Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 44 страниц)

Отсюда и до победы! 3

Глава 1

Третий том обзорного отчета по работе с дивизиями группы фронтов за сорок третий год я начал писать в декабре. Двести семьдесят страниц убористым почерком, в большой клеёнчатой тетради. Сергеев в Москве запросил – сделать к концу января. Я делал.

Огурцов сидел напротив, чистил какую‑то железку – не пойму даже, что, что‑то от автомата. Молчал. Это была наша обычная работа в штабе: я писал, он молчал, мы оба знали, что работаем над одним и тем же.

– Сёма.

– Я.

– Январь начался.

– Начался.

– Это последний январь.

– Думаю, да.

– Не точно.

– Не точно.

Огурцов смотрел на железку.

– Серёж.

– Да.

– Я последнее время – заметил.

– Что?

– Я меньше говорю.

– Я тоже.

– Это – нормально?

Я думал.

– Не знаю. Может, нормально. Может – устаём.

– Я не устаю физически.

– Я тоже.

– Тогда – это другое.

– Другое.

Мы помолчали.

Я писал. Он чистил железку. За окном – январский Киев. Не разрушенный – раненый, как я его впервые увидел в ноябре. К январю – стал – чуть живее. Светились окна. По улицам шли люди. Школа в Дарнице, где сидел штаб фронта, гудела как механический муравейник – приёмные, оперативный отдел, разведка, тыл.

– Сёма.

– Да.

– Я подумал. Может, мы говорим меньше – потому что меньше – нового.

– В каком смысле?

– Мы три года говорили о новом. Каждый день – новое место, новый бой, новые люди. Сейчас – место то же неделями, люди те же. Не о чем говорить.

– Это – не плохо.

– Не плохо.

– Это – нормально для долгой совместной жизни.

– Так живут – старики?

– Старики, и – старые знакомые. Все.

– Тогда – мы стали старые знакомые.

– Мы стали старые знакомые.

Огурцов кивнул. Снова – над железкой.

Конев вызвал меня к десяти утра пятого января.

Кабинет у него теперь был – большой. На карте – обстановка по фронту: наш Степной (его уже переименовали во 2‑й Украинский, я только привыкал), плюс соседние. Внизу карты – отметка о готовящейся операции. Корсунь‑Шевченковский – название читалось на крупной кальке.

– Подполковник Ларин.

– Так точно.

– Поздравляю с новым званием, окончательно. Документы пришли вчера.

– Спасибо, товарищ генерал армии.

– Не за что. Садитесь.

Я сел.

– Ларин. У меня – операция в феврале. Окружение немецкой группировки в районе Корсунь‑Шевченковского, совместно с 1‑м Украинским. Ватутин и я. Большая операция. Похоже на Сталинград – но меньше масштабом.

– Знаю.

– Откуда – знаете?

Я подумал. С Коневым я был – открыт, в той мере, в которой возможно.

– Видел переброску ваших частей. Видел, что у Ватутина движется параллельно. Похоже на сходящиеся удары. Это – стандартная схема окружения.

Конев чуть приподнял бровь. Это был его – максимум выражения.

– Ларин. Вы – оперативно зрячий.

– Спасибо.

– Это – не комплимент.

– Знаю.

Конев откинулся.

– У меня к вам – задача. Не на дивизию, на корпус. Двадцать третий стрелковый корпус – командир генерал‑майор Окулов. Принимает участие в операции. У него – три дивизии, одна – с проблемами координации. Я хочу, чтобы вы за три недели – поправили координацию во всём корпусе. Не в дивизии – в корпусе.

– Корпус – это другая работа.

– Знаю. Но – у вас опыт. И – я больше – некому отдать.

– Понимаю.

– Окулов – толковый. Но он сам не справляется с координацией между своими дивизиями. Это – болезнь корпусного звена в нашей армии. Я хочу – её решить.

– Это – масштабная задача.

– Это – задача на ваш уровень. Подполковник Ларин – должен брать на корпуса, а не на дивизии.

Я смотрел на него.

– Согласен.

– Хорошо. Выезжаете завтра. У Окулова – пять часов на ваше прибытие, успеют принять.

– Так точно.

– Огурцов – с вами?

– С Огурцовым.

– Хорошо.

Конев встал. Я тоже.

– Ларин.

– Да.

– Я скажу одну вещь – для вас.

– Слушаю.

– Этот год – последний, я думаю. Сорок четвёртый. Может – половина сорок пятого. Не больше.

– Я согласен.

– Тогда – нам осталось – выложиться. Мы оба – понимаем это одинаково.

– Одинаково.

– Свободны.

Я козырнул. Вышел.

В коридоре – Зыкин у стола.

– Подполковник.

– Зыкин.

– Поздравляю.

– Спасибо.

– Куда теперь?

– В двадцать третий корпус. Окулов.

– Окулов – хороший человек. Я с ним работал в сорок втором.

– Хорошо.

– Если что – связь с моим столом всегда есть.

– Знаю.

Я пошёл к выходу. Огурцов ждал во дворе у машины.

– Ну?

– Двадцать третий корпус. Окулов.

– Корпус – это много.

– Это много.

– Справимся.

– Справимся.

Огурцов кивнул.

– Серёж.

– Да.

– Я вчера получил письмо.

– От кого?

– От сестры. Из Кубышево.

– Какая новость?

– Мать – в декабре померла.

Я смотрел на него.

– Сёма.

– Да.

– Когда узнал?

– Вчера, к вечеру. Не успел сказать.

– Сёма. Прости.

– Не за что.

– Я не знал, что у тебя мать – жива была.

– Жива была. Девяносто два года. Болела последний год. Сестра пишет – спокойно ушла, во сне.

– Это – хорошо.

– Это нормально, как говорил кто‑то.

Я кивнул.

– Сёма. Будешь – что?

– Что – что?

– Хоронить – поздно. Что – будешь?

– Помолчать.

– Сейчас?

– Когда смогу. Сейчас – мы едем в корпус. Помолчу – после.

– Хорошо.

– Серёж.

– Да.

– Корова – пока жива. Сестра пишет – здоровая, отелилась прошлым летом, дочка тоже жива. Это сказала бы мать, если бы могла. Сестра – её слова передаёт.

– Это – хорошо.

– Это хорошо. Мать корову – растила.

– Я знаю.

Огурцов закурил.

– Серёж.

– Да.

– Я не плачу. Не думай, что я держусь. Я – не могу плакать. Не выходит.

– Сёма. Это – не значит, что не больно.

– Знаю. Просто – говорю.

– Знаю.

Мы стояли у машины. Шофёр – Игнатов, по‑прежнему – сидел внутри, ждал. Курил тоже.

– Едем? – спросил я.

– Едем.

Сели.

Машина тронулась.

К Окулову мы прибыли к пяти вечера.

Корпусной штаб – в большом селе Пироговка, в школе. Окулов – крепкий пятидесятилетний генерал, кадровый, лысоватый. Принял меня без особых эмоций – деловито.

– Подполковник Ларин.

– Так точно.

– Слышал. Конев телефонировал.

– Понятно.

– У меня – три дивизии. Одна – нормальная, две – слабые. Координацию – действительно неважная. Я её знаю, но – за всем не успеваю.

– С чего начнём?

– Завтра – в нормальную. Шестьдесят восьмая стрелковая. Там – командир крепкий, посмотрите как образец. После – в слабые.

– Согласен.

– Где разместитесь?

– Где скажете.

– Школа большая. Две комнаты – ваши. Адъютант покажет.

Адъютант – молодой капитан с тёмными подглазьями – провёл нас в две комнаты на втором этаже. Бывшие классы. В одной – две койки, печь, стол. В другой – стол с двумя стульями. Это был – мой рабочий кабинет на ближайшие три недели.

Огурцов осмотрел.

– Серёж.

– Да.

– Лучше, чем некоторые.

– Лучше.

– Холодно?

– Чуть. Будем топить.

– Тогда – нормально.

Адъютант принёс нам ужин – кашу и чай. Поставил на стол. Сказал:

– Товарищ подполковник. Если что нужно – я в дежурной комнате до полуночи.

– Спасибо.

Он ушёл.

Мы ели молча. Огурцов – медленно. Думал о матери, я понимал. Не торопил.

После ужина – Огурцов лёг на свою койку. Не сразу заснул. Я слышал – он лежит, не дышит ровно. Не плачет, но не спит.

Я подошёл, сел на край его койки.

– Сёма.

– Да.

– Скажи.

– Что?

– То, что молчишь.

Огурцов долго молчал.

– Серёж.

– Да.

– Я её – не видел шесть лет.

– Понимаю.

– Шесть лет – это много.

– Много.

– Я ушёл в армию в тридцать восьмом. Срочка. Потом – финская, потом – короткий перерыв полгода, потом – эта война. Я к ней – не приехал ни разу.

– Не приехал – почему?

– Не получилось. И – не настоял.

– Сёма.

– Я думаю – не настоял, потому что – не хотел видеть, как она стареет. Я её помню – пятьдесят лет, крепкая. Если бы увидел девяностолетней – это была бы – другая мать. Я держал – в голове прежнюю.

– Это нормально.

– Это – трусость.

– Это – нормально.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Да.

– Я тебя – попрошу одну вещь.

– Слушаю.

– Когда мы – закончим войну, я поеду домой. Один.

– Знаю.

– Я хочу – увидеть могилу. Один.

– Понимаю.

– Не для того, чтобы – не быть с тобой. А для того, чтобы – побыть с ней. Это разное.

– Сёма. Я не претендую.

– Я знаю. Просто говорю.

– Хорошо.

– И потом – ты приедешь.

– Приеду.

– Когда?

– Когда позовёшь.

– Тогда позову.

– Хорошо.

Огурцов закрыл глаза. Я ещё посидел минуту, потом – встал, пошёл на свою койку.

Слышал – он дышит ровнее.

Я лёг. Не сразу уснул.

Думал – за три года я не задумывался, что у Огурцова есть мать. Была – где‑то. На уровне «есть деревня, в деревне – корова, корова кого‑то ждёт». Сама мать – была невидима в этой схеме. Она для меня была – фон. Корова – деталь, мать – фон.

Сейчас оказалось – фон был – конкретным человеком, девяноста двух лет, которая спокойно ушла во сне в декабре. Которую Огурцов не видел шесть лет, и теперь – уже никогда не увидит.

Это – горело. Не у меня, у Огурцова. Но я видел.

Я лежал, смотрел в потолок. На потолке – звёзды от керосиновой лампы, дрожали.

Засыпал – думая, что я в этой жизни тоже когда‑то кого‑то не успел. В той жизни – точно. Я уже не помнил конкретики – это было слишком давно по моим внутренним часам – но память о «не успел» – была. Так у каждого взрослого.

Огурцов сейчас стал – взрослее на одну смерть. И – старше.

И я – рядом, в той же комнате.

Утром – поехали в шестьдесят восьмую стрелковую.

Командир – полковник Жигалов, крепкий, ровный. Тот тип командира, который мне знаком: думает сам, но без блеска. Воротынцев плюс Бабкин в одном человеке. Шестьдесят восьмая была – образцовая в корпусе.

Жигалов меня встретил без удивления. По нему я понял – он не первый раз видит инструктора, и относится спокойно.

– Подполковник.

– Полковник.

– Что вас интересует?

– Координация со смежными.

– У нас на стыках – нормально. Я с тридцать шестой и сорок пятой – в постоянной связи через своих сержантов‑связных. Это моя инициатива, не уставная.

– Сержанты‑связные?

– Да. По одному с каждого фланга. Постоянно у соседнего комполка. Доклад через них – три раза в день.

Я посмотрел.

– Жигалов.

– Да.

– Это – почти то, что я в сорок втором придумывал.

– Не знаю, что вы придумывали. Я сам додумался – два года назад.

– Это значит – метод – в воздухе.

– Возможно.

Я смотрел на него.

– Жигалов. Что у вас плохо?

– Плохо – то, что у тридцать шестой и сорок пятой такой системы нет.

– Почему?

– Потому что у их командиров нет – внутренней потребности.

– Это и моя задача – внутреннюю потребность создать.

– Тогда – Бог в помощь.

– Спасибо.

Я просидел у Жигалова час. Это был – лучший час за все мои инструкторские визиты. Не потому, что новый для меня. А потому, что – родственный. Жигалов сам пришёл туда, куда я ходил годами. И – без меня.

К концу часа я сказал:

– Жигалов.

– Да.

– Я к вам – больше не приду.

– Что – обиделись?

– Нет. У вас – всё. Мне здесь – нечего добавить. Я пойду к тридцать шестой и сорок пятой.

Жигалов кивнул.

– Хорошее решение.

– Спасибо.

– Не за что.

Я вышел. Огурцов ждал у машины.

– Ну?

– Жигалов сам всё знает. Я к нему больше не пойду. Поедем к тридцать шестой.

– Это не «провал» инструкторской работы?

– Это – лучший её результат. Когда командир сам – учитель.

– Логично.

– Логично.

Огурцов улыбнулся. Чуть. Это была – первая улыбка после Кубышево, после письма. Маленькая, но – была.

– Серёж.

– Да.

– Ты – растёшь.

– В каком смысле?

– Раньше – ты бы сидел у Жигалова два‑три дня. Сейчас – час, и ушёл. Это – точная работа.

– Это и есть – рост?

– Это – экономия. Я уважаю.

– Спасибо, Сёма.

– Не за что.

В тридцать шестую – приехали к обеду.

Командир – полковник Дроздов. Дроздов оказался – тот тип командира, которого я уже видел. Кузьмин, Долгушин. Не злой, не упрямый – просто без огня. Делает по уставу, координацию – считает второстепенной.

Я посидел у него полчаса. Слушал. Он рассказывал – ровно, без эмоций.

– Дроздов.

– Да.

– Я с вами поработаю – три‑четыре дня. Если за это время – не получится – я доложу Окулову, что вас нужно переводить.

Дроздов посмотрел.

– Что – за такие выводы?

– Я вижу – у вас нет внутренней нужды в координации. Я её не могу создать. Я могу только – проверить, есть она или нет.

– И – за полчаса увидели?

– За полчаса.

Дроздов помолчал.

– Подполковник. Я не ожидал – такого начала.

– Я тоже не ожидал.

– Это вы – серьёзно?

– Серьёзно. Это – мой принцип. У меня – три недели на весь корпус. Я не могу – тратить десять дней на одного, если не вижу – отклика.

– Я постараюсь – дать отклик.

– Постарайтесь. Через два дня – встретимся снова. Если будет – продолжаем. Если нет – пишу Окулову.

– Так точно.

Я вышел.

Огурцов ждал во дворе.

– Долго.

– Не долго.

– Что – будет?

– Два дня – на проверку. Если не покажет – снимаю с обучения.

– Это – новое.

– Это – новое.

– Раньше – ты бы тянул месяц.

– Раньше – у меня было полгода в дивизии. Сейчас – три недели на корпус.

– Тогда – правильно.

– Правильно.

Огурцов кивнул.

– Серёж.

– Да.

– Это и есть – экономия.

– Это и есть экономия.

К сорок пятой – поехали следующим утром.

Командир – генерал‑майор Куликов. Уже в звании, не «полковник как все». Это значило – он считал себя – выше. Я знал тип. Шмыгалёв таким бы не был, Жуков таким не был. А Куликов – был.

Принял меня в большом штабе, в большой избе, за большим столом.

– Подполковник.

– Товарищ генерал‑майор.

– Слышал о вас. От Окулова.

– Понятно.

– У меня – нормальная дивизия. Я в инструкторской помощи не нуждаюсь.

– Я не «инструкторскую помощь» оказываю. Я – координацию проверяю по приказу Конева.

Куликов помолчал.

– Это разное?

– Очень разное.

– Тогда – что хотите?

– Посмотреть, как у вас взаимодействие со смежными.

– Посмотрите. Я ничего не скрываю.

– Это и проверим.

Я смотрел на Куликова. Он был – не «провал» как Кузьмин. Он был – другой. Не равнодушный – высокомерный. С высокомерным методом не работает, но не потому, что не научается. А потому, что не принимает – самого факта учёбы у инструктора рангом ниже.

Я подумал секунду.

– Куликов.

– Да.

– Я к вам пришёл – не учить. Я пришёл – увидеть. Если у вас работает – я уеду и скажу Окулову «у Куликова всё в порядке». Если не работает – увижу, и предложу то, что увидел нужным.

– Если не приму?

– Тогда – Окулов решит. Мой отчёт – нейтральный, я ничего не диктую.

Куликов смотрел.

– Подполковник.

– Да.

– Это – не плохо сформулировано.

– Я готовился.

– Я тоже подготовлюсь. Завтра – обход дивизии. Со мной – поедете.

– Так точно.

Я вышел.

Огурцов у двери.

– Долго.

– Не долго.

– Тяжёлый?

– Высокомерный.

– Это хуже, чем равнодушный.

– Возможно.

– Не возможно. Точно. С равнодушным – можно через дело. С высокомерным – через лицо. У него – лицо – стоит на первом месте.

– Сёма, ты учился – этим вопросам?

– Я в деревне видел старост. У меня там – два типа: один работящий, второй с гонором. С работящим – все хорошо. С тем, что с гонором – все плохо. Это – и тут так же.

Я смотрел на Огурцова.

– Сёма. Ты сегодня – много говоришь.

– Не много. Просто – в точку.

– Это правда.

– Это правда.

Он улыбнулся. Снова – маленькая улыбка. Вторая за день.

– Серёж.

– Да.

– Я – оживаю.

– Хорошо.

– Мать – была. Я был – растерян. Сейчас – собрался.

– Это – нормально для тебя.

– Знаю.

К концу второй недели в корпусе у меня сложилась – картина.

Жигалов – снят с обучения. У него – самостоятельная школа, мне там не нужно.

Дроздов – за неделю не показал ничего. Я писал Окулову – «считаю необходимым заменить». Окулов читал, молчал. Я знал – он не заменит сразу. Но – запомнит.

Куликов – оказался сложнее. Высокомерие – было снаружи. Внутри – он работал. На обходе дивизии я увидел: его подразделения – координируют между собой, и Куликов это поощряет. Просто – он не любил, чтобы об этом – говорили. Он считал – это его дивизии «природа», а не «метод».

Я с этим – согласился. У него – действительно – природа.

– Куликов.

– Да.

– У вас – координация работает.

– Знаю.

– Я Окулову – напишу, что нужно – оставить как есть.

– Спасибо.

– Не за что.

– Подполковник. Скажу одну вещь.

– Слушаю.

– Я первой встречей – был с вами – не очень.

– Знаю.

– Сейчас – другое.

– Хорошо.

– Я ваше – приму, как ваше. Не как «инструктаж сверху».

– Это и нужно.

– Это и нужно.

К концу третьей недели я писал Окулову итоговый отчёт.

Жигалов – образец. Куликов – самобытен, оставить как есть. Дроздов – рекомендую сменить.

Окулов прочёл. Кивнул.

– Подполковник. Согласен по всем трём.

– Спасибо.

– Дроздова – заменю в феврале. Жигалова – представляю к генерал‑майору.

– Хорошо.

– Куликова – оставляю.

– Хорошо.

– Конева благодарю за то, что вас прислал.

– Спасибо.

– Не за что.

В двадцатых числах января я был обратно у Конева.

Я доложил по корпусу Окулова. Конев слушал.

– Ларин. Я задам один вопрос – для себя.

– Слушаю.

– Как у вас – реальное самочувствие?

Я думал.

– Конев. Я работаю на пределе.

– Сколько ещё – выдержите?

– Сколько надо.

– Это – не ответ.

– Я не считаю – пределы. Я просто – работаю.

Конев кивнул.

– Это правильно. Я бы тоже – так ответил.

Помолчали.

– Ларин.

– Да.

– Через неделю – операция начинается. Корсунь‑Шевченковский.

– Знаю.

– Ваше место – здесь, в штабе.

– Так точно.

– Не в дивизиях. На этот раз – здесь.

– Понимаю.

– Это – другой уровень для вас.

– Я готов.

– Хорошо.

Я вышел.

В коридоре – Зыкин.

– Подполковник.

– Зыкин.

– Слышал – у Огурцова мать.

– Да.

– Передавайте – соболезнования. От меня.

– Передам.

– И – от Конева. Он мне сказал.

– Конев?

– Конев.

Я смотрел на Зыкина.

– Откуда Конев узнал?

– Я ему сказал. Не положено, но – сказал. Он – серьёзный человек, я знал – поймёт.

– Зыкин.

– Да.

– Спасибо.

– Не за что.

Я вернулся в наш барак. Огурцов сидел у печки, что‑то писал – впервые за всё время. Письмо, видимо.

– Сёма.

– Да.

– Конев – соболезнования передал.

Огурцов поднял голову.

– Конев?

– Через Зыкина.

– Это – много.

– Зыкин – твой союзник. Он за тебя – у Конева сказал.

– Зыкин – хороший.

– Хороший.

– Передай – благодарность.

– Передам.

– Серёж.

– Да.

– Я пишу – сестре. Что мама – нашла нас обоих в Москве после войны. Что – корова – растёт. Что – будем у неё в гостях, когда кончится.

– Хорошо.

– Я первый раз – за войну – пишу – настоящее письмо. Не просто «жив, у меня в порядке». А – длинное.

– Это – потому что мать умерла.

– Да. Я понял – я слишком мало писал. Сейчас – догоняю.

Я кивнул.

– Сёма.

– Да.

– Я тоже – давно никому не писал.

– Тебе – некому.

– Дёмину, например.

– Это – служебное.

– Шмыгалёву.

– Тоже служебное.

– Тогда – кому – настоящее?

Огурцов подумал.

– Тебе, Серёж.

– Я рядом.

– Поэтому – устно. Это – то же самое.

– То же.

Я сел напротив него. Огурцов писал. Я смотрел в окно – на январский Киев.

Корсунь‑Шевченковский – через неделю.

Берлин – через год, плюс‑минус.

Огурцов – рядом.

Это – было то, что я мог сказать о начале сорок четвёртого года.

Хватит – или не хватит – посмотрим.

Двадцать четвёртого января операция началась.

Я сидел в штабе фронта в Дарнице – на оперативном этаже, у большой карты. Конев в основном кабинете – связь с Ватутиным на 1‑м Украинском шла в реальном времени. Калюжный, начальник оперативного управления, – рядом со мной, у карты. Мы вдвоём отвечали за – следить за фронтовой обстановкой и вовремя поднимать пробле́мы.

Это была – другая работа, чем в дивизиях. В дивизии – ты видишь местность, ты слышишь свои орудия. На фронте – ты видишь стрелки и цифры. Стрелки – это полки и дивизии, по сводкам сдвигающиеся на километры. Цифры – это потери, прибыль, расход топлива, снарядов, людей.

В первый день – мы продвинулись на пять километров на основном направлении. У Ватутина – на семь. Это значило – сходящиеся клинья сближались с северо‑востока и юго‑запада. Между ними – оставалось около ста километров.

К двадцать восьмому января – клинья сошлись.

Я смотрел на карту. Это было – окружение. Не такое большое, как Сталинград, но – настоящее. В кольце оказалось – около шестидесяти тысяч немцев. Корсунь‑Шевченковский – теперь котёл.

Конев зашёл на оперативный этаж – впервые за день. Лицо – обычное, без эмоций.

– Калюжный. Ларин.

– Так точно.

– Кольцо замкнулось.

– Так точно.

– Теперь – ликвидация. Они попробуют пробить – изнутри и снаружи. Изнутри – у них Штеммерманн со своими. Снаружи – Манштейн будет тянуть деблокирующую группу.

– Когда – попробует?

– Изнутри – на третий‑четвёртый день. Снаружи – через неделю.

Я смотрел на карту.

– Конев.

– Да.

– Меня – на внешний обвод? К группе, которая будет встречать Манштейна?

– Думал. Решил – нет. Вы здесь. У меня здесь – больше нужно.

– Понимаю.

– Хорошо.

Конев ушёл.

Я остался у карты. Калюжный – рядом.

– Ларин.

– Да.

– Конев – нечасто сам приходит.

– Знаю.

– У него – нервно?

– Не «нервно». Сосредоточенно.

– Это одно и то же.

– Не одно. Нервный – суетится. Сосредоточенный – кратко обозначает и уходит.

– Согласен.

Калюжный подвинулся ближе к карте.

– Ларин. У меня – вопрос.

– Слушаю.

– На юго‑западе обвода – фронт идёт по реке Гнилой Тикич. Это – болотистый участок, переправа сложная. У нас там – две дивизии. Если Манштейн пробьёт – наши две дивизии будут отрезаны.

– Что есть в резерве?

– Корпус Окулова.

– Окулов с двадцать третьим – на этом направлении?

– Да.

– Тогда – у Окулова сейчас – Жигалов, Куликов, и вместо Дроздова – кто?

– Полковник Самойлов. Принял позавчера.

– Я Самойлова не знаю.

– И никто не знает. Он только из академии – два месяца назад.

– Это – слабое звено.

– Знаю. У нас нет других – все на главных направлениях.

Я думал.

– Калюжный. Я предлагаю – выехать к Окулову на двое суток. Помочь со слаживанием перед боем. Самойлова – посмотреть.

– Конев разрешит?

– Спросим.

Калюжный позвонил Коневу. Конев – согласился, без вопросов.

– Подполковник. Двое суток. С возвращением.

– Так точно.

К Окулову я приехал к ночи двадцать восьмого января.

Огурцов – со мной. Игнатов – за рулём. Дорога – по январской укатанной снежной дороге, четыре часа.

Окулов меня встретил у штаба корпуса.

– Подполковник.

– Окулов.

– Конев сказал, что вы – едете.

– Да.

– Я – рад. У меня – Самойлов. Я его не знаю. Тяжело.

– Знаю. Веди.

Самойлов оказался – молодым, лет тридцать пять. Тёмные волосы, тонкие черты – городской. Из академии – это видно было по тому, как он держался: правильно по уставу, но скованно. Глаза – внимательные, не глупые.

– Подполковник Ларин.

– Полковник Самойлов.

– Слышал. Окулов сказал.

– Можем поговорить?

– Конечно.

Мы сели у него в штабной избе. Карта – на столе.

– Самойлов. Что у вас плохо?

Он подумал.

– У меня – две роты, которые ещё не были в реальном бою. Они в декабре прибыли в пополнение. Я не успел их – обкатать.

– Это – реальная проблема.

– Да.

– И – у вас по штату на дивизии – артиллерийский дивизион, который я лично ещё не видел в работе.

– Тоже не успели.

– Что ещё?

– Координация со смежными – я только сейчас знакомлюсь.

– То есть – три проблемы.

– Три.

Я смотрел на него. Самойлов был – честен. Это уже было – лучше многих. Он не пытался сделать вид, что справляется.

– Самойлов. Я скажу одну вещь.

– Слушаю.

– У вас – двое суток. Я с вами – буду оба. За это время – не успеем всё. Но – успеем – самое важное.

– Что – самое важное?

– Понять, что ваши люди – справятся. Без шлифовки. По общему чутью.

– Это – не очень научный подход.

– Это – единственный возможный. Шлифовка – это шесть месяцев. У нас – двое суток.

Самойлов кивнул.

– Согласен.

Мы работали два дня.

Я с ним прошёл – четыре батальона по очереди. В каждом – поговорил с командиром, с замом, с одним сержантом. Сержантов всегда – выбирал, кто старше по службе. У них – был стержень.

К концу второго дня – у меня сложилось – впечатление. Самойлов в дивизии – не «провал». У него – есть опытные сержанты, и они – на пределе чувствуют, что новый командир – слабее предыдущего, но – не сопротивляются. Они – ждут, как Самойлов покажет себя в первом бою.

Это значило – Самойлову нужно – войти в первый бой быстро и – не растеряться. Тогда – сержанты примут. И – дивизия – встанет.

Я ему сказал это – на второй день вечером.

– Самойлов.

– Да.

– У вас – нет резерва времени. У вас – есть резерв доверия.

– В каком смысле?

– Ваши сержанты – ждут вашего первого боя. Если вы – не растеряетесь – они вас примут.

– А если растеряюсь?

– Не растеряйтесь.

– Это – не совет.

– Это – формула. У вас – выбор: либо растеряетесь, либо нет. Третьего не дано. Я могу – рекомендовать как: меньше говорить, больше слушать. Когда в бою – слушать сержанта первого. Сержант – лучше вас знает, что происходит в первые полчаса.

– Это – против устава.

– Это – против устава академии. Но – это – реальность фронта.

Самойлов помолчал.

– Подполковник.

– Да.

– Я первый раз – слышу такое.

– Я знаю.

– Это – нелегко принять.

– Знаю.

– Но – я попробую.

– Хорошо.

– Серёжа. – Он назвал меня по имени, оговорившись. – Простите, подполковник.

– Не за что. Это бывает.

Он покраснел чуть.

– Я – вас давно знаю заочно. По вашим запискам. Я их в академии читал.

– Их преподают?

– Не «преподают». Раздают как материал для самостоятельного изучения.

– Это – новое.

– Это – с весны сорок третьего.

Я смотрел на Самойлова.

Я писал записки – для Сереброва, для Малинина, для Сергеева. Не думал, что их – раздают как материал в академии.

– Самойлов.

– Да.

– Я не знал, что их там читают.

– Их – внимательно читают. Я ваш экземпляр – у меня в полевой сумке.

– Покажите.

Он достал. Это была – моя записка про узловую оборону, размноженная на стеклографе. Внизу – пометка «учебный материал, оперативное управление Генштаба, ноябрь 1942 года».

Я держал бумажку.

Огурцов смотрел из‑за плеча.

– Серёж.

– Да.

– Ты – в академии преподаёшь.

– Заочно.

– Это и есть – преподаёшь.

– Это – преподаю.

Самойлов смотрел на нас.

– Подполковник. Если бы я знал, что встречу автора – я бы – растерялся раньше.

– Хорошо, что не знал.

– Хорошо.

Я вернул ему бумажку.

– Самойлов. С завтрашнего дня – вы знаете, что мы – одной школы. Этого – достаточно для первого боя.

– Согласен.

– И – последнее. Если что – телефонируйте Окулову. Окулов – телефонирует мне. Я приду.

– Спасибо.

– Не за что.

Тридцать первого января я вернулся в штаб фронта.

Огурцов в дороге был – тише, чем обычно. Думал.

– Сёма.

– Да.

– О чём?

– О том, что ты в академии преподаёшь.

– Не я. Мои записки.

– Это и есть – ты.

– Сёма.

– Я.

– Это меня – тоже задело.

– Знаю.

– Я не знал – что они так далеко расходятся.

– Сейчас знаешь.

– Знаю.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Это значит – твоя работа – уже не зависит от тебя.

– В каком смысле?

– Записки – лежат в академии. Их – читают. Они – учат сами. Тебя – там нет, а они – работают.

– Это и Сергеев говорил.

– Я не Сергеев.

– Знаю. Просто – Сергеев говорил то же.

– Тогда – Сергеев и я – согласны.

– Согласны.

– Серёж.

– Да.

– Это значит – ты можешь – отойти.

Я смотрел в окно. Машина шла по укатанной снежной дороге. За окном – поля, перелески, изредка – деревня.

– Сёма.

– Я.

– Я не отойду – пока война идёт.

– Знаю.

– А после – посмотрим.

– Посмотрим.

Третьего февраля – Манштейн начал деблокирующий удар.

Я знал – по той жизни – что у него не получится. Не точно знал – как, но – знал, что – кольцо не разорвут.

Удар шёл – именно через Гнилой Тикич, как Калюжный и опасался. На участке Самойлова.

Я сидел в штабе фронта. На карте – стрелки наступления Манштейна, сходящиеся к участку Самойлова.

Окулов передал – телеграмму через Конева.

«Манштейн начал. Самойлов держит первый рубеж. Подкреплений нужны.»

Конев – спокойно.

– Калюжный. Пусть Самойлов держит. Подкрепления – отправь третий батальон корпусного резерва. Это – всё, что могу дать.

– Так точно.

Я смотрел.

– Конев.

– Да.

– Самойлов держится?

– Держится. По первой сводке – да.

– Хорошо.

Через шесть часов – вторая сводка. Самойлов отошёл со второй позиции на третью, но – порядок не потерял. Это значило – он не растерялся. Он сделал – отход по плану, а не паническое отступление.

Я выдохнул.

Огурцов рядом – не сидел, стоял у меня за спиной, смотрел на карту.

– Сёма.

– Да.

– Самойлов – держит.

– Знаю.

– Я волновался.

– Знаю.

– Сейчас – меньше.

– Хорошо.

Через ещё четыре часа – Манштейн остановился перед третьей линией Самойлова. У него – кончились силы. Не – топливо, не – снаряды. Просто – кончился темп удара. Это – то, что я в декабре сорок второго объяснял Каратаеву: темп противника – главное, что мы можем у него отнять.

К утру четвёртого февраля – Манштейн отошёл, чтобы перегруппироваться.

Самойлов – удержал.

Я взял трубку, попросил соединить с Окуловым.

– Окулов. Ларин.

– Слушаю, подполковник.

– Передайте Самойлову – мою личную благодарность.

– Передам.

– Скажите – он первый бой – прошёл. Сержанты его теперь – примут.

– Передам.

– И – спасибо.

– Не за что.

Я положил трубку.

Конев смотрел на меня.

– Ларин.

– Да.

– Это – была проверка для Самойлова.

– Знаю.

– И – он прошёл.

– Прошёл.

– Спасибо.

– Не за что.

К семнадцатому февраля – котёл ликвидирован.

Около тридцати тысяч немцев – убито или взято в плен. Часть прорвалась – у них всегда какая‑то часть прорывается. Но – операция выполнена.

Конев – после ликвидации – собрал штаб. Не для парадного – для рабочего разбора.

– Товарищи. Корсунь‑Шевченковский закончен. Спасибо за работу. Завтра – отдых, послезавтра – планирование следующей операции.

Все кивнули.

Я вышел из штабной палатки в свою. Огурцов уже там – сидел у печки.

– Сёма.

– Я.

– Закончили.

– Знаю.

– Тридцать тысяч.

– Тридцать тысяч.

– Свои потери – не такие большие, как могли быть.

– Это – хорошо.

– Это хорошо.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Ты – спокойный сегодня.

– Знаю.

– Раньше – после операции – был – напряжённый. Сегодня – нет.

Я подумал.

– Сёма. Я устаю меньше – потому что больше – не делаю руками.

– Знаешь – что делают другие.

– Да. Делают – другие. Я – координирую.

– Это – другая работа.

– Совсем другая.

– Тебе – нравится?

– Не «нравится». Достаточно.

– Хорошо.

Огурцов закурил.

Я сел рядом. Печка трещала. За окном – февральская ночь, ясная, морозная.

– Сёма.

– Да.

– Январь кончился. Февраль на середине. До мая – три месяца с лишним.

– Знаю.

– Не «до Берлина». До нашей старой границы. До Днестра.

– Это первый этап.

– Первый этап.

– Дальше – Белоруссия. Польша. Германия.

– Дальше – много.

– Много. Но – идём.

– Идём.

– Сёма.

– Да.

– Я тебе – что‑то скажу.

– Слушаю.

– Если – в этой войне – что‑то со мной случится – ты вернёшься в Кубышево один.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж.

– Да.

– Не говори.

– Я говорю – на всякий случай. Я в штабе, у меня – относительно безопасно. Но – снаряд может прилететь куда угодно.

– Знаю.

– Поэтому – говорю.

– А я – тебе скажу обратное.

– Слушаю.

– Если – что – со мной – ты пойдёшь в Кубышево и заберёшь корову. У моей сестры. Она – твоя.

Я смотрел на него.

– Сёма.

– Я.

– Я не возьму корову.

– Возьмёшь. Сестра ей – не нужна. У неё своя. А моя – тебе.

– Зачем мне корова?

– Затем, что – она наша. Моя – наша. Если я – не приеду, она – пусть будет у тебя.

– Сёма. Это – нелогично.

– Это – логично, – сказал Огурцов. – Корова – не вещь. Корова – это память. У сестры – память о матери. У тебя – память обо мне. Это – правильно.