Текст книги "Отсюда и до победы! Трилогия (СИ)"

Автор книги: Василий Обломов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 44 страниц)

– Хорошо, – сказал он. – Это не «хорошо для меня» – это «хорошо для дела». Я думал, что вы выберете поле.

– Откуда?

– По вашим письмам Малинину. Вы пишете про конкретных людей – Дёмина, Огурцова, Тарасова, Корнилова. Кабинетный человек – пишет про задачи. Вы – про людей. Это значит, что без людей вы не работаете. В кабинете людей – мало.

Я кивнул.

– Сергеев это видел?

– Сергеев это и описал в записке мне. Поэтому он сказал «по нужде». Он понимал, что вы выберете поле, и хотел, чтобы вы выбрали его свободно.

– Хитро.

– Не хитро. Аккуратно. Сергеев – аккуратный человек.

Серебров встал.

– В одиннадцать тридцать – объявите при всех. Малинину – мягко.

– Понял.

– Капитан.

– Да.

– Ещё одно. Вы получите майора в любом случае – это уже подписано, не зависит от вашего выбора. Старший инструктор группы фронтов – должность под майора.

– Группа фронтов – какая?

– Воронежский, Степной, Юго‑Западный. Три фронта. Курское направление и юг.

Я кивнул.

– Понятно.

– Огурцов с вами?

– Огурцов со мной.

– Я оформлю его старшим сержантом. Он у вас уже год как должен был быть старшим.

– Спасибо.

– Не за что.

Серебров пошёл к двери. У двери остановился, обернулся.

– Капитан.

– Да.

– Я рад, что вы выбрали поле.

– Почему?

– Потому что я тоже – полевой. До сих пор. Старый, седой, читающий чужие папки – но полевой. И я знаю одно: поле – это последнее место, где работа правда работает. Кабинет – это уже отзвук.

Он вышел.

Я остался сидеть на кровати.

Через пять минут вернулся Огурцов.

– Ну?

– Серебров пришёл сам. Сказал то, что не сказал при всех. И – что Зуев, видимо, писал «прошу не задавать вопросов».

Огурцов кивнул.

– Хорошо.

– Я сказал – поле.

– Хорошо.

– Получаю майора.

– Хорошо.

– Ты – старший сержант с этой же даты.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж.

– Да.

– Это много за один разговор.

– Знаю.

– Я к старшему сержанту не привык.

– Привыкнешь.

– Привыкну.

Я кивнул.

– Сёма.

– Да.

– Поедем обратно к нашим.

– Поедем.

Он сел на кровать. Закурил у открытой форточки – гостиничные правила позволяли, если только в форточку. Посмотрел на меня.

– Серёж.

– Да.

– Майор.

– Майор.

– Звучит.

– Звучит.

– Ты постарел в звании.

– Я и правда постарел.

– Это не плохо.

– Это нормально.

Огурцов кивнул. Мы помолчали.

– Сёма.

– Да.

– Спасибо, что был рядом.

– А я и был. И буду.

Это было всё.

В одиннадцать тридцать я сказал четверым:

– Поле.

Малинин кивнул – спокойно, без огорчения. Он, видимо, успел за ночь принять, что Алтунин и Серебров правы.

– Капитан, – сказал Малинин. – Я не возражал бы, если бы вы выбрали кабинет. И не возражаю, что вы выбрали поле. Главное – что выбрали по совести.

– Спасибо, товарищ генерал.

– Я – генерал‑майор с прошлой недели, кстати.

– Поздравляю.

– Не за что. Звание – это просто буква.

Серебров сделал движение бровью – еле заметное. Малинин редко так говорил, и, видимо, Серебров был рад это услышать.

– Капитан, – сказал Серебров. – Решение принято. Звание – майор. Должность – старший инструктор группы фронтов. Оформление – Алтунин. С первого мая – приступаете.

– Так точно.

– До этого – две недели в дивизии Шмыгалёва. Передать дела, оформить уход.

– Так точно.

– Свободны.

Я встал.

В коридоре опять стоял Огурцов – у того же окна. Я подошёл.

– Готово.

– Готово.

– Поехали домой.

– Куда – домой?

– К нашим. К Дёмину, Тарасову, Шмыгалёву.

– Это домом стало.

– Стало.

Огурцов кивнул. Мы пошли к лестнице.

На лестнице я ещё подумал – последний раз – про Зуева. Серебров сказал: «я считаю Зуева умным человеком». Это была хорошая эпитафия. Лучшая, на мой вкус.

Зуев не дописал фразу. Но фраза эта – не дописанная – за два года всё равно сделала своё. Все, кто стоял в моей цепочке наверх, читали её и понимали – каждый своё. Кто‑то – буквально, кто‑то – между строк. И все – приняли решение не задавать вопросов.

Это было, наверное, самым странным – и самым тёплым – что я пережил в этой жизни. Цепочка людей, которые меня берегли, не зная толком – кого. Просто потому, что Зуев попросил.

Я шёл по лестнице вниз. Огурцов – рядом.

Десять месяцев до мая сорок четвёртого.

Хватит.

Глава 23

Назад ехали те же трое суток, но дорога была другая.

Не «другая» по местам – те же станции, те же разъезды, те же поля с проступающей сквозь снег землёй. Другая – по тому, как мы её ехали. Из Москвы в дивизию я возвращался майором, и в кармане у меня было решение, которое менял всё: где жить, с кем жить, как жить. Я только‑только начинал понимать, на что согласился.

Огурцов в купе сидел ровно, как и три дня назад. Только погоны у него теперь были другие – старший сержант. Он эту новость принял молча, без особых эмоций, но я заметил: расправлял погоны на гимнастёрке аккуратнее обычного, и пуговицы ему показались блестящими. Это было его деревенское – относиться к новому, как к подарку: не показывать радости, но беречь.

– Сёма.

– Да.

– Ты теперь старший сержант.

– Знаю.

– Это с шестого мая, числом приказа.

– Знаю.

– Ты раньше так и не дослужился даже до сержанта. А тут – старший.

– Раньше не было повода. Сейчас – оформили.

– Не «оформили». Дали по делу.

Огурцов посмотрел в окно.

– Серёж.

– Да.

– Я никогда не понимал, что они там пишут в приказах. Звания – это бумажки. Я делал то же самое, что делал. Сейчас старший сержант – буду делать то же самое, что делал.

– Это правда.

– И всё‑таки бумажка нужна.

– Бумажка нужна.

– Зачем – не знаю. Но нужна.

Я улыбнулся – про себя.

– Бумажка – это для тех, кто тебя не видит.

– А для тех, кто видит?

– Для тех, кто видит, бумажка не нужна.

Огурцов кивнул.

– Тогда я – для них.

– Ты для них.

Помолчали.

Поезд шёл медленно. Снаружи был апрель – настоящий, с тающим снегом, чёрной землёй на полях, запахом мокрой коры из лесных перелесков, через которые проходила дорога. Я сидел у окна, смотрел и думал: вот первый по‑настоящему мирный пейзаж за два года. Не «тыловой», как Бекетовка, а – мирный. Земля просто работает: тает, дышит, ждёт пахоты. На неё, может, и не положат пахоту в этом году – некому, всё забрали на фронт. Но земля об этом не знает. Земля делает то, что делает в апреле.

– Серёж.

– Да.

– Мы по своему ходу – недели через две будем уже не в дивизии.

– Да.

– Куда первый раз поедешь?

– Не знаю. Скажет Серебров, когда оформит.

– Воронежский, Степной, Юго‑Западный, говорил.

– Говорил. Конкретно – пока нет.

– А Дёмин узнает, что ты уезжаешь?

– Узнает.

– Когда?

– Когда вернёмся. Я сам скажу.

– Это будет тяжёлый разговор.

– Знаю.

Огурцов помолчал.

– Серёж. Мы с Дёминым полтора года. Это много.

– Много.

– Я тоже скажу ему.

– Скажешь – что?

– Что был рад. Что научился у него – тому, как держать.

– У Дёмина учился?

– У Дёмина. Молчать в правильные моменты – это его. Я раньше говорил больше, чем надо.

Я смотрел на Огурцова.

– Сёма.

– Да.

– Ты раньше говорил мало.

– Раньше я говорил, когда не надо. Сейчас – когда надо. Это разное.

Я кивнул. Это был ещё один тонкий уровень его роста, который я раньше не замечал. Огурцов всё время подпитывался изнутри – не показывая роста, но впитывая. Дёмин был его учителем тоже, хоть Огурцов и был старше Дёмина по годам.

Это и было то, чему я учил всю дивизию: люди должны учиться друг у друга, не только у меня.

В моём ближнем круге – это уже происходило само.

В Молотово прибыли пятого апреля.

Дивизия ещё стояла там – после первого боя оперативная пауза затянулась. Шмыгалёв писал мне в Москву (один раз, по линии Алтунина): «фронт стоит, восстанавливаемся, готовимся». Это было хорошо: значит, у меня будет время на нормальное прощание, не в спешке.

С вокзала нас довезли на штабной машине, которую Шукшин прислал. Шукшин – узнал, я не сомневался: он узнавал всё. Машину вёл тот же шофёр, что вёз нас в Москву – пожилой ефрейтор с обветренным лицом, который за всю дорогу из Бекетовки в марте сказал мне, может, десять слов. Сейчас, увидев нас на платформе, он кивнул и сказал – двенадцать:

– С возвращением, товарищ майор. Старшина – поздравляю с повышением.

Огурцов посмотрел на меня:

– Знают уже.

– Знают.

– Шукшин?

– Шукшин.

– Кто‑то ему рассказал.

– Видимо, по линии оформления приказа.

– Логично.

Мы сели в машину.

Дорога до Молотово – час по разбитой апрельской грязи. Шофёр молчал. Я смотрел в окно – на поля, на чёрную землю с пятнами снега, на маленькие деревни с дымящимися трубами. Огурцов рядом – задремал.

В Молотово въехали к обеду. У штабной избы стоял Шукшин – встречать.

– Майор Ларин.

– Полковник Шукшин.

Мы пожали руки. Шукшин был такой же, как всегда – с тихими глазами, без лишней мимики. Но я видел: ему понравилось, как звучит «майор Ларин». Это было видно по тому, как он чуть дольше задержал моё рукопожатие.

– Шмыгалёв вас ждёт. Не сегодня – завтра. Сегодня – отдохните.

– Что‑то изменилось в дивизии?

– Ничего. Всё стоит. Бой был последний – больше не было. Но вечером Шмыгалёв пригласил всех командиров полков на ужин. Не банкет – обычный ужин, рабочий. И вас тоже зовёт. Если хотите.

– Хочу.

– Тогда – в семь часов, у Шмыгалёва.

– Так точно.

Шукшин посмотрел на Огурцова.

– Старший сержант.

– Так точно.

– Ваш Нечаев очень обрадуется.

– Это он сказал?

– Это видно по нему – последние две недели.

Огурцов чуть улыбнулся. Это было редко.

В семь часов у Шмыгалёва были все.

Корнилов, Безуглов, Гаранин – все три комполка. Дёмин с Тарасовым (Тарасов уже капитан, петлицы новые, плечо ещё забинтовано, но выходит – заживает). Шукшин – сбоку, как всегда. Шмыгалёв – во главе, в рабочем кителе, без парадного.

Стол был накрыт неплохо – для войны: суп с настоящим мясом (где‑то достали), картошка, селёдка, хлеб. На столе – две бутылки водки и одна спирта. Без излишеств, но достойно.

Когда я вошёл – все встали. Это меня неожиданно тронуло.

– Майор Ларин, – сказал Шмыгалёв. – Поздравляю с возвращением и со званием.

– Спасибо, товарищ генерал.

– Сегодня – без званий. Сегодня – товарищеский ужин.

Все сели.

Корнилов разлил по стопкам. Поднял свою.

– Товарищи. Я скажу первым, если позволите.

Все кивнули.

– Когда капитан – теперь майор – Ларин появился у нас в декабре, я думал, что он будет один из обычных штабных приезжих. Прочитает лекцию, уедет. Вместо этого – он остался, и через четыре месяца мы – другая дивизия. Я не знаю, как это получилось. Я знаю – что получилось. Это редкость.

Он посмотрел на меня.

– Майор. Я хочу сказать вам спасибо. Лично. Я не люблю казённых слов, поэтому коротко.

– Спасибо, Корнилов.

– Не за что.

Выпили.

Безуглов поставил свою стопку, не выпил, посмотрел на меня.

– Майор. Я скажу – медленно.

Все ждали.

– Я в армии тридцать лет, – сказал Безуглов. – За тридцать лет – три инструктора оставили след. Двое – мёртвые, один – вы. Это значит – вы из тех, кто остаётся. Не «прошёл и забылся». Запомнился.

Он поднял стопку.

– За тех, кто остаётся.

Все выпили – встали при этом, потому что это был тост за тех двоих, мёртвых. Безуглов знал, что говорил. Имена не называл, но мы все понимали: он пьёт за своих учителей.

Сел Гаранин. У него было лицо человека, который собирается сказать что‑то трудное.

– Майор. Я скажу четыре фразы. Первая – я в январе спорил с вами и отказывался от полного метода. Вторая – в марте, в первом бою, мой полк потерял сорок четыре человека больше, чем должен был. Третья – это моя вина, не ваша. Четвёртая – я благодарен вам за то, что вы в декабре написали для меня «правила», а не настояли на полной форме. Если бы вы настояли – я ушёл бы из вашей школы. С правилами – остался. Сейчас – учусь дальше.

Я смотрел на него.

– Гаранин.

– Да.

– Спасибо.

– Не за что.

Дёмин поднял стопку.

– Я скажу за всех нас, кто с тобой давно – за себя, за Тарасова, за Огурцова. С июня сорок первого. С июля сорок второго. С октября сорок второго. Разные сроки, но одно – мы все стали другими, чем были. И стали – рядом с тобой.

– Дёмин.

– Да.

– Это не рядом со мной. Это – мы все рядом друг с другом.

– Это правда. Но кто‑то – узел, на котором держится сетка. Ты – этот узел.

Все молча подняли стопки.

– За узел, – сказал Шмыгалёв.

Выпили.

Тарасов – впервые за вечер – говорил после третьего тоста.

– Я хочу – только одно.

– Слушаю.

– Я хочу сказать спасибо за то, что вы в марте отправили меня к Ольшанскому. В первый раз – отдельно. Я тогда боялся, что вы сделали это, потому что у вас не было других. Сейчас знаю – потому что вы доверяли. И я там – не подвёл. Это меня изменило. Я раньше работал, потому что был с вами и Дёминым. Сейчас – могу работать сам. Это два разных бойца.

– Тарасов.

– Да.

– Это и был мой план.

– Знаю.

– Сейчас – другой план.

– Знаю. Знаю и про новую должность. Майор сказал.

Шмыгалёв включился.

– Расскажите всем, майор.

Я кивнул. Поставил стопку.

– Товарищи. С первого мая – я ухожу из дивизии.

Тишина.

– Должность – старший инструктор группы фронтов. Воронежский, Степной, Юго‑Западный. Подвижная работа. Огурцов – со мной.

Молчание.

– Это не отъезд. Это – передвижка. Я буду в этом районе, но через несколько дивизий. К вам – буду заезжать. К Корнилову, Безуглову, Гаранину, Дёмину, Тарасову. Не в качестве командира, а в качестве – связи между.

Корнилов кивнул.

– Это правильное решение, – сказал он. – Я слышал, что обсуждалось два варианта. Поле или Москва. Поле – наше.

– Откуда слышали?

– У меня источники. Я говорил.

– Хорошо, что напомнили.

Безуглов поднял стопку.

– За майора Ларина и за то, чтобы он не забывал к нам заходить.

Все встали. Выпили.

Я смотрел на стол. Никто не выглядел убитым. Они принимали – спокойно, по‑взрослому. Это меня снова тронуло. Я подумал: вот цена двух лет работы. Когда уходишь, и никто не хватается за тебя – но и никто не прощается. Просто – корректировка дистанции.

Это было – самое здоровое, на что я мог рассчитывать.

Две недели в дивизии я работал плотно.

Сдавал дела. Не то, чтобы мне есть что сдавать формально – должность инструктора не имела штатной картотеки, всё было в моей голове. Но я хотел оставить Шмыгалёву и Шукшину системную записку: что я делал, как делал, на чём держалось.

Записка получилась объёмная – двадцать четыре страницы убористым почерком. Я писал её две недели по вечерам. Утром – работал в полках, обедал с Дёминым, после обеда – в санбате у тех, кто ещё лежал после первого боя (трое к концу апреля), вечером – записка.

Шмыгалёв принял её последним днём.

– Двадцать четыре страницы, – сказал он. – Это много.

– Это всё, что я могу написать. Метод, как сказал Сергеев, живёт через носителя. На бумаге его передать целиком нельзя. Но опорные точки – можно.

– Кому я её отдам, когда вы уедете?

– Корнилову. И копию – Шукшину.

– Не Дёмину?

– Дёмин знает без записки.

– Согласен.

Шмыгалёв перелистал. Не читал – просто пальцами, как трогают важную вещь.

– Майор.

– Да.

– Я хочу спросить лично.

– Слушаю.

– Когда мы – Шукшин, я, Корнилов и остальные – вспоминать будем эти месяцы лет через пять‑десять, что вы хотите, чтобы мы помнили?

Я думал.

– Не «что вы делали с дивизией». А – «что вы делали со своими людьми». Это в десять раз важнее тактики.

– Согласен.

– И – что я был с вами рядом. Не «над». Рядом.

– Тоже согласен.

– И всё.

Шмыгалёв кивнул. Закрыл папку.

– Майор. Я должен сказать одну вещь, которую раньше не говорил.

– Слушаю.

– Я в начале декабря, когда вы согласились на инструктора, не верил, что это сработает. Я подписал, потому что приказали сверху и потому что Алтунин ручался. Но не верил.

– Я знал.

– Знали?

– Догадывался. Вы первые две недели смотрели на меня с осторожностью. Это видно.

– Когда вы поняли, что я поверил?

– В январе. Когда вы дали Татьяне Андреевне сульфидин для Огурцова без моей просьбы. Это был знак.

Шмыгалёв подумал.

– Я не задумывал это как знак.

– Это и есть знак, – сказал я. – Знаки всегда не задумываются. Они просто видны со стороны.

– Хорошо сказано.

– Спасибо.

– Не за что.

Шмыгалёв встал. Подошёл к окну.

– Майор. Ваш Огурцов знает, что вы про него думаете?

– Догадывается.

– Скажите ему словами. Иногда. Не всё догадывается.

– Скажу.

– Это не приказ. Совет.

– Принимаю.

Шмыгалёв повернулся.

– Свободны, майор. Завтра – отъезд.

– Так точно.

Я вышел.

В коридоре стоял Шукшин – он, видимо, ждал меня, не входя.

– Майор.

– Полковник.

– Один вопрос.

– Слушаю.

– Вы куда первой остановкой?

– Не знаю. Серебров пришлёт указание.

– Если на Воронежский – могу попросить, чтобы оформили заездом сюда раз в две недели.

– Это нужно?

– Не нужно. Хочу.

Я смотрел на него.

– Шукшин.

– Да.

– Спасибо.

– Не за что.

Это была короткая разговорная фраза, но я знал – Шукшин редко говорил «хочу». Если сказал – значит, реально хочет. Это было немало.

– Обещаю заехать, – сказал я. – Если по службе совпадёт – обязательно.

– Хорошо.

Я пошёл искать Огурцова.

В тот же вечер я говорил с Дёминым.

Не в штабе – у него в избе, где он жил один как комбат. Изба была маленькая, чистая, спартанская: кровать, стол, табурет, печь. Дёмин сидел у стола, что‑то писал в блокноте. Когда я вошёл, отложил карандаш.

– Майор.

– Дёмин.

Я сел напротив.

– Завтра – последний день.

– Знаю.

– Я хотел поговорить – отдельно.

– Поговори.

Я смотрел на него.

– Дёмин. Я тебе не сказал прямо в Москве. Скажу сейчас.

– Что?

– Спасибо.

Дёмин помолчал.

– За что?

– За то, что согласился стать комбатом. За то, что взял батальон и тащишь его. За то, что не поехал со мной, когда я – может, втайне – хотел, чтобы поехал. За то, что остался – на своём месте.

Дёмин подумал.

– Майор.

– Да.

– Это много за один разговор.

– Знаю.

– Я отвечу – коротко.

– Слушаю.

– Я, когда ты появился у Рудакова в июле сорок первого, был сержант с тремя месяцами стажа. Сейчас – майор‑комбат образцового батальона. Это не я – это ты вокруг себя так строишь. Ты не знаешь, как это получается. Я тоже не знаю. Но получается.

– Дёмин.

– Да.

– Я знаю, как получается.

– Как?

– Я выбираю людей, в которых уже есть всё. Я только убираю то, что мешает. Остальное – они сами.

Дёмин посмотрел на меня.

– Это – комплимент.

– Это – констатация.

– Принимаю.

Он помолчал.

– Майор.

– Да.

– Я хочу сказать одну вещь, которую тоже раньше не говорил.

– Слушаю.

– Я не верил тебе в начале. С июля сорок первого по октябрь – почти не верил. Не «не доверял» – а «не понимал». Думал, что ты – какой‑то особенный, и это меня настораживало. Огурцов на тебя смотрел проще, ему было всё равно. А я – настораживался.

– Я знал.

– Знал?

– Видел. Ты со мной первые месяцы держал дистанцию.

– Когда я начал – другое?

– Под Можайском. Когда Зуев погиб. Ты тогда понял, что я – горю не меньше, чем все.

– Точно. Тогда.

Помолчали.

– Дёмин.

– Да.

– Я тебе скажу одну вещь, которую никому не сказал. Кроме одного человека – Сереброва, в Москве.

Дёмин смотрел.

– Слушаю.

– Я не тот, кого вписали в книгу красноармейской части в июне сорок первого.

Молчание.

Дёмин – впервые за всё время, что я его знал – выглядел не невозмутимым, а – очень внимательным. Как человек, который услышал то, что давно подозревал.

– Я давно догадывался.

– Знаю.

– Откуда знал?

– По мелочам. По тому, как ты иногда замолкал на полуслове. По тому, как ты иногда говорил вещи, которые мог сказать только взрослый. По тому, как ты не торопился жить.

– Тебе это мешало?

– Сначала – да. Потом – нет.

– Когда – нет?

– Когда я понял, что ты – за нас. Не «за себя – через нас», а – за нас. Это видно.

Я кивнул.

– Дёмин.

– Да.

– Я тебе не объясню, кто я. Серебров тоже не дал бы объяснить.

– И не надо.

– Спасибо.

– Я скажу одно – то, что я думаю.

– Слушаю.

– Откуда бы ты ни был, ты – человек. И ты – наш. Это всё, что мне нужно знать.

– Это и Серебров так сказал.

– Тогда мы со Серебровым согласны.

Я смотрел на него.

– Дёмин. Я скажу тебе ещё одну вещь.

– Слушаю.

– Если – что – со мной случится. Не сейчас, потом. Где‑то на пути. Тетрадь – у тебя.

– Какая тетрадь?

– С именами.

Дёмин помолчал.

– Майор.

– Да.

– Не торопись.

– Я не тороплюсь. Я – оформляю.

– Тетрадь – у тебя при себе. Пока ты ходишь, она у тебя. Если – что – я возьму.

– Хорошо.

– И ещё одно. – Дёмин впервые за вечер чуть улыбнулся. – Я думал, что ты будешь с этим прощаться напыщенно. А ты – спокойно.

– Я учился у Огурцова.

– Это видно.

Мы посидели ещё. Молча. Это было правильно. Двое мужиков, два с половиной года вместе, разные траектории. Никаких объятий, никаких слёз. Просто – посидеть в одной избе ещё час.

Я встал.

– Иду.

– Иди.

– Завтра проводишь?

– Провожу.

Я вышел. На улице было тепло – апрельский вечер, ветер с юга, пахло мокрой землёй. Я шёл к школе, где у меня была койка, и думал: это – самый сложный разговор, который я провёл за два года. С Дёминым – я сказал ему правду, которую не сказал никому. Огурцов не считается – Огурцов знал и так. Серебров – догадался. Дёмин был первым, кому я сказал словами.

И никто – не вздрогнул.

Это была странная свобода. Я шёл и пробовал её на вкус.

Получалось – сладко.

Двадцать восьмого апреля мы выехали.

Утром – построение батальона Дёмина. Они стояли в две шеренги во дворе школы, в полной форме. Дёмин впереди. Огурцов и я – за ним.

– Батальон, – сказал Дёмин. – Майор Ларин уезжает на новую должность. Старший сержант Огурцов – с ним.

Молчание.

– Кому есть что сказать – выйти и сказать.

Тишина. Потом – Кулик вышел из строя.

– Товарищ майор. Я хочу сказать.

– Слушаю, Кулик.

– Я попал к вам в августе сорок второго, перед Сталинградом. Я – рядовой был. Сейчас – командир роты. Это всё ваше.

– Кулик. Это – твоё.

– И ваше.

– Договорились – пополам.

Кулик улыбнулся. Вернулся в строй.

Никто больше не вышел. Дёмин кивнул.

– Батальон. Смирно.

Они встали – все, в один момент.

Я поднял руку к шапке. Огурцов – тоже.

– На прощание – батальон!

– Смирно держать!

Дёмин повернулся ко мне.

– Майор. Иди.

Я пошёл к машине. Шукшин её прислал – та же штабная, тот же шофёр‑ефрейтор.

Огурцов сел рядом.

Шофёр завёл.

Машина тронулась.

Я не оборачивался – это была моя старая привычка с лета сорок первого, и я ей следовал. Не оглядываюсь. Сохраняется в голове, не во взгляде через плечо.

Огурцов оглянулся один раз. Сказал – себе, не мне:

– Хороший двор был.

– Хороший.

– Жалко, что не наш будет.

– Будет наш, – поправил я. – Просто без нас.

Он подумал и кивнул.

– Логично.

Это были те же фразы, что в декабре в Сталинграде. Огурцов их повторял точно – не цитируя, а – потому что они были его. Два года проносить через себя одни и те же слова – это и было настоящее знание.

Указание от Сереброва пришло в Бороздино – городок на полпути к Воронежу.

Машина остановилась у штаба связи – там нас ждал офицер с пакетом. Шофёр доехал, передал, мы расписались.

Я открыл прямо в машине.

«Майор Ларин С. И. С первого мая приступаете к исполнению. Первая дивизия – двадцать вторая стрелковая, Воронежский фронт, район – севернее Курска. Командир – генерал‑майор Каратаев. Срок работы – полтора месяца. Об установлении связи – доложить. Серебров.»

Огурцов посмотрел на меня.

– Куда?

– Двадцать вторая стрелковая. Севернее Курска.

– Полтора месяца.

– Полтора месяца.

– Потом куда?

– Потом – другая.

– Сколько так – пока?

– До конца войны, может быть. Или до того момента, когда метод станет общим.

– Это значит – кочевать.

– Кочевать.

Огурцов посмотрел в окно. За окном – городок, апрельский, серый, оживлённый. Дети играли на углу – двое мальчишек катали по тротуару железную банку, как до войны. Это, видимо, был знак, что Бороздино живёт нормально: дети играют, банки катаются.

– Серёж.

– Да.

– Кочевать – это лучше, чем стоять.

– Почему?

– Потому что когда стоишь – обрастаешь корнями. Когда кочуешь – чувствуешь, где земля живая.

– Это твоя деревенская мудрость?

– Это моя кочевая мудрость, – поправил Огурцов. – Я в деревне всю жизнь стоял. Сейчас – два года кочую. Понравилось.

– Понравилось?

– Понравилось.

Я смотрел на него.

– Ты раньше говорил – корова ждёт.

– Корова ждёт. Я к ней вернусь.

– А кочевание – что?

– Кочевание – пока не вернулся к ней. Это переходное.

Я кивнул. Огурцов умел совмещать вещи, которые казались несовместимыми. Любить корову и любить кочевание. Тосковать по дому и быть счастливым в дороге. Это была его внутренняя двойственность, без которой он не был бы Огурцовым.

– Сёма.

– Да.

– Поехали к Каратаеву.

– Поехали.

Шофёр завёл машину. Мы выехали из Бороздино, на дорогу, которая вела на восток – к Воронежу, к новой дивизии, к новому месту работы.

Десять месяцев до мая сорок четвёртого.

В кармане у меня была записная книжка с двумя именами – Сереброва и Сергеева – и адресом, по которому я должен был писать раз в месяц.

В тетради – сто девяносто семь имён. В голове – план.

Я подумал: вот ещё одна точка отсчёта. Я начинал с июня сорок первого – один, в чужой одежде, в чужой жизни. Я заканчивал – нет, не заканчивал, продолжал – в апреле сорок третьего: майор, с Огурцовым рядом, со связями наверху, с методом, который уже не мой, и с десятью месяцами впереди.

Эти два года были – школой. Не моей – общей. В ней я был и ученик, и учитель одновременно.

Школа продолжалась. Просто – в другом классе.

Машина шла по апрельской дороге. Огурцов смотрел в окно. Я – тоже.

Хватит думать. Время – работать.

Я закрыл книжку. Положил во внутренний карман.

Дорога стелилась под колёса.

Десять месяцев.

Хватит.