Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 44 страниц)

– Совсем?

– Шмыгалёв спросил. Я ответил по‑другому.

– Как?

– Сказал, что был на той стороне стола – слушал, как учат.

Огурцов молчал секунду.

– Это правда.

– Это правда.

– Сказать правду – это не значит сказать всё.

– Знаю.

– Тогда ничего страшного, – сказал он. – «Дед» был под тех, кому надо было что‑то услышать. Если перестанут – не надо.

– Ты не жалеешь?

– О чём?

– О деде.

– Я деда никогда не видел, – сказал Огурцов. – Чего жалеть.

Это было его обычное прямое – и одновременно тонкое – мышление. Он не путался в слоях легенды, потому что для него эти слои не существовали. Он принимал то, что говорил я, как правду в конкретном моменте, и не вёл им счёт.

– Спокойной ночи, Сёма.

– Спокойной.

Я зашёл в школу. В подвале – тишина, спали почти все. Дёмин – у дальней стены, что‑то писал в блокноте при свете масляной лампы. Я подошёл.

– Майор.

– Капитан.

– Что пишешь?

– Заметки на завтра. План занятий с ротными.

– Покажи.

Он показал. Аккуратный почерк, столбик за столбиком: время, тема, задача, ожидаемый результат. Дёмин планировал, как будто строил мост.

– Это слишком подробно, – сказал я.

– Знаю. Сделаю короче, но сначала надо выписать всё. Иначе пропущу.

– Это правильный метод.

– Спасибо.

Он закрыл блокнот.

– Капитан.

– Да.

– Я сегодня в столовой называл тебя на «ты». Это нормально?

– Нормально.

– Я подумал – может, при ротных надо на «вы».

– При ротных – на «вы». Между нами – на «ты».

– Это сложно.

– Это работает, – сказал я. – В том же звании сложно. С разницей в звании – проще: при подчинённых форма, наедине – содержание.

Он подумал.

– Хорошо. Привыкну.

Я кивнул. Пошёл к нарам.

Лёг.

Думал – про Веденеева, про молодого темноволосого, про Шмыгалёва. Про то, что Огурцов прав: «дед‑охотник» был костылём, и костыль больше не нужен. Не потому, что я перестал быть скрытным, а потому, что объяснение поменялось. Раньше я говорил «дед» – потому что нужно было объяснить, откуда я знаю. Теперь я могу не объяснять, откуда – а только что я знаю и как это передавать. Это уже не легенда, а метод.

Метод не нуждается в дедушке.

Метод нуждается только в том, чтобы работать.

И сегодня – он работал.

Я закрыл глаза.

Завтра в восемь – Шмыгалёв. Потом – Веденеев и его четверо. Потом – Дёмин и местность за посёлком.

Одиннадцать месяцев.

Хватит.

Глава 19

Местность за посёлком я смотрел с Дёминым на следующий день.

Утром был Шмыгалёв – короткое, как обещал. Не разговор по существу, а отметка: что уже сделано, что планируется. Шмыгалёв любил такие пятиминутки – они не отнимали времени и держали обоих в курсе. Я докладывал, он кивал, делал пометки в блокноте. Иногда задавал один уточняющий вопрос – точечный. Сегодня – про Гаранина.

– Вы вечером упомянули, что с ним работа будет дольше всего.

– Да.

– Почему?

– Молодой полковник. Молодой здесь – это не возраст, это статус: он недавно в звании. Ему нужно держать лицо. Метод, который требует «спрашивать вместо отвечать», – для него пока угроза. Через месяц‑полтора пройдёт.

– Уверены?

– Достаточно уверен.

Шмыгалёв кивнул.

– Хорошо. Свободны.

Я вышел.

После Шмыгалёва – Дёмин. Мы условились вчера: до завтрака – местность. Овражек с двумя высотами, который Дёмин видел только на карте.

Шли пешком, минут сорок. Снег за ночь – ещё пять сантиметров, идти приходилось аккуратно, чтобы не проваливаться выше голенища. Огурцов шёл сзади – он сам напросился, сказал «посмотрю заодно». На самом деле он шёл потому, что он всегда шёл, куда я.

Овражек оказался лучше, чем на карте. Карта показывала две высоты разной геометрии – одну плоскую, одну с перегибом. На местности высоты были разной не только формы, но и состояния: плоская – открытая, с редким кустарником, тонкая снежная корка. Высота с перегибом – заросшая, с густым подлеском, и в подлеске – старые ямы, остатки чьих‑то окопов сорок первого. Внизу овражек делал петлю – за петлёй было слепое пятно, не просматривавшееся с обеих высот.

– Идеально, – сказал Дёмин.

– Идеально?

– Для занятия. Здесь видно сразу всё, что я хочу показать: ловушка между двумя узлами, слепое пятно, неравенство позиций.

– Объясни.

Он показал.

– Высота слева – плоская, открытая. Кажется удобной для пулемёта – обзор. На самом деле – плохая: сама на виду, без укрытий. Командир, который ставит пулемёт сюда, мыслит «я смотрю на врага». Не «враг смотрит на меня».

– Точно.

– Высота справа – заросшая, с ямами. На карте кажется неудобной. На местности – лучшая позиция: пулемёт спрятан, ямы – готовая инженерия. Это то, что нужно показать ротным: не верить карте больше, чем глазу.

– Это первое.

– Что второе?

– Слепое пятно за петлёй, – сказал Дёмин. – Если поставить пост на левой высоте и пулемёт на правой – слепое пятно остаётся. Это и есть «зазор», в который противник соблазнится войти.

– И что мы делаем?

– Не закрываем зазор пулемётом, – сказал Дёмин. – А делаем его огневым мешком: пристреливаем заранее, со второго эшелона.

Я смотрел на него.

– Кто тебя этому научил?

– Ты, – сказал он. – Под Шелково.

– Я не помню, что говорил это.

– Ты не говорил словами. Ты так делал. Я смотрел.

– А.

– Это разное, – сказал Дёмин. – Когда учат словами – выучиваешь слова. Когда учат делом – выучиваешь дело.

Я смотрел на овражек, на две высоты, на петлю внизу. Думал – Дёмин видел всё это так же, как я. Может, чуть другими словами, но та же геометрия. Это значило, что метод действительно передавался – не через лекцию, а через рядом стояние.

То, о чём я говорил Шмыгалёву.

Огурцов молчал сзади. Когда мы развернулись обратно – он сказал, тихо, в спину:

– Хороший овраг.

– Хороший, – подтвердил Дёмин.

– Будет где обоим показать, как нужно.

Это было его краткое – и точное – описание. Дёмин показывает батальоном. Я показываю Дёминым. Овраг – наш совместный класс.

Воротынцева я нашёл в тот же день, после обеда.

Он сидел у себя в третьей роте – в избе на краю посёлка, у печки. На столе – карта роты, расписание занятий, кипяток в кружке. Сам Воротынцев – крепкий, тридцати с небольшим, с тяжёлыми руками тракториста или кузнеца. Лицо ровное, без выражения. Как Дёмин говорил – без блеска, но и без провалов.

– Старший лейтенант Воротынцев?

– Так точно.

– Капитан Ларин.

Он встал – медленно, не торопясь. Не ленясь – спокойно. Это было его темпом.

– Слышал про вас, товарищ капитан.

– Что слышали?

– Что инструктор. И что у Дёмина вы за главного, а не он.

Я смотрел на него. Это было прямо. Я не ожидал, что Воротынцев скажет это в первую же фразу.

– Это не совсем так.

– А как?

– Я инструктор, Дёмин – комбат. Это разные должности. Я не за главного у него, я просто рядом.

– Вы рядом, и вас слушают больше, чем его. Это и есть «за главного».

– Может быть, – согласился я. – В первые дни. Через месяц поменяется.

– Откуда уверенность?

– Потому что Дёмин умнее меня в управлении батальоном. Я в этом ничего не понимаю. Через месяц это будет видно всем.

Воротынцев смотрел.

– Это вы себя нарочно так подаёте.

– Подаю как есть.

– Не верю.

– Не надо. Посмотрите через месяц.

Он промолчал. Указал на табурет – садитесь. Я сел.

– Я хотел поговорить, – сказал я. – Вас рекомендовал Шмыгалёв.

– Знаю. Шмыгалёв сказал – будете прийти.

– Зачем, как вы думаете?

– Узнать меня.

– Зачем меня знать?

– Не знаю. Сказали – узнавать буду я. Сами скажете, зачем.

Это был ответ человека, который не любил гадать. Я уважал.

– Хорошо, – сказал я. – Скажу. Шмыгалёв хочет, чтобы я работал не только с командирами полков, но и с командирами рот. Дёмин предложил – начать с тех ротных, которые в его батальоне. Кулик и Тарасов – мои с прошлой жизни, я их давно учу. С вами – впервые.

– И что вы хотите от меня?

– Услышать, как вы думаете о своей роте. Без формальностей – как сами думаете.

– А если я думаю плохо?

– Тогда мы это вместе исправим. Если думаете хорошо – мне нечего вам добавить.

Он смотрел.

– Капитан. Я скажу прямо. Я не люблю, когда меня учат. Особенно когда учат люди моложе.

– Понимаю.

– Я не упрямец. Я просто видел много молодых, у которых много слов и мало дел.

– Тоже видел.

– Вы – другой. Я слышал. Дёмин сказал.

– Дёмин что сказал?

– Сказал – «он не учит. Он смотрит и спрашивает. Если у тебя есть что ответить – рассказывай. Если нет – он подождёт.»

Я молчал.

– Это правда?

– Близко к правде.

– Тогда я попробую с вами поговорить, – сказал Воротынцев. – Не учиться. Поговорить.

– Согласен на это.

– У меня рота в третьем батальоне. Сорок шесть штыков, два станковых, три ручных, один миномёт. Бойцы – половина новые, половина с лета сорок второго. Сержанты – четверо из шести опытные, двое – впервые. Я сам – старший лейтенант с июля сорок первого, был ротным с весны. Ранен трижды. Один раз тяжело – две недели в санбате. Думаю, что роту довести могу до того, что от неё ждут. Думаю, что не больше.

– «Не больше» – почему?

– Потому что я командир ровный. Я не вытяну блестящий результат.

– А кто говорит, что от вас нужен блестящий?

Он посмотрел на меня.

– Все говорят.

– Кто все?

– Командование. Шмыгалёв. Дёмин теперь.

– Шмыгалёв сказал мне про вас другое.

– Что?

– Что вы – типичный. И что метод должен работать на типичных.

Воротынцев помолчал.

– Это меньше похоже на признание.

– Это не признание. Это констатация. Метод, который работает только на блестящих, – не метод, а исключение. Метод, который работает на ровных, – это уже метод. Шмыгалёв это знает.

Он смотрел.

– Капитан. Если так, то вы хотите сделать меня показательным.

– Не показательным. Рабочим. Это разное.

– В чём разница?

– Показательного – выставляют, чтобы другие смотрели. Рабочего – нагружают, потому что он держит. Я хочу, чтобы вы держали. Не выставлялись.

Воротынцев смотрел долго.

Потом – впервые – что‑то в его лице слегка сдвинулось. Не улыбка, не одобрение. Просто – уровень напряжения снизился на ступеньку.

– Хорошо, – сказал он. – Я расскажу про роту.

– Слушаю.

И мы сидели у его печки до темноты. Он рассказывал – медленно, без украшений. Я слушал. Иногда задавал вопросы – точечные, такие же, как с Веденеевым. Воротынцев отвечал – тоже медленно, тоже без украшений. Он не блистал, как и говорил. Но он думал – методически, с привычкой к тщательной проверке. Это было его сильной стороной.

К концу разговора у меня сложилось чёткое впечатление: Воротынцев – командир, на котором действительно нужно строить. Он не порвёт, не растеряется, не запаникует. Он будет делать ровно. И если я научу его делать ровно с правильной геометрией – у меня в дивизии будет узел, который не упадёт.

Это было больше, чем я надеялся.

Уходя, я сказал:

– Воротынцев.

– Да.

– Через два дня – демонстрационное занятие. Овраг за посёлком. Приходите.

– С ротой?

– Без роты. С двумя сержантами вашими.

– Какими?

– Опытными. Теми, кому потом передавать.

– Понял.

– И ещё.

– Да?

– Не приходите учиться. Приходите смотреть.

Он смотрел.

– Это разное?

– Очень. Учится – слушает и кивает. Смотрит – видит и думает. Мне нужно, чтобы вы думали.

– Постараюсь.

– Не «постараюсь». Просто – смотрите.

– Хорошо.

Я вышел.

Снаружи было уже темно. Декабрь короткий, день кончался в четыре. Я шёл к школе по протоптанной за день тропинке. Огурцов ждал у крыльца – он всегда так делал в новых местах: ждал, пока я приду, потом мы шли есть.

– Долго.

– Долго.

– Воротынцев – какой?

– Хороший. Дёмин был прав.

– Дёмин обычно прав.

– Учится.

– У тебя.

– Не только.

Огурцов кивнул. Мы зашли.

Тридцать первого декабря я провёл первое демонстрационное.

Утром было ясно – мороз держался около двадцати, ветра не было. Хорошая погода для занятия на открытой местности. Дёмин накануне вечером прошёл с ротными по плану – каждая рота знала свою роль, каждый сержант – свой узел.

Мы пришли на овражек к десяти. Я – впереди, Дёмин – рядом, Огурцов – за нами. Сзади – наблюдатели: Воротынцев с двумя сержантами, Веденеев со своими (Малявин тоже пришёл – я его не звал, Корнилов послал), несколько старшин из других рот. Всего около двадцати человек смотрящих.

Корнилов сам пришёл – это было неожиданно. Он стоял в стороне, в полушубке, без каких‑либо знаков различия видимых под верхней одеждой. Не вмешивался. Просто смотрел.

Шмыгалёв и Шукшин не пришли. Это тоже было осмысленно: если бы пришли, занятие превратилось бы в смотр, а не в работу. Шмыгалёв это понимал. Шукшин – тем более.

Я начал.

– Товарищи. Сегодня смотрим оборону на овражке. Не «правильную» оборону – ту, которая работает в этой местности. Это разное. Правильная – по уставу. Работающая – по местности. Местность всегда побеждает устав.

Молчание. Один из старшин – пожилой, с седыми усами – еле заметно кивнул. Это был знак: услышал и согласен.

– Дёмин, – сказал я. – Ставь оборону.

Дёмин начал.

Он не объяснял много – он просто расставлял. Кулик с первой ротой – на правой высоте, с пулемётами в подлеске и в старых ямах. Тарасов со второй – на левой, плоской, но не сверху, а под перегибом склона: «обзор сверху, укрытие снизу». Воротынцев и его рота – внизу, у петли, с миномётом.

Это было то, что мы с Дёминым обсуждали. Воротынцев – «второй ум», как я объяснял Малявину. Его задача – пристреливать слепое пятно, не закрывать его собой.

Воротынцев слушал инструкцию Дёмина внимательно. Я видел – он понимал, что задача его не обычная. Не передовая, но и не запасная. Какая‑то третья.

– Воротынцев.

– Да, товарищ майор.

– Вы – главный сегодня. Не Кулик, не Тарасов. Я.

– Главный?

– Если противник входит в зазор – он входит в ваш огонь. Ваши миномёты решают всё. Кулик и Тарасов – отвлечение и связывание боем. Огонь по зазору – ваш.

Воротынцев смотрел секунду. Потом – кивнул. Не быстро, по‑своему.

– Понял.

Это было, может, самое важное, что произошло за три дня. Воротынцев впервые услышал, что он не «третий», не «запасной». Что он – узел, на котором держится обстрел. Я это видел – у него в лице что‑то снова сдвинулось. Чуть уверенней встал.

Дёмин расставил всех за двадцать минут.

– Начинаем, – сказал я.

«Противник» был условным – рота из батальона Безуглова, которую я попросил Корнилова одолжить на час. Они шли по роли – с фронта, через петлю овражка, имитируя пехотный батальон с авангардом и основными силами. Я заранее им объяснил: идите как идёте, не подыгрывайте. Настоящее занятие нужно настоящим маршем.

И они пошли настоящим маршем.

Авангард – взвод – вошёл в зазор за петлёй. Это было то самое слепое пятно. Кулик, на правой высоте, видел его – но не стрелял (по плану). Тарасов, на левой, тоже видел – тоже не стрелял.

Авангард прошёл петлю. Стало видно: они начали разворачиваться вверх – собирались занять плоскую высоту, как удобную для наблюдения.

– Воротынцев, – тихо сказал Дёмин в полевой телефон.

– Готов, – отозвался Воротынцев.

– Огонь.

Миномёты Воротынцева ударили – холостыми, конечно, но с правильным звуком. Условный огонь по зазору. Воротынцев пристреливал плоскость, по которой разворачивался авангард. Если бы стреляли боевыми – авангард накрыло бы целиком.

Авангард откатился назад.

Основные силы – два взвода – вошли следом, с правильным интервалом. Здесь начали работать Кулик и Тарасов. Огонь с двух высот – перекрёстный, по флангам колонны. Огонь сверху и сзади.

Колонна остановилась. Начала разворачиваться, искать укрытия.

Укрытий не было. Зазор за петлёй уже был обстрелян Воротынцевым. Высоты – обстреливались Куликом и Тарасовым. Колонна оказалась в мешке.

Это всё длилось минут десять.

Я смотрел на Корнилова. Он стоял в стороне, без всяких эмоций на лице. Только глаза – внимательные, сосредоточенные. Как у Шукшина, только моложе.

Когда «противник» разыграл условную сдачу – рота Безуглова легла в снег, демонстрируя «противник связан боем» – я скомандовал:

– Стоп.

Все остановились.

– Соберитесь, – сказал я. – Разбор.

Собрались около большого костра, который Дёмин разжёг в стороне ещё с утра. Костер был не для тепла – для разбора. Возле огня людям разговаривать проще.

Я начал не я. Начал Воротынцев.

– Товарищ капитан, – сказал он. И посмотрел на Корнилова. – Разрешите слово?

– Говори, – сказал Корнилов.

– Я понял, что значит «второй ум». Я не стрелял первым – я стрелял туда, где противник окажется через две минуты. Это другая работа, чем я раньше делал. Раньше я стрелял туда, откуда стреляют по мне. А здесь – туда, куда противник идёт, не зная, что я там его жду.

Корнилов слушал.

– Это правильно, – сказал он. – Ты понял за один раз. Это редко.

– Я не за один раз понял, – сказал Воротынцев. – Я думал три дня. Капитан Ларин говорил вчера – «приходите смотреть». Я смотрел.

Я молчал. Смотрел в костёр.

Воротынцев сам сделал то, что делал я с Веденеевым. Сам себе ответил на тот вопрос, который я ему задал три дня назад.

Это и был ответ Шмыгалёву на его «испытание для метода».

Метод работал.

После разбора Корнилов подошёл ко мне. Тихо, отдельно от всех.

– Капитан.

– Да, товарищ полковник.

– Я был неправ.

– В чём?

– Я думал – вы покажете «приём». Думал, как засаду в обороне. А вы показали другое.

– Что другое?

– Вы показали, как командир роты сам у себя в голове перестраивается. Это не приём. Это другое.

– Это и есть метод.

– Это и есть метод, – повторил Корнилов. – Я понял.

– Хорошо.

– Капитан. Вы заняты сегодня вечером?

– Зависит.

– Зайдите ко мне. Не по службе. Просто чай.

– Зайду.

Он кивнул и ушёл.

Дёмин подошёл следом.

– Капитан.

– Майор.

– Воротынцев – это первый.

– Знаю.

– Если он понял – другие будут понимать быстрее.

– Будут.

Дёмин думал.

– Это и был план?

– Что?

– Воротынцев первым.

– Это был план Шмыгалёва.

– Шмыгалёва?

– Он сказал мне в первый день: «если метод сработает на Воротынцеве – он сработает на всех». Я взял это как задачу.

Дёмин кивнул.

– Шмыгалёв умный.

– Очень.

После того как Воротынцев и Корнилов разошлись по своим, у костра остались Веденеев, Малявин, Сычёв и ещё двое старшин.

Я посмотрел на них.

– Что ещё хотите спросить?

Веденеев заговорил первым.

– Капитан. У меня вопрос практический. Не про этот овраг.

– Слушаю.

– У меня сектор шестьсот метров по фронту. Как я вам говорил – лес справа, овраг слева, поле в центре. Овраг сегодняшний – другой, заросший с одной стороны, с двумя высотами. У меня – голый, обычный.

– Понял. Что значит «как применить»?

– Где у меня «второй ум»? У меня нет третьей роты во мне, я и есть рота.

Хороший вопрос. Я думал.

– Веденеев. У вас в роте сколько отделений?

– Девять. Три взвода по три.

– Из них одно – это и есть «второй ум».

– Какое?

– Любое. Вы решаете. То, которому даёте задачу: не первая линия, а пристрелянный мешок за вашей линией.

– Это резерв?

– Не совсем. Резерв – пассивный, ждёт команды. «Второй ум» – активный, наблюдает и стреляет туда, куда противник пойдёт после вашего огня.

– То есть – отделение со специальным сектором?

– Да. С пристрелянным заранее.

Веденеев думал.

– Это значит – мне нужно сначала понять, куда противник пойдёт после моего огня.

– Именно. Это и есть весь метод в одной фразе.

Молчание. Сычёв смотрел в костёр.

– Лейтенант, – сказал я.

– Да.

– Вы в лесу. Куда противник пойдёт после вашего огня?

– Назад.

– Все?

– Не все. Большинство.

– А меньшинство?

Сычёв подумал.

– Меньшинство – глубже в лес. Кто привычный к лесу. Кто не паникует.

– Где они там окажутся?

– В лесу. – Подумал. – В овраге.

– Точно. У вас за лесом – какой рельеф?

– Овражек небольшой.

– Туда они и пойдут – те, кто не отступает с потоком. Это и есть ваш «пристрелянный мешок». Не на линии, а за линией. Туда стрелять одному отделению. Так, чтобы те, кто туда добежал, не вернулись.

– Я понял.

– Не «понял». Запишите.

Сычёв достал блокнот – у него был блокнот. Это говорило о Сычёве многое – он был человек, который записывал. Я его взял в голову на заметку: с такими работать удобно.

Малявин слушал внимательно. Он не спрашивал – просто наблюдал, как разговор поворачивается. Я знал этот тип внимания: человек переваривает молча и ждёт, когда другие закончат.

– Малявин, – сказал я. – Вы что‑то хотите?

– Хочу.

– Слушаю.

– Вы говорили – резерв это «второй ум». Сейчас говорите – отделение в роте это «второй ум». Это разное?

– Это масштаб. У роты – отделение «второй ум». У полка – рота. У дивизии – батальон. У армии – дивизия. Принцип один.

– Тогда «второй ум» – это всегда то, что меньше основной массы, но активнее её?

– Точно.

– Почему именно меньше?

– Потому что чем меньше – тем гибче. Большая масса медленна. Маленькая – быстра. «Второй ум» – это не сила, это скорость и точность. Силу даёт основная масса.

Малявин думал.

– Я это запишу в роте, – сказал он. – Когда вернусь.

– Запишите.

– И ещё, капитан.

– Да.

– Это не я придумал, что записать. Это вы говорите так, что хочется записать.

– Я говорю так, как думаю.

– Не все, кто так думает, говорят так, чтобы хотелось записать.

– Значит, мне повезло с речью.

– Не повезло. Вы стараетесь.

Это было – очень точно. Малявин видел, как я подбираю слова. Я действительно подбирал. Это был навык, который я отрабатывал всю взрослую жизнь – не в этой, в той, – потому что в моей профессии слова были инструментом, и инструмент нужно было держать в порядке.

– Стараюсь, – согласился я. – Не отрицаю.

Малявин кивнул.

Один из старшин, тот пожилой с седыми усами, заговорил впервые.

– Капитан.

– Да, старшина. Простите – как зовут?

– Старшина Нечаев. Из батальона Безуглова.

– Слушаю.

– Я воюю с финской. Воевал с двадцать второго июня. Я слышал то же самое, что вы сейчас говорите – слышал, но другими словами. От разных командиров, в разное время. Иногда – кусками. Иногда – целиком, у одного‑двух.

Я слушал.

– То, что вы делаете, – продолжил он, – это вы говорите всё это вместе. Целиком. И называете. Это редко.

– Нечаев. Вы могли бы сказать это сами.

– Не мог бы. Я знаю, как делать. Я не знаю, как назвать. Это разное.

– Это разное, – согласился я. – Я тоже знал не сразу.

– Откуда узнали?

Я смотрел на него секунду.

– От людей, которые умели называть.

– Где они?

– Мёртвые в основном.

Нечаев кивнул. Не удивился, не расстроился. Просто кивнул – как человек, который сам много раз слышал «мёртвые в основном».

– Тогда вы – продолжаете.

– Да.

– Это правильно.

Он замолчал. Старшины обычно говорят коротко, и Нечаев был типичный старшина: сказал то, что хотел, и закрылся.

Я смотрел на костёр. Думал – Нечаев попал в самое существо. Всё, что я делал здесь, было – продолжать. Зуева, Капустина, Рябова. Тех, кого я в той жизни тоже знал – учителей моих, военных и не очень, которых уже не было. Это была одна цепочка, разнесённая по векам. Один разговор у костров – продолжающийся.

Все, кто учил меня, были в этом костре.

Я молча кивнул Нечаеву. Он кивнул в ответ.

Корнилов угостил меня чаем у себя в избе.

Изба была командирская – простая, чистая, без излишеств. На стене – карта, на столе – самовар (откуда самовар у полкового командира формирующейся дивизии – я не спросил). Чай был настоящий – не «чай», как в окопах, а чай.

Корнилов налил две кружки. Сел напротив.

– Капитан. Я хочу спросить вас.

– Слушаю.

– Сколько вам лет на самом деле?

Я смотрел на него.

– По документам – двадцать один.

– Я знаю, что по документам. Я спрашиваю не по документам.

– Тогда я не отвечу.

– Не «не могу» – «не отвечу»?

– Не отвечу.

Корнилов кивнул.

– Принимаю. Это честнее, чем «дед охотник».

– Дед охотник – это я говорил младшим.

– А сейчас?

– Сейчас не говорю.

– Почему?

– Потому что у нас есть метод. Он работает. Откуда метод – это вопрос десятый. Если хотите – вопрос для будущего. Сейчас – только метод.

Корнилов отпил чая.

– Я слышал такое, – сказал он. – Не от вас. От другого человека.

– От кого?

– Не назову. Тоже инструктор, в другом штабе. Не я ему вопросы задавал – он мне. Тогда я не понял, что он имел в виду. Теперь понимаю.

Я смотрел на него.

– Корнилов. Вы – один из них?

– Из кого?

– Из тех, у кого много вопросов и мало ответов.

– Возможно.

– Тогда вы знаете, что вопросы я не люблю.

– Знаю. Поэтому пью с вами чай, а не сижу за столом протокольно.

Я молчал.

– Капитан, – сказал Корнилов. – Я вам кое‑что скажу. Не для записи, не для рапорта. Для вашего сведения.

– Слушаю.

– В Москве знают про вас. Не «слышали». Знают.

– Я в курсе.

– В курсе чего?

– В курсе, что знают.

– Откуда?

– От разных людей. Это уже год – мне намекают. Не уточняют.

– А вы не хотите уточнить?

– Когда позовут – узнаю. Звать пока не зовут.

Корнилов смотрел.

– Это правильная позиция.

– Это единственная позиция.

– Согласен.

Помолчали.

– Капитан. Один совет, если позволите.

– Разрешаю.

– Когда позовут – не идите один.

– Я и не пойду.

– С Огурцовым?

– И с Огурцовым.

– Хорошо.

Это было странно. Корнилов, которого я знал три дня, давал мне совет, которого я ни от кого не ожидал. И знал про Огурцова, с которым я его не знакомил.

– Корнилов.

– Да.

– Откуда вы знаете про Огурцова?

– Из тех же мест, откуда знают про вас.

– Вы из Москвы.

– Я из Москвы. Был. Сейчас – командир полка. Но связи остаются. Это нормально.

Я смотрел на него.

– Вас сюда специально поставили?

– Возможно.

– Зачем?

– Чтобы вам было легче работать.

– А может быть – чтобы за мной смотреть?

– Может, и это, – согласился он. – Это две функции одного человека. Я выполняю обе. Но я честен: я не против вас. Я с вами.

– Откуда уверенность?

– Я читал ваши документы. Все, что есть. И я согласен с ними. Поэтому я – с вами.

Я думал.

Это было новое – открытое признание, что в полку, рядом со мной, стоит человек из Москвы. Не противник, но «двойная функция». Алтунин, видимо, не зря молчал двадцать пятого декабря про «выше». Это и была вторая часть пирамиды: Шмыгалёв сверху, Корнилов сбоку. Шукшин – между. Я в середине, но в разноуровневой огранке.

Это можно было воспринять как сетку – или как клетку.

Я выбрал – сетку.

– Корнилов.

– Да.

– Спасибо за честность.

– Не за что.

– И за чай.

– Не за что.

Я встал.

– До завтра.

– До завтра, капитан.

Я вышел. Снаружи уже совсем стемнело. До Нового года оставалось часа четыре.

В блиндаже – школьном подвале с дубовыми партами – Огурцов уже был.

Он сидел у печки, смотрел в огонь. Дёмин – у стены, что‑то писал. Кулик и Тарасов – на нарах, в одежде, дремали (они отработали с утра, имели право).

Я сел рядом с Огурцовым у печки.

– Как чай?

– Чай был. И разговор был.

– О чём?

– О том, что Корнилов – из Москвы. И что в Москве знают.

Огурцов кивнул. Не удивился.

– Я подумал, что он не похож на полкового командира.

– Не похож?

– Он тебя слушал так, как полковой не слушает капитана. Слушал как – равного.

– Не равного, Сёма. Слушал как – свидетель.

– Это и есть равный, – сказал Огурцов.

Я посмотрел на него. Он сидел, смотрел в огонь, не на меня.

– Сёма, ты сегодня умный.

– Я каждый день умный, ты не замечаешь. – Помолчал. – Серёж.

– Да.

– Скоро Новый год.

– Через три часа.

– Праздновать будем?

– Будем.

– С кем?

– С тобой, с Дёминым. Может, кто ещё.

– Кулика разбудить?

– Если захочет.

– Захочет.

Огурцов встал, пошёл будить Кулика. Дёмин оторвался от блокнота – заметил, что что‑то происходит.

– Что?

– Новый год.

– Знаю. Мы празднуем?

– Празднуем.

– У меня есть полбутылки спирта.

– Откуда?

– Старшина расщедрился.

– Хороший старшина.

– Старшина просто выполняет тариф: новый комбат – полбутылки. Уставная норма для уважения.

– Это ты пошутил?

– Пошутил, – подтвердил Дёмин. – Привыкаю к майорскому юмору.

– Получается.

Кулик и Тарасов проснулись. Огурцов достал кисет, мы закурили на пятерых – кисет на пятерых я не помнил, чтобы делил, у меня была привычка делить только с Огурцовым. Сегодня – все.

Дёмин разлил спирт по кружкам – по половинке, осторожно. Я смотрел на нашу маленькую компанию. Подвал, парты, печка, четверо мужчин и я. За окном – тёмный двор, снег, отдалённое движение колонны (где‑то проходила машина с прожектором, и луч скользнул по подвальному окну).

– Тысяча девятьсот сорок третий, – сказал Дёмин. – Наступает.

– Наступает, – подтвердил Кулик. Это были первые его слова за вечер.

– Что в нём будет? – спросил Тарасов.

Все посмотрели на меня.

Я думал секунду. Я знал – Курск, освобождение Украины, выход к Днепру. Большая часть года будет тяжёлая, во второй половине – мы пойдём вперёд по‑настоящему. По моим расчётам – на этот раз быстрее, потому что метод расходится, и ошибок будет меньше.

Это знание я не должен был говорить.

Но я мог сказать другое.

– Перелом, – сказал я. – Сорок третий – это год, когда станет ясно, чем кончится война.

– Не «когда»? – спросил Тарасов.

– Не «когда». «Чем». Когда – это ещё долго. Чем – это уже скоро.

Огурцов кивнул.

– Это хорошо, – сказал он. – Если знаешь чем – легче ждать когда.

– Это и есть, – сказал я. – Логика.

– Я логичный, – сказал Огурцов.

Засмеялись все – тихо, чтобы не разбудить тех, кто в подвале спал в дальнем углу. Я тоже смеялся. Это было редко – я смеялся в полную силу. Сегодня – было можно.

– За сорок третий, – сказал Дёмин.

– За сорок третий.

Чокнулись. Выпили. Спирт обжёг – я давно не пил ничего крепкого, но было кстати. По телу пошла тёплая волна.

Огурцов передал мне кисет – мы сделали ещё по затяжке. На улице было тихо. Кто‑то – далеко, может, в соседнем доме – пел что‑то протяжное, женский голос. Песня была негромкая, я не разбирал слов.

– Хорошее место, – сказал Кулик.

– Хорошее, – согласился Тарасов.

– Тыл, – сказал Дёмин.

– Тыл, – подтвердил я.

Мы помолчали.

В тетради у меня было сорок одно имя. В подвале со мной – четверо живых. Где‑то в Сталинграде – Петров. Где‑то в Москве – Серебров с письмом, на которое я ещё не ответил. Где‑то в штабе фронта – Алтунин и Шмыгалёв. Где‑то ещё выше – те, о ком Алтунин сказал «не сейчас».

Все эти узлы держали друг друга.

Это было в новогоднюю ночь сорок третьего года самым важным.

Я закрыл глаза на секунду – впитал ощущение. Потом открыл.

– Серёж, – сказал Огурцов.

– Да.

– Одиннадцать месяцев осталось?

– Десять с половиной.

– Точно?

– Точно.

– Тогда за десять с половиной.

– За десять с половиной.

Чокнулись остатками. Выпили.

В подвале с дубовыми партами стало совсем тепло.

Я думал – это уже не теплушка под Брестом. Это уже другой узел, в другой сетке, в другой роли. Но люди – те же. И слова – почти те же.

Это и было то, что Рябов пытался объяснить мне на Дону: важно не то, кем ты стал. Важно то, что осталось внутри. У меня внутри – Огурцов рядом, Колька в Сталинграде, Дёмин, ставший майором, Капустин в августе сорок первого, Зуев с незаконченной фразой, Рябов у реки.

Все живые, все вместе, все в одной сетке.

Хватит.

Я открыл тетрадь – не для того, чтобы записать. Просто посмотрел на сорок одно имя. Закрыл.

Лёг.

Сорок третий год начинался.