Текст книги "Похититель снов (СИ)"

Автор книги: Стивен Лоухед

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

Глава 12

… Пакеру не очень хотелось покидать апартаменты начальника службы безопасности. Но выхода не было. Он же не преступник, в конце концов! Так с чего же ему сидеть в камере, да к тому же ждать, что его тут съедят, как крысу в ловушке. Тот, кто предпринял попытку убить его, не успокоится. Он попробует еще раз. На этот счет сомнений у Пакера не было.

Наверное, в прошлый раз их спугнуло возвращение Рэмма. Теперь они будут внимательнее. Рэмм ясно дал понять, что не в состоянии защитить своего узника, даже всей мощью службы безопасности. Он, конечно, попытался доказать, что здесь для Пакера самое безопасное место на станции, но Пакер с ним не согласился. Он уже попробовал гостеприимство Рэма, теперь он собирался действовать по-своему. В одиночку ему легче противостоять убийцам. Поэтому он дождался, пока горничная начнет возиться с установкой новой кушетки, и вышел в коридор. По пути он прихватил с тележки горничной приличный кусок провода и сунул в рукав.

Пакер дождался окончания смены – именно в пересменок случилась атака, – и убедившись, что рядом никого нет, достал провод и занялся панелью доступа. Справился он за полчаса. Дверь открылась. Он вышел из камеры и миновал пост охраны. Двигался он, как кошка по горячим углям. Однако никто его не заметил, никто не поднял тревогу.

Пакер поспешил к своей каюте. По пути он то и дело пересаживался с трамвая на трамвай, менял уровни, и вообще запутывал следы в меру своего понимания.

Таким образом он добрался до своей секции поспешил прямо к дому. Неопытный детектив даже не подумал, что за его офисом и личной каютой могут следить. Он с облегчением открыл дверь и потянулся к включателю.

– Не надо, друг мой, если хочешь пожить еще немного.

Пакер замер. Убрал руку с выключателя и повернулся лицом к невидимому собеседнику. Что-то щелкнуло и в лицо ему ударил луч света.

Пакер заморгал и поднял руку, прикрывая глаза.

– Кто здесь?

– А вам не все равно? – спросил насмешливый голос. Не узнать его было невозможно.

– Сальников?

– Допустим. И что?

Из темноты протянулась рука и опустила отражатель настольной лампы. Большой русский появился в круге света. На лице у него была улыбка.

– Простите, Олмстед. Я должен был убедиться, что это вы.

– Что вы здесь делаете?

Астролетчик пожал плечами.

– Слыхал, вас посадили. Вот я и пришел туда, где меня точно искать не станут.

– Никто меня не сажал, – сердито ответил Пакер. – Я сам к ним пошел. Добровольно. Там все-таки безопасней… Ну, я так думал.

– Выходит, ваше сотрудничество досталось им дешево.

– Не понял? О чем вы говорите?

– О Рэмме и о других. Я пока не знаю, сколько их на самом деле. Они собрались захватить Готэм.

– Рэмм?!

Сальников кивнул.

– А вы не догадались? Они вам совсем голову задурили.

– Я догадывался… – Пакер включил свет, подошел к своему рабочему столу и сел. Сальников вольготно развалился в кресле. Выглядел он как мальчишка, которого ждет приключение, и улыбался соответствующе.

– Что смешного? – с раздражением спросил Пакер. – У нас обоих большие неприятности.

– Это меня ваше удивление позабавило. Неужели вы не рады, что это я вас встретил, а не кто-нибудь еще?

– Вы меня напугали. Я как-то не ждал торжественной встречи.

– Вы у себя в стране не привыкли сталкиваться с обманом на каждом шагу. Поэтому ситуация и не показалась вам подозрительной. У нас иначе. Знаете, очень помогает в подобных ситуациях. Позволяет оценивать свою позицию более объективно.

– Ладно, товарищ Скептик, и что говорит вам ваша благоприобретенная подозрительность?

– Она говорит, что мы должны последовать примеру всех борцов за свободу у меня на родине – уйти в подполье.

– Блестящая мысль! – фыркнул Пакер. – На станции, даже на такой большой, нас найдут в два счета. Какое тут подполье?

– Подполье всегда найдется. Вы удивитесь, но я вам кое-что покажу. Собирайте вещи. С этого момента нам надо исчезнуть.

Спенсу никогда не доводилось слышать настоящий предсмертный хрип. Но услышав его сейчас, он сразу узнал его, да и как не узнать последние вздохи все еще живого человека?

Он дремал рядом с постелью мальчика. Кончалась его третья смена. Мать мальчика у изголовья постели тоже дремала. Аджани и Гита спали в дальнем углу палатки; Гита тихо похрапывал, как спящий буйвол в своей любимой луже.

Спросонья Спенс решил, что звуки, похожие на бульканье сломавшегося водопроводного крана, доносятся снаружи палатки. Он вскинул голову и осмотрелся. Звук повторился, и он в ужасе уставился на синеющее тело мальчика. Бледные губы приоткрыты, глаза ввалились, голова запрокинута, молодое лицо, состаренное болезнью, пылает от лихорадки; невидящие глаза выгорели, как черные угли. Звуки вырывались из горла мальчика.

В немом ужасе он наблюдал, как смерть борется с жизнью за тело юноши. Смерть явно выигрывала сражение.

Спенс позвал Гиту и Аджани, боясь отойти от мальчика хоть на мгновение. Ему казалось, что пока он смотрит, неизбежное не случится. Друзья не откликнулись. Они спали.

Внезапно очередной вздох оборвался на половине, сквозь зубы мальчика вырвалось шипение. Спенс беспомощно смотрел. Вот оно. Ушел. Мать мальчика, стряхнувшая сонную одурь, горестно вскрикнула и припала к ногам сына. Мгновение она лежала так, словно сама умерла; затем поднялась и с упреком посмотрела на Спенса, перед тем как выбежать из палатки.

Спенс остался наедине с телом.

– Эй! – воскликнул он. – Не смей умирать!

Он подхватил худенькое тело на руки и потряс, как обиженный ребенок трясет сломанную куклу. К нему вернулась трезвость мышления, он прижался ртом к губам мальчика и длинно выдохнул. Уложил тело опять на постель, и начал делать искусственное дыхание. Снова вдохнул в легкие мальчика воздух, и принялся ритмично нажимать на грудную клетку.

– Господи, – мысленно взмолился он, – не дай этому парню умереть! – Спенс молился, не осознавая этого, и продолжал ритмично нажимать мальчику на грудь. – Господи, пожалуйста, спаси его. Молю Тебя!

Спенс лишь краем сознания понимал, что это молитва, он сосредоточился на искусственном дыхании, но повторял слова снова и снова, превращая мольбу в настоящую литанию. Он работал, как свихнувшийся робот, снова и снова взывая к Богу о сохранении жизни этого туземного паренька.

Так продолжалось довольно долго и не приводило ни к каким результатам. В конце концов, весь в поту и слезах, Спенс рухнул на неподвижное тело и заплакал.

– Господи, в этой забытой Тобой стране так много смертей, а я прошу Тебя спасти эту маленькую жизнь! Смешно, наверное. Где Ты? Или Тебе все равно? – Он всхлипнул, скорее от гнева и разочарования, чем от горя. – Где же Ты?

Бесполезно. Бог не собирался вмешиваться в дела Своего творения, если вообще когда-нибудь вмешивался. Наверное, Он занят чем-то другим. Прислушивается к рождению или гибели какой-нибудь галактики, что Ему смерть мальчишки-гунда?

Спенс сел, вытирая глаза, и с грустью посмотрел на тщедушное тело, бледное и неподвижное в свете лампы. Он застонал. «Я мог бы поверить в тебя, Боже. Я почти поверил». Он начал раскачиваться, переживая сожаление о своей едва родившейся вере, такой неуверенной, такой бесформенной, и о смерти ребенка.

«Я же почти поверил». Он положил руку на лоб мальчика и почувствовал, как жар лихорадки уходит. Тело остывало.

Все напрасно. Глупая трата сил. Он вспомнил виденное в последние дни. Толпу рахитичных, нищих и голодных детей с изможденными лицами. Побелевшие трупы, качающиеся в реке, словно буи. Он видел, как над городом растекалась густая тьма, и знал, что это древний враг рода человеческого, стремящийся уничтожить как можно больше тех, кто скрывается под его тенью.

«Боже, но почему?» Спенс прижал ладони к глазам. «Почему, почему, почему?» Никто ему не отвечал.

Спенс посмотрел на труп, неподвижно лежащий на постели. Казалось, подуй сейчас слабый ветерок, и этот сорванный лист умчится в небытие.

Словно в ответ на мысли Спенса в воздухе пронеслось слабое дуновение, листва снаружи зашелестела. Он поднял голову и прислушался к ночным звукам. В джунглях стояла странная тишина. Спенсу показалось, что он слышит шаги за пологом палатки, а затем раздался лай собаки.

Ветерок подул снова, на этот раз сильнее. Он нес живительную прохладу. Стенки палатки колыхнулись; едва тлевшая лампа вспыхнула ярче.

Потом все стихло. Ветер прекратился. Палатка снова обвисла ровными складками. Лампа погасла.

Спенсу казалось, что в эти мгновения мир балансирует на лезвии ножа. Каждый его вздох склонял равновесие то в одну сторону, то в другую. Спенс задержал дыхание и опять взглянул на мертвого мальчика.

В этот миг родилась новая вечность, время испарилось. Спенс почувствовал, как расходятся его берега. Он видел все с кристальной ясностью, ему стали доступны самые микроскопические детали.

Бледная, почти прозрачная кожа мертвого мальчика, темная тень его ресниц, округлый изгиб ноздрей, тонкая линия бескровных губ, шелковистые черные волосы, падающие на виски, – все это и многое другое. Ошеломленный Спенс замер, боясь спугнуть это чудо. На что бы не падал его взгляд, все обретало почти болезненную красоту. Он хотел отвернуться, закрыть глаза, чтобы увиденное не выжгло их, но не посмел. Какая-то сила, неимоверно превосходящая его собственную, удерживала его, и он ясно понимал, что не в силах ей противиться.

Начиналось чудо. Едва заметно затрепетала впадина возле горла мальчика. Почти неслышный звук вдоха прогремел в мозгу Спенса, подобно взрыву. Мальчик дышал! Жизнь возвращалась в мертвое тело мальчика.

Вдох прервался. Спенс сам затаил дыхание. Словно опустилась крышка маленького сундучка. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем грудь снова поднялась.

Мальчик дышал! Медленно, но ритмично, дышал вполне уверенно! У Спенса закружилась голова, когда он увидел, как легкий румянец возвращается на щеки паренька, а пульс в горле становится все отчетливее.

Он понял, что мальчик будет жить, что он не умрет. Чудо свершилось.

Спенс метнулся к маленькому телу и прижал его к себе. Он положил руку на лоб мальчика и почувствовал, как он теплеет. Лихорадка ушла.

Спенс поднялся на ноги, стряхивая слезы, выступившие на глазах. Два черных глаза с любопытством наблюдали за ним. Вот парнишка моргнул, а затем маленькая рука потянулась к Спенсу, он схватил и крепко сжал ее.

Так они и сидели, взявшись за руки, когда снаружи палатки зашумели. Спенс услышал гневные голоса, полог палатки распахнулся, и вдруг стало тесно.

Спенс смотрел на вожака бандитов, а тот, сжимая в руке длинный кинжал, бешено смотрел на него. По выражению лица вожака Спенс понял, что этот момент должен бы стать для него последним. Но мать мальчика повисла на руке мужа. Остальные держались позади – в основном это были женщины, уже готовые оплакивать умершего, сзади теснились другие бандиты. Некоторые с винтовками.

Вожак взглянул на сына. Паренек лежал со слабой улыбкой на губах, продолжая держать за руку своего лекаря. При виде отца он слабо вскрикнул от радости. Кинжал выпал из руки грозного предводителя. Его жена подскочила к сыну и прижала тощую фигурку к груди.

Спенс медленно встал и огляделся. Аджани и Гита с недоумением взирали на суматоху вокруг них. Оба подошли к Спенсу.

– Что тут происходит? – спросил Гита, с опаской поглядывая на головорезов с винтовками. Те, в свою очередь, таращились на пленников и недоверчиво покачали головами.

– Вы мне не поверите, – произнес Спенс. – Я и сам с трудом в это верю.

– Мы что-то пропустили? – спросил Аджани.

Спенс повернулся и посмотрел на мальчика, теперь его держал на руках отец.

– Нет, ничего особенного.

Глава 13

Ари сидела на банкетке в их комнате. Солнечный свет падал на ее обращенное вверх лицо, подсвечивал ее волосы, превращая их в солнечные кудри. Она выглядела ангелом, примерившим смертное тело, но мечтающим об оставленном небесном доме.

А вот мысли ее были совсем не ангельскими. С тех пор, как Хокинг заручился ее помощью, она все чаще впадала в меланхолию. Ее отец с тревогой наблюдал, как она постепенно уходит в себя, как она часами сидит на балконе, мечтательно глядя на джунгли.

Когда он пытался отвлечь ее, она задумчиво улыбалась и говорила:

– Не волнуйся за меня, папа. Я просто задумалась… – Хотя о чем задумалась, никогда не говорила. Старший Сандерсон подозревал, что она и сама не знает.

Он также полагал, и совершенно справедливо, что это связано с визитами Хокинга. Тот в последнее время зачастил, он уводил с собой Ари и никогда не говорил куда и зачем. Дочь тоже не говорила, куда они уходят, и даже раздражалась, когда отец начинал допытываться.

Неудивительно, что директор Сандерсон тоже стал молчаливым. Что бы его ни беспокоило, он молчал, и с болью смотрел, как дочь увядает у него на глазах. Несколько раз он попытался отвлечь Ари разговорами. Но его бурные монологи не помогали. Ари вставала на середине фразы и выходила на балкон, чтобы там сесть, как сейчас, и думать о чем-то своем.

Худшие страхи директора Сандерсона начинали сбываться. Дочь, казалось, проявляла признаки болезни, поразившей ее мать. Смотреть на это было невыносимо.

– Ари, – мягко сказал он, подходя к ней. – О чем ты думаешь, дорогая?

– О, папа... Я не слышала, как ты подошел.

– Я спросил, о чем ты думаешь.

– Так, ни о чем. Я не знаю.

– Но какие-то мысли у тебя есть? Вас вчера долго не было.

На ее губах играла грустная улыбка.

– Да? Извини. Я снова оставила тебя сидеть одного, да?

– Ари, посмотри на меня. – Девушка обратила на отца безразличный взгляд. – Я не хочу, чтобы ты опять ушла с ним, когда он появится.

– Кто, папа?

– Хокинг. Он накладывает на тебя какие-то чары. Крадет твой разум!

– Ну что ты! – Она рассмеялась, и отголоски ее смеха покатились по двору, как капли дождя. – Кому и зачем сдался мой разум? Да и как это может быть?

– Я уже не знаю, что возможно, а что – нет. Но если это не чары, тогда скажи мне, что он делает. Куда вы ходите с ним?

– Никуда не ходим. Там есть какая-то комната… Мы ничего не делаем. Ну, я ему помогаю… да.

Директор Сандерсон набросился на слова о помощи, как голодный кот на мышь.

– Помогаешь? Кому помогаешь? Чем?

Ари отвела глаза и посмотрела на зеленые холмы, покрытые джунглями.

– Я… помогаю… – Большего она ничего не сказала.

– Ари! Посмотри на меня! Неужели ты не видишь, что с тобой происходит? Ты ничего не помнишь. Как ты можешь кому-то там помогать. И при этом не помнить, что именно ты делаешь? Тебя используют. Ты со временем в овощ превратишься!

Его вспышка вызвала тонкую улыбку на губах Ари. Она поднесла руку к лицу и рассеянно потерла щеку.

– Верно. Иногда я чувствую себя немного странно… – Она отвернулась. Отец взял ее за плечи и вернул к себе.

– Что именно ты чувствуешь? Что ты помнишь? Скажи мне!

– Мне все время хочется спать, я не думаю, моя голова словно ватой набита.

– Ари, – он взял ее за руки, – обещай мне, что больше не пойдешь с ним. Ты должна остановиться, пока не поздно. Обещаешь?

– Хорошо, папа. Если ты хочешь...

– Нет, дорогая. Это не я хочу! Это для тебя нужно, сделай это ради себя. Он уничтожает тебя. Не позволяй ему. Сопротивляйся.

Она неопределенно посмотрела на него; у него не было уверенности, что она его вообще слышит. Тогда он решил зайти с другой стороны.

– Помнишь, ты сказала, что нас скоро спасут? Я тебе поверил.

– Спасут?

– Ты сказала, что Спенсер знает, где мы, он придет и освободит нас. Ты же знала, что говоришь. Я думаю, он уже идет.

– Кто идет, папа?

– Спенс Рестон! Спенс идет!

Ари смотрела на отца пустыми, непонимающими глазами, как будто он вдруг заговорил на иностранном языке.

– Кажется, я не знаю, о ком ты говоришь.

– Спенс! Твой Спенс – доктор Рестон. Разве ты не помнишь? – На лице девушки не дрогнул ни один мускул. Директор Сандерсон отшатнулся, и ушел в комнату, как человек, оглушенный ударом. Постоял, упал на кровать, обхватил голову руками и заплакал.

Солнце ярко-красным гонгом взошло над зелеными холмами. Трое усталых путников обрадовались ему. Они всю ночь шли через густой подлесок, устали и изрядно проголодались, поскольку не ели с тех пор, как их выгнали из лагеря бандитов, посчитав за колдунов.

Они не так обрадовались солнцу, предвещавшему тяжелый жаркий день, как заурядной дороге, усеянной камнями.

– Вот она! – вскричал Гита. – Нашли!

Толстяк пробежал сквозь редеющие кусты и выскочил на старое шоссе. Он упал на колени и поцеловал выжженную солнцем поверхность, как первобытный мореплаватель, наконец оказавшийся на берегу.

– Наконец-то, старая ты плутовка, мы снова встретились, – ликовал Гита. Аджани и Спенс с удовольствием наблюдали за происходящим. – Ну разве это не чудесное зрелище? – вопрошал Гита. – Дорога вообще отличная вещь.

– Все лучше, чем бродить по джунглям, – сдержанно согласился Спенс. Он посмотрел на север, на близкую горную страну. Вершины отдельных гор уже озарились солнцем, а подножия все еще пребывали в тени. – Как думаешь, далеко до них?

Аджани склонил голову набок, подумал и сказал:

– Конечно, уверенности у меня нет, но я думаю, что в той стороне Силигури[5]5
  Силигури – город в Западной Бенгалии, третий по величине город штата после Калькутты и Асансола. Входит в округ Дарджилинг. Расположен на востоке Индии у подножия Гималаев.


[Закрыть]. До него примерно сотня километров к северу, Дарджилинг – раза в полтора дальше.

– И дорога будет все время подниматься, – уточнил Гита.

– Есть шанс поймать попутку?

– Сомнительно. Машины есть только в караванах торговцев. Наш караван, скорее всего, вернулся. А если они решили идти дальше, то уже там.

Спенс, прищурившись, смотрел вдаль.

– Ну, раз так, выбора у нас нет. Идем пешком.

Гита тяжело вздохнул.

– Ну что ж, мы с дорогой старые друзья. К тому же мне всегда хотелось посмотреть на горы вблизи.

Они зашагали по дороге. Спенс заметил, что воздух здесь не такой тяжелый, как в джунглях, и влажность поменьше. Это и понятно. Они же поднимаются, а даже в предгорьях воздух слегка разряженный. Свежесть несколько оживила его, прочистив усталый разум и взбодрив упавший дух.

Дорога позволяла расслабиться и отпустить сознание в свободное плавание. Неудивительно, что мысли его обратились к предстоящей схватке с Похитителем снов. Он не знал, что будет, когда они доберутся до места, даже предположить не осмеливался. На данный момент вполне хватало того, что между ним и его врагом оставалось еще много километров. Пока он чувствовал себя в относительной безопасности, хотя помнил, что Похититель снов способен преодолевать астрономические расстояния, чтобы коснуться тех, кого он выбрал. Что может его остановить? И даже если его самого там не окажется, то остаются его приспешники.

Спенсу казалось в высшей степени странным, что он сам по своей воле направляется прямо в логово Похитителя снов, к неминуемой гибели. Но вот же, именно это он и делает. В конце концов, он понял, ничего другого ему просто не остается.

Оставалось сомнение: не сам ли Похититель снов управляет им? Так ведь раньше и было. хотя он считал, что действует по собственной воле. Может ли Похититель снов манипулировать его мыслями? И если да, то как тогда Спенс может думать о том, что его мыслями управляют? Что-то здесь не сходится. Как же понять, что он думает сам, а что ему внушают? Он часто думал об этом с тех пор, как покинул Калькутту. Но тут его толкнули под локоть.

– Ты выглядишь потерянным, сахиб. – Аджани шел рядом, посматривая на Спенса сбоку.

– Да, знаешь, я как раз думал, что мы, как глупые лемминги, бежим навстречу собственной гибели. – Спенс тоже искоса глянул на Аджани. – Зачем вам с Гитой надо идти? Вы могли бы вернуться. Гита, во всяком случае, должен возвращаться, у него семья, он должен о ней заботиться.

– Можно и так посмотреть.

– А как еще?

– Всегда есть несколько точек зрения.

– Ну, скажи. Мне вот представляется, что мы трое неподготовленных, упрямых пентюхов, которым приспичило лезть на рожон. У нас есть шанс избежать встречи с Похитителем Снов – кем бы он ни был. А мы премся прямо к нему. Это настоящее безумие. Как мы можем надеяться хоть что-то изменить?

– Ты же знаешь, что порой взлеты и падения великих империй, судьбы целых народов зависят от воли одного человека. Один человек с твердой волей способен противостоять целой армии. Я, как и ты, не знаю, чем кончится наш поход. Но я верю, что свет, который есть в тебе и во мне – во всех нас – ярче всей тьмы вселенной. Бог видит тебя, Спенс, он тебя отметил, как своего. А кто же устоит против Бога?

Спенс ничего не ответил.

– Тебе от этого неловко? Не хочешь быть избранным?

– Раз избрали, что уж тут… Но почему я?

– Законный вопрос.

– Я знаю, что ты скажешь: Его пути неисповедимы, и все такое.

– Скажу.

Спенс продолжал размышлять на ходу.

– Какая разница, верю я в Него или нет? Как это повлияет на исход? Это же наша последняя дорога! И зачем?

– Для истинно верующего Бог везде. – Аджани упрямо наклонил голову. – Не тебе меня дурачить, Рестон. Твой протест – последний вздох издыхающего агностика. Ты стремишься убежать от Бога, и в итоге бежишь прямо к Нему в объятия. Но я все-таки отвечу на твои вопросы. Все на свете зависит от того, во что мы верим. Вера – это такой орган чувств, как глаза – орган зрения. Глазами ты смотришь на мир, верой ты смотришь на Бога. Именно вера создает для тебя реальность.

– Это же воображаемая реальность! Твое личное восприятие реальности.

– Нет, это сама реальность, как она есть – холодная, жесткая, фактическая реальность.

И без того хмурый Спенс нахмурился еще больше. Он не собирался выслушивать лекцию профессора Раджванди по философии реальности, но, похоже, его лишили права голоса. Но следующий пассаж Аджани удивил его.

– Посмотри вон на ту горную вершину.

– Какую ты имеешь в виду? Их там несколько.

– Центральную, в белой шапке. Видишь?

– Ну да, вижу. И что? – Спенс не хотел говорить резко, но так уж получалось.

– Давай применим научный подход. Назовем вершину этой горы точкой наблюдения, такой своеобразной фокальной точкой. Она существует или ее нет?

– Конечно, существует.

– Ты уверен? Докажи, а еще лучше, покажите мне эту точку. И заодно фокус, благодаря которому точка существует. Ты можешь ее потрогать? Понюхать? Попробовать на вкус? Она занимает какое-то место в пространстве, имеет какие-нибудь размеры?

Спенс молчал.

– Конечно же, нет. И никакого фокуса нет. Фокус вообще не имеет физической сути и, тем не менее, существует. Доказательство простое – мы можем менять его. Можем использовать для измерения расстояния и высоты, можем сфокусировать радиоволны, и много еще чего. Другими словами, фокус существует, потому что благодаря ему происходит нечто, что мы можем наблюдать, а вот объяснить каким-то другим образом не можем. Если бы ты стоял на этой вершине прямо в фокусе, я мог бы увидеть тебя в телескоп. Но ты бы не почувствовал, что за тобой наблюдают. Ты же не знал бы, что стоишь в точке фокуса, а я с его помощью мог бы многое узнать о тебе.

– Ну, хорошо. А куда уходит Бог, когда я не думаю о Нем или не верю в Него? Тогда Он перестает существовать.

– Ты сказал.

– Ты пытаешься уверить меня, что Бог именно такой и есть?

– Вовсе нет. Я пытаюсь сказать тебе, что вера формирует реальность иногда самым неожиданным образом. Вера в точку наблюдения позволяет делать вещи, которые были бы невозможны без веры в нее. Я понятно излагаю?

Спенс почесал затылок. Выражение озабоченности сменилось недоумением. Аджани продолжал настаивать.

– Взгляни на это следующим образом. Поскольку ты веришь в существование фокальной точки, ты определенным образом реагируешь на нее, она для тебя реальна и формирует мир таким, каким ты его видишь. Вера в простую фокальную точку влияет даже на твое поведение. Суди сам: если бы ты посмотрел в телескоп и увидел льва, бегущего к тебе по дороге, что бы ты сделал?

– Залез на дерево. – Спенс заинтересовался аргументами Аджани.

– Ну, например. Ты вообще можешь сделать что угодно, но не станешь говорить себе: «Никакого фокуса не существует, следовательно, не существует и льва».

– Это уж какая-то совсем дурацкая реакция!

– Разве? Но ты ведь именно так и относишься к Богу.

– Я так не думаю…

– Ну, хорошо. Тогда давай свое объяснение.

Спенс не отреагировал. Он упрямо смотрел вперед.

– Не буду. Это у тебя есть ответ на любой вопрос.

Аджани продолжал, как будто не услышал неуклюжую подначку Спенса.

– Бог встречает тебя на каждом шагу, Спенс. Подумай об этом. Там, в лагере, ты молился за маленького мальчика. Ведь он умер, а потом снова ожил. На Марсе ты должен был обязательно умереть, но ты выжил, выжил, несмотря ни на что. А потом и вовсе: некий не-человек очнулся от пятитысячелетнего сна, чтобы рассказать тебе о Боге. И после этого ты настаиваешь, что не видишь Бога и дел Его? – Аджани по-доброму улыбнулся. – Что еще Он должен сделать, чтобы достучаться до тебя? Что способно тебя убедить? Хочешь, чтобы камни завопили? – Он махнул рукой на усыпанную камнями дорогу.

В дискуссиях с Аджани Спенс обычно брал на себя роль оппонента, хотя в душе был согласен с другом. Чудесное воскрешение мальчика привело его к тем же выводам. Факт подействовал на него глубже, чем он мог признаться хотя бы Аджани. С того самого момента он почти ни о чем другом не думал. Он постоянно переживал чудо заново, рассматривая со всех сторон переход смерти в жизнь.

Эта реальность превзошла для него все ранее известные реальности. В нем словно забил живительный источник и разом изменил все его существо. Он увидел себя и весь мир такими, какими никогда раньше не видел. Воспоминания об этом буквально лишали его сил.

Возможно, именно поэтому он отстаивал свое неверие. Аджани прав – если бы он разрешил себе поверить, он стал бы другим человеком. Он просто цеплялся за последние клочки своего смятого натуралистического мировоззрения. Отказаться от него было нелегко. Большая часть его личности заключалась именно в этом холодном, лаконичном, словно созданном на компьютере видении вселенной.

Вопрос Аджани все еще звучал в его ушах. Он повернулся, чтобы ответить, еще не зная, что скажет, но уже чувствуя нарождающиеся слова в своем сердце. Он уже открыл рот, чтобы заговорить.

Порыв горячего ветра пронесся через все существо Спенса. Он мгновенно высушил его чувства, надежды, желания. Спенс увял под ним, как увядает трава под напором самума. Он сделал несколько слепых шагов, споткнулся, выронил сверток из рук и схватился за голову. Повернулся и посмотрел на Аджани широко раскрытыми глазами.

– Ари… Ари! – вскрикнул он и упал на землю без чувств.