить на следующий день.

Не все – восемь штук, на двух дорогах. Выбирал места тщательно: там, где дорога поворачивает и водитель смотрит на поворот, а не под колёса. Там, где обочина мягкая – машина идёт по центру. Там, где после взрыва колонна будет заперта – впереди дерево, сзади кювет.

Огурцов помогал – держал мины, пока я готовил лунки. Работали молча.

Петров Коля стоял в охранении – смотрел на дорогу метров за двести, условный сигнал если что.

Первая мина – двадцать минут работы. Вторая – быстрее, пятнадцать. К восьмой я работал за восемь минут каждую.

Мышечная память – интересная вещь. В этом теле не было памяти о минах. Но голова знала точно, что делать, и руки следовали за головой.

К полудню поставил восемь. Отошли в лес, ждали.

Первая сработала через три часа.

Звук взрыва – тяжёлый, плотный, не похожий на артиллерию. Потом – тишина. Потом далёкий шум – машины остановились, крики, команды.

Огурцов сидел рядом, слушал.

– Точно по машине? – спросил он.

– Судя по звуку – да, – сказал я.

– Много там?

– Зависит от того, что за машина. Если грузовик с людьми – много.

Он молчал. Я тоже. Мы оба смотрели в сторону дороги, откуда доносился шум, – и думали каждый о своём, и оба знали, что думаем примерно об одном, и оба предпочитали об этом не говорить. Иногда молчание точнее слов.

– Тебя это беспокоит? – спросил я наконец.

– Нет, – сказал он. – Просто думаю.

– О чём?

– О том, что раньше война была – кто-то стреляет, ты стреляешь. Видишь. А мины – ты закопал и ушёл, а они там сами. Как-то по-другому.

Я посмотрел на него. Он думал об этом правильно – это был честный вопрос о природе дистанционного убийства, который задавали себе все солдаты, которые переходили от стрелкового оружия к безличному.

– По-другому, – согласился я. – Но результат тот же.

– Результат тот же, – повторил он. – Да.

Он замолчал и больше не возвращался к этому.

Зуев нашёл меня вечером.

Я сидел и писал в тетради – не схему, просто записи. Что сделано, что планируется, какие ресурсы. Привычка из той жизни – записывать, структурировать, не держать всё в голове.

– Штайнер просит отпустить, – сказал Зуев.

– Я знаю. Рана у него затянулась?

– Почти.

– Подождём ещё день, – сказал я. – Потом отпустим.

Зуев сел рядом.

– Он рассказал мне ещё кое-что, – сказал он.

– Что?

– Про деревни. – Зуев помолчал. – Они жгут деревни. Если находят следы помощи партизанам – жгут вместе с людьми.

Я знал это. Знал из истории, из документов, из цифр. Знал, что это будет – здесь, в Белоруссии, масштабнее, чем где-либо.

– Знаю, – сказал я тихо.

– Вы знаете?

– Логика карательных операций, – сказал я осторожно. – Это их метод. Устрашение населения.

Зуев смотрел на меня.

– Вы говорите об этом как о теории.

– Я говорю об этом как о факте, который нужно учитывать, – сказал я.

– Как учитывать?

– Деревни, которые нам помогают, – минимальный контакт. Брать только то, что дают сами. Не задерживаться. Не оставлять следов.

– Это значит – оставить их без защиты.

– Это значит – не подвергать их риску, – поправил я. – Мы не можем защитить каждую деревню. Нас сорок восемь человек.

– Нас могло бы быть больше, – сказал Зуев.

Я посмотрел на него.

– Местные, – сказал он. – Мужчины. В деревнях есть мужчины, которых не призвали. Они могут воевать.

Это была правильная мысль. Я думал о ней сам – и отложил, потому что сначала нужно было стабилизировать то, что есть.

– Возможно, – сказал я. – Когда встанем на новом месте.

– Не здесь?

– Здесь у нас две недели, – напомнил я. – После – уходим. На новом месте – можно думать о расширении.

Зуев думал.

– Хорошо, – сказал он. – Но я хочу говорить с местными. Это моя работа – люди, агитация, организация.

– Говорите, – сказал я. – Только аккуратно.

– Я умею аккуратно.

– Знаю, – сказал я. И это было правдой: Зуев при всей своей идейности был аккуратен. Он не рубил сплеча, не давил. Он убеждал – терпеливо, методично, с конкретными аргументами.

Хороший инструмент, если в правильных руках.

Он встал.

– Ларин.

– Да.

– Штайнер сказал ещё одну вещь. Про вас.

Я смотрел на него.

– Он сказал, что вы говорите по-немецки без акцента.

– Без акцента?

– Почти, – поправил Зуев. – Он сказал – «как образованный немец». Не как иностранец.

Молчание.

– Ваш Герман Карлович был, видимо, очень хорошим учителем, – сказал Зуев ровно.

– Был, – сказал я.

– Он научил вас говорить без акцента. Читать тактические наставления. Строить гати. Снимать часовых. Ставить мины.

– Разные учителя, – сказал я. – Герман Карлович – только язык.

– Понятно, – сказал Зуев. И ушёл.

Я сидел и смотрел ему вслед.

Зуев складывал картинку. Методично, без спешки – как человек, который умеет думать и не торопится с выводами. Рано или поздно картинка сложится – или не сложится, потому что правильного ответа у него нет в списке возможных.

Не сложится.

Я вернулся к тетради.

Штайнера отпустили на следующий день.

Я говорил с ним перед уходом – коротко.

– Вы пойдёте на запад, – сказал я по-немецки. – Не в сторону дорог – через лес, на запад. Встретите своих – скажете, что вас взяли в плен, держали в яме, вы бежали. Где держали – не знаете, ориентировались плохо.

– Почему я должен это говорить? – спросил он.

– Потому что альтернатива – оставить вас здесь, – сказал я. – А здесь через две недели будет зачистка. Вы хотите здесь остаться?

Он думал секунду.

– Нет.

– Тогда идите на запад и говорите то, что я сказал.

Он смотрел на меня.

– Вы говорите по-немецки как немец, – сказал он.

– Хороший учитель был, – сказал я.

Он ещё секунду смотрел. Потом кивнул и пошёл в лес.

Я смотрел ему вслед.

Меллера – первого пленного, с фотографией дочки – отпустили ещё раньше, Капустин решил. Тот ушёл тихо, не оглядываясь. Штайнер оглянулся один раз – у края леса. Постоял секунду, как будто хотел что-то сказать – или просто запомнить. Потом исчез между деревьев.

Огурцов встал рядом.

– Думаешь, не предаст?

– Не знаю, – сказал я. – Но если расскажет – скажет только то, что видел здесь. А здесь мы скоро не будем.

– Мудрёно.

– Просто, – сказал я. – Мы уходим. Он расскажет то, что уже неважно.

Огурцов думал.

– Ладно, – сказал он. – Убедил.

Последние три дня перед уходом я работал с минами.

Оставшиеся двадцать четыре – все поставил. На четырёх дорогах, в разных местах. Не кучно – по две-три на дорогу, с интервалами. Чтобы не понять сразу, где кончается заминированный участок.

Сработало ещё дважды – я слышал взрывы. Один раз – два взрыва подряд, значит, колонна шла плотно.

Зуев слышал и каждый раз смотрел на меня – спрашивал взглядом. Я пожимал плечами: работа.

В последний вечер перед уходом Капустин собрал всех.

– Завтра выдвигаемся на север, – сказал он. – Идём лесом, без дорог. Темп – как позволяет местность. Арьергард – Огурцов и Деревянко. Авангард – Ларин.

– Далеко идём? – спросил Фомин.

– До нового места, – сказал Капустин. – Сколько займёт – столько.

– А там что?

– Там воюем дальше, – сказал Капустин.

Это был весь ответ, который он дал. И этого было достаточно.

Потом был ужин – последние трофейные консервы, разогретые. Люди ели, разговаривали негромко. Кто-то чинил сапог. Харченко разобрал пулемёт в очередной раз – для него это было чем-то вроде медитации.

Зуев сидел отдельно, писал в блокноте.

Я подошёл.

– Что пишете?

Он не скрыл – показал. Это был не донос, не рапорт. Это были заметки – наблюдения о людях, о настроении, о том, что говорят вечерами. Зуев писал как этнограф – внимательно, без оценок, просто фиксировал.

– Для кого? – спросил я.

– Для себя пока, – сказал он. – Когда выйдем к своим – будет доклад.

– Там будет и про меня?

– Будет, – сказал он просто.

– Что напишете?

Он думал секунду.

– Напишу, что вы – лучший боец, которого я видел, – сказал он. – И что я не знаю, кто вы.

– Это честно, – сказал я.

– Стараюсь, – сказал он.

Я лёг спать рано – завтра длинный переход, силы нужны.

Лежал и смотрел в еловые ветки над головой. Пуща дышала вокруг – огромная, тёмная, живая. Где-то далеко филин кричал – методично, через равные промежутки, как часовой. Я слушал его и думал о том, что птица эта сидит здесь, в пуще, каждую ночь – и до войны сидела, и после войны будет сидеть. Ей не было дела ни до нас, ни до немцев, ни до гати через болото.

Мы уходили из пущи.

За нами оставались двадцать четыре мины на четырёх дорогах, гать через болото, которую никто не найдёт, два отпущенных пленных и несколько немецких колонн, которые больше не дошли туда, куда ехали.