Текст книги "Чужак и не его Сновидица (СИ)"

Автор книги: Рина Белая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 35 страниц)

– Скоро начало службы, – холодно произнесла она.

– Встаю, – пробормотала я и осталась лежать на месте.

Ливия покачала головой.

– У тебя вид как после лихорадки. Живо приводи себя в порядок, если не хочешь, чтобы наставницы поняли, чем ты занималась ночью.

Угроза подействовала.

Я резко втянула воздух и заставила себя сесть.

Убедившись, что я наконец проснулась, Ливия убрала руку, поднялась и пересела к своему столу. Взяв небольшую пуховку, она привычными движениями начала наносить на лицо тонкий слой пудры, одновременно наблюдая за мной через зеркало с раздражением человека, уже готового к службе, но вынужденного тратить последние минуты на соседку, неспособную даже проснуться без посторонней помощи.

Я подошла к шкафу, достала чистое платье и направилась в купальню.

В купальне было душно и шумно. Сквозь густой пар мелькали мокрые плечи, слышался плеск воды и резкий стук деревянных ковшиков о камень. Это был самый людный утренний час, когда девушки из благородных семей занимали лучшие места у жаровен, перешептываясь о войне и свежих слухах, а остальные просто спешили смыть остатки сна.

Оставив одежду на скамье, я набрала в таз горячей воды, прошла вдоль стены и незаметно заняла свободное место в дальнем ряду. Затем принялась разматывать бинты. Ткань прилипла к ладоням и отходила с трудом. Я понемногу размачивала ее водой и осторожно снимала слой за слоем. Кожа под бинтами была воспаленной и отзывалась болью на каждое неосторожное движение.

С трудом обхватив ковш, я зачерпнула горячую воду и вылила ее себе на плечи. Потом взяла из деревянной чаши у стены общий кусок мыла. Серое, с неровными краями, оно пахло щелоком, старым жиром и сухими травами, добавленными скорее по привычке, чем ради аромата. Аристократки обычно приносили свое – завернутое в ткань, с лавандой, розмарином или дорогими маслами. Я же пользовалась тем, что выдавали всем остальным.

Я намылила плечи, шею и руки до локтей. Потом медленно вылила на себя еще один ковш горячей воды. Пена ползла вниз мутными дорожками, собиралась у ног и уходила в сток вместе со следами ночи.

Я потянулась за следующим ковшом, но рука неожиданно замерла. На короткое мгновение вместе с жаром купальни память вдруг вернула совсем другое ощущение – холодный ночной воздух, запах металла и чужие руки, удерживающие меня так легко, будто я действительно ничего не весила. Тогда у меня не осталось сил даже спорить. Я помнила только ровный шаг чужака по лестнице, тепло его рук и горячую тяжесть груди под моей щекой. После лесного холода его тело казалось почти обжигающим.

Я резко открыла глаза. Только этого мне сейчас и не хватало. Профессор Уолл едва держался на ногах, его семья все еще оставалась в руках неназванных, а я стояла в купальне и вспоминала жар его тела под щекой. От одной этой мысли стало так стыдно, что я схватила полотенце и принялась быстро стирать капли воды с кожи. После натянула чистое платье и почти бегом направилась в келью.

Когда я вернулась, Ливии уже не было. На ее половине все осталось почти безупречно: покрывало расправлено, зеркало повернуто к стене, на столе ни одной лишней вещи. Моя же половина кельи выглядела так, будто ее обыскали: смятое одеяло наполовину сползло на пол, подушка валялась боком, а рядом с кроватью темнели куски засохшей грязи. Я опустила взгляд на сапоги и едва не застонала в голос. К грязи у кровати прибавлялись еще и засохшие комья на подошвах. На все времени не было. Выбирать пришлось между полом и сапогами – и я выбрала сапоги. Быстро соскребла грязь щеткой для чистки, протерла кожу влажной тряпкой, затем схватила сонник с плащом, и выбежала из кельи.

В Крыле Лекарей было почти пусто. Только дежурная сестра у стола заканчивала расставлять по местам склянки и жестяные коробки с перевязочным полотном, расчищая стол для следующего посетителя. Увидев меня, она кивнула на стул.

– На тебе лица нет. Садись давай.

Я опустилась на край стула и положила ладони на стол. После купальни кожа распарилась и покраснела еще сильнее, а пальцы слушались плохо.

– Почему повязки сняла? – нахмурилась сестра.

– Мылась, – ответила я.

Она пробормотала что-то о глупых девчонках, которые сначала доводят раны до воспаления, а потом удивляются боли, и щедро залила ладони лекарством. Я стиснула зубы. Кожу обожгло так, будто руки снова приложили к раскаленному камню. Сестра работала быстро и без всякой мягкости: промокнула кожу чистой тканью, нанесла густую мазь и туго наложила новые повязки. К концу перевязки я почти не следила за ее движениями. Голова тяжелела, веки сами собой опускались, и я очнулась только тогда, когда сестра щелкнула пальцами прямо перед моим лицом.

– Не спать. Иди на занятия. Все равно утренняя служба уже подходит к концу.

Я поблагодарила ее, забрала со стола сонник и поднялась.

В аудитории уже собирались ученики: кто-то пролистывал сонник, кто-то лениво переговаривался перед началом лекции. Я прошла в самый дальний ряд и опустилась на скамью.

Профессор Бриона начала лекцию ровным усыпляющим голосом. Сегодня она говорила о защите сознания от пагубного влияния дурных снов, о символических барьерах, которые следовало мысленно выстраивать перед погружением.

Еще неделю назад я бы старательно записывала каждое слово.

Теперь я сидела и смотрела на аккуратные чертежи с глухой пустотой внутри.

Густой полумрак аудитории, землистый запах масел, тихий скрип мела по доске – все это вдруг показалось мучительно далеким от того, во что на самом деле может обернуться сон. Кровью на мраморном полу. Веревками на чужих запястьях. Страхом проснуться не в своей постели, а в чужом доме среди существ, способных убить меня раньше, чем я успею вдохнуть.

Я слушала ее рассказ о зеркальных щитах и мысленно усмехалась. Ни один зеркальный щит не спасет от арбалетного болта, выпущенного прямо в голову в пространстве, которое официально считается всего лишь «игрой подсознания». Но никто из присутствующих об этом даже не задумывался.

Они изучали сны как нечто, что можно разложить по схемам, описать в докладе и обсудить за кафедрой. И впервые за все годы в Обители я почувствовала между собой и остальными странную, почти непреодолимую пропасть.

Когда занятие наконец закончилось, я вышла на открытую террасу. После душного полумрака аудитории морской воздух обжег лицо почти болезненной свежестью. Хотелось задержалась здесь подольше, однако впереди ждали другие занятия, и пора было идти.

У самого поворота к главному корпусу я увидела Гэвина и Дорна. Они шли рядом и о чем-то негромко переговаривались. Со стороны это выглядело как обычная прогулка двух коллег. Но я замерла, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой комок.

Я хотела развернуться, но было поздно – Дорн уже заметил меня.

– Мира.

– Магистр, доброе утро.

Я перевела взгляд на профессора и заставила себя слегка склонить голову.

– Профессор Уолл… рада, что вам стало лучше.

Он не сказал ни слова. Лишь скользнул по мне быстрым взглядом – слишком коротким, чтобы его можно было назвать беспокойством.

– Ты все так же бледна, – мягко произнес Дорн.

– Простите, магистр. Я плохо спала, – ответила я, не поднимая глаз.

Он едва заметно покачал головой.

– Загляни после лекций к дежурной сестре. Пусть осмотрит тебя и выпишет успокаивающих настоек.

– Да, магистр.

Мой голос прозвучал тише обычного.

Несколько секунд никто не говорил. Ветер трепал мои распущенные волосы, бросал пряди в лицо, и я вдруг поняла, насколько жалкой кажусь рядом с ними обоими.

– Почему волосы распущены, Мира? – произнес Дорн после короткой паузы. – В Обители существуют правила внешнего вида.

Я медленно подняла руки к груди, собираясь убрать волосы, и тут же остановилась. Повязки туго стягивали ладони, пальцы слушались плохо. Несколько секунд я просто стояла перед ним с неловко поднятыми руками, не зная, что ответить.

– Можно было попросить соседку помочь, – заметил он.

Я опустила руки.

– Я не стала бы просить Ливию о такой услуге, магистр.

Ветер снова бросил темные пряди мне в лицо.

– Повернись, – спокойно сказал Дорн.

На мгновение я застыла, потом все же подчинилась. Я услышала за спиной его шаги, а затем почувствовала, как он собрал тяжелые влажные пряди в ладонь, ловко разделил их и начал переплетать. Он двигался уверенно и удивительно спокойно – так, будто заплетал волосы не впервые. Я стояла неподвижно. Рядом молчал профессор Уолл.

– Есть лента? – спросил Дорн.

Я отрицательно качнула головой.

Тогда он достал из нагрудного кармана темный платок и перехватил им косу.

Когда я обернулась, взгляд Дорна скользнул по моему плащу. Я застыла, когда он спокойно снял что-то с моего плеча. Маленькую хвойную иглу.

Дорн повертел ее между пальцами и поднял на меня глаза.

– Любопытно, – негромко произнес он.

Я заставила себя пожать плечами.

– Гуляла по саду в Крыле Лекарей. Сестра сказала… холодный воздух с запахом хвои помогает держать голову ясной, – и бесцветным голосом добавила: – В последнее время заданий столько… что я едва справляюсь.

Дорн не ответил.

Он продолжал смотреть на меня тем неподвижным взглядом, от которого всегда становилось трудно дышать.

– Вам следует научиться распределять силы, – спокойно произнес профессор Уолл. – Требования для всех одинаковы. Из-за усталости одной ученицы их менять не станут.

Он сказал это почти равнодушно, даже холодно. Но именно это и спасло меня: в его словах не было ни заботы, ни тревоги – ничего, что могло бы насторожить Дорна.

Дорн разжал пальцы, и хвойную иглу тут же подхватил ветер.

– Можешь идти.

Я еще ниже опустила голову и медленно пошла прочь.

Глава 17: Лавочка предсказаний закрыта

В трапезной стоял привычный шум: скрипели длинные скамьи, гремела посуда, кто-то смеялся, кто-то спорил о занятиях, кто-то пытался перекричать соседний стол. Воздух пах теплым хлебом, тушеными овощами и вареной крупой. Я сидела у самого края стола, с кружкой давно остывшего травяного чая, и без особого успеха пыталась заставить себя выпить хотя бы половину.

Килана я заметила только тогда, когда он уже устроился напротив, бесцеремонно подвинув мою кружку. Волосы в беспорядке, ворот рубашки расстегнут, на лице – та самая широкая улыбка, которая, вероятно, безотказно действовала на наставниц. На меня она не действовала совершенно.

– Лавочка предсказаний закрыта, – произнесла я раньше, чем он успел открыть рот.

Килан моргнул.

– А когда…

– Никогда не откроется.

Он тихо фыркнул, но, к его чести, не обиделся. Подпер подбородок рукой и с любопытством уставился на меня.

– Знаешь, я тут заглянул в архив. Решил подготовиться. Прочитал, что вы, сновидцы, делитесь на четкие категории. Предсказатели – их всего два процента. Наблюдатели – почти половина. Есть еще влияющие и трактователи…

– Поздравляю, – устало сказала я. – Теперь ты официально знаешь больше половины первого курса.

– Но знаешь, что интересно? – проигнорировал он мою колкость. – В официальных источниках ничего нет о…

Он скользнул взглядом по моему соннику, лежавшему на краю стола, потом чуть подался вперед и произнес тише:

– …Проводниках. Совсем ничего. Как будто их не существует.

Я медленно накрыла книгу ладонью.

– Вот и я говорю: меня нет, – сухо ответила я. – А все, что ты видишь, – галлюцинация от недосыпа.

Килан несколько секунд смотрел на меня так, будто пытался понять, шучу я или нет.

– Можно вопрос?

– Нет.

– А что делают проводники?

– Провожают на тот свет.

Он прыснул в кружку, которую уже успел поднести к губам, резко отвернулся и закашлялся. Веселое недоумение на его лице на мгновение сменилось совершенно искренней растерянностью.

– Жестоко, – выдохнул он наконец, вытирая подбородок рукавом.

Я спокойно отпила свой остывший чай.

– Знаешь, с каждым разговором ты нравишься мне все больше.

Я подняла на него усталый взгляд.

– Это тревожная динамика, Килан. Обратись в Крыло Лекарей.

И прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, я поставила кружку на стол и поднялась.

– Мне пора.

Килан открыл рот, но я уже взяла сонник, прижала его к груди и направилась к выходу из трапезной.

Проходя мимо столов, за которыми сидели ученики из знатных семей, я невольно замедлила шаг и украдкой посмотрела на Ливию. Она держалась спокойно, почти небрежно. Не пыталась привлечь к себе внимание, не старалась понравиться и, кажется, именно поэтому к ней тянулись еще сильнее. Одна из девушек, с жемчужным гребнем в темных волосах, что-то тихо рассказывала ей, и Ливия слушала с едва заметной полуулыбкой. Несколько юношей за соседним столом тоже время от времени бросали на нее заинтересованные взгляды.

Я крепче прижала сонник к груди и прошла мимо, стараясь не привлекать внимания.

Вторую половину дня я провела словно в полусне. Лекции тянулись бесконечно, голоса наставников сливались в монотонный гул, а время будто остановилось. Когда зазвенел колокол, возвещая конец занятий, я с трудом поднялась со скамьи и побрела в келью.

Вернувшись, я долго стояла посреди комнаты, глядя на засохшую грязь, осыпавшуюся с моих сапог. Убираться хотелось меньше всего. Но хвойная игла в руках Дорна была слишком свежим напоминанием о том, что любая мелочь однажды может стоить мне слишком дорого.

Я медленно стянула плащ, закатала рукава и взяла метлу, а потом – ведро с водой.

Когда дверь открылась, я как раз домывала пол. Ливия вошла, спокойно закрыла за собой дверь и села на свою кровать. Некоторое время она молча наблюдала за мной, пока я снова и снова водила мокрой тряпкой по камню, стирая остатки грязи.

– Можешь мне кое-что объяснить? – спросила она, когда я выжимала тряпку.

Я подняла взгляд. Грязная вода стекала сквозь пальцы и впитывалась в свежие бинты, оставляя на них серые разводы.

– То письмо, – продолжила Ливия, не дожидаясь ответа. – Ты ведь понимала, что после него они будут ждать тебя.

Я кивнула.

– К чему такая странная просьба с костром?

– Мне было важно, чтобы они решили, будто костер нужен для обмена, и разожгли его во дворе.

Она чуть наклонила голову, внимательнее вглядываясь в мое лицо.

– Они слышат пространство вокруг себя, – пояснила я. – В полной тишине они заметили бы меня раньше, чем я успела добраться до профессора. Костер – это постоянный, предсказуемый шум. Я надеялась, что часть неназванных выйдет во двор, начнется суета у огня, а оставшиеся внутри не услышат моих шагов из-за треска бревен и гула пламени.

Ливия слушала внимательно. Когда я закончила, в ее глазах мелькнуло понимание.

– Профессору Уоллу повезло, что за ним пошла именно ты, – тихо сказала она.

Я ничего не ответила. Просто опустила глаза и уставилась на мутную воду в ведре. Ливия не видела того, что произошло на самом деле, и не знала, что вся моя осторожность исчезла в первую же секунду. А во вторую я едва не получила арбалетный болт между глаз.

Пора бы уже перестать прокручивать это снова и снова, – подумала я, взяла ведро и вышла из кельи. Вылила грязную воду и отнесла ведро, тряпку и метлу в кладовую в конце коридора. Возвращаясь, я вспомнила о булочках с плесенью и решила заодно вычистить ящик, пока у меня еще оставались силы.

Но ящик оказался пуст.

Несколько секунд я просто смотрела внутрь, не сразу понимая, что именно вижу. Потом обернулась к Ливии.

– Спасибо, – выдохнула я, на мгновение прикрыв глаза.

Ливия, до этого спокойно расчесывавшая волосы, замерла. Потом повернула голову, и на ее лице появилось искреннее недоумение.

– За что?

– За булочки. Что выбросила.

Она нахмурилась.

– О чем ты, Мирена? Я ничего не трогала в твоих вещах. И тем более ничего не выбрасывала.

Я замерла.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

Потом я снова повернулась к пустому ящику. Я попыталась представить, как этот беспощадный воин – с тяжелым взглядом и надменной усмешкой, – наводит порядок в моей келье и выбрасывает заплесневевшие булочки.

Картина не складывалась. Совсем.

Но никто другой сделать этого не мог.

Я опустилась на край кровати, чувствуя, как привычная реальность дает еще одну тонкую трещину. Неужели это сделала я сама? Какая-то часть меня, пока я спала, решила, что в следующее воскресенье мне достанется вдвое сильнее, если булочки не исчезнут, а просто покроются еще большим слоем плесени. Такое ведь возможно?

– У тебя такой вид, будто ты привидение увидела, – голос Ливии заставил меня вздрогнуть. – Ложись спать.

Я легла, не раздеваясь, и долго смотрела в стену. Ливия снова принялась за свои вечерние ритуалы. В тишине кельи особенно отчетливо слышались стук стеклянных баночек о дерево и тонкий звон фарфоровых крышечек.

Мысли текли вяло. Я пыталась понять, зачем одному человеку столько баночек с маслами и эссенциями, если для того, чтобы привести себя в порядок, вполне достаточно обычного мыла. Да, после него кожа не будет пахнуть так тонко и приятно. Зато тело будет чистым. Разве не это главное?

Но для Ливии, видимо, смысл был в другом. В создании еще одного барьера между собой и остальным миром – тонко пахнущего белыми цветами.

Я потянулась за одеялом и накрылась самым краем.

– Будешь спать в одежде? – спросила Ливия, глядя в маленькое зеркало и не переставая аккуратно втирать что-то в кончики волос.

– Да.

– И в сапогах?

– Да.

Она несколько секунд смотрела на меня в зеркало, потом обернулась.

– Все закончилось, Мирена. Он больше не появится. Мы в безопасности.

Я продолжала смотреть на дрожащие тени на стене, чувствуя, как внутри медленно поднимается холодное понимание.

Ничего не закончилось.

Я закрыла глаза, погружаясь в темноту. Где-то там, за пределами Ильвара и здравого смысла, для меня все только начиналось. И «безопасность» было последним словом, которым я решилась бы описать этот мир.

Глава 18: Слишком много слов

Мужество – пятый огонь.

Стой там, где страх велит отступить.

Говори, когда молчание становится соучастием.

Действуй, когда промедление губит невиновных.

Но помни: мужество без меры становится безумием.

Кабинет Уоллов занимал угловую часть второго этажа и выходил окнами на северный склон долины. В прошлый раз я почти не успела его рассмотреть: тогда все сводилось к страху за жизнь профессора, да и за свою собственную. Теперь все было иначе, и я смотрела на окружающее пространство не сквозь темное марево перехода, а стоя прямо посреди кабинета.

Стены из темного дерева были увешаны охотничьими трофеями: массивные лосиные рога, череп вепря с кривыми клыками и целая коллекция арбалетов, закрепленных на темно-зеленом сукне. Вдоль глухой стены тянулись высокие книжные шкафы; внизу темнели ряды ящиков, часть из которых осталась выдвинутой. В них виднелись бумаги, карты, прошения. На полу лежал тяжелый ковер, а поверх него тянулись подсохшие полосы грязи – от двери к массивному письменному столу у окна.

У ножки стола чернели осколки той самой гончей из оникса.

Я невольно задержала взгляд на разбитой статуэтке. Моя отчаянная попытка вести переговоры с позиции силы, сейчас, при тусклом свете лампы, выглядела особенно жалко.

Я медленно подняла взгляд выше.

Чужак сидел в кресле главы дома Уоллов так спокойно, будто всегда принадлежал этому месту, – полуразвалившись, вытянув длинные ноги вперед и лениво опираясь локтем на подлокотник. Теплый свет лампы скользил по его предплечьям, цеплялся за резкие линии лица и оставлял глаза в тени.

По крайней мере, на этот раз он был одет. На нем были темные штаны и черная кожаная безрукавка, плотно облегавшая тело. Толстая кожа была прошита грубыми швами и укреплена узкими полосами клепаного металла вдоль груди и боков.

– Семья профессора… – начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Они живы?

Чужак не спешил с ответом. Он молчал достаточно долго, чтобы я успела перебрать в голове самые страшные варианты.

– Живы, – наконец произнес он.

Облегчение длилось недолго и почти сразу сменилось новой волной напряжения. Члены его семьи были живы, но по-прежнему оставались заложниками.

– Назови свое условие за главу дома Уоллов, – сказала я, глядя ему прямо в глаза.

Чужак не шевельнулся. Только на губах появилась короткая усмешка, лишенная всякого веселья.

– Брейн Уолл слишком ценная фигура. Я пока не готов отдавать его тебе.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в раны даже сквозь бинты.

– Хорошо, – процедила я сквозь зубы. – Что ты хочешь за его жену?

Вместо ответа чужак внимательно, почти бесцеремонно осмотрел меня с ног до головы, задержав взгляд на забинтованных руках и тенях под глазами.

– Ты едва стоишь на ногах, Сновидица, – негромко произнес он. – В таком состоянии ты мне не нужна.

– Я не уйду отсюда с пустыми руками, – голос прозвучал резче, чем я планировала. – Мы договорились: услуга за жизнь. Называй цену.

Чужак молча поднялся. Его движение было плавным, почти бесшумным, и напряжение в комнате сразу стало другим. До этого между нами оставались стол и расстояние, и я еще могла воспринимать его просто как фигуру в полумраке кабинета. Теперь он двигался прямо ко мне: спокойно, без спешки, будто заранее знал, что я никуда не денусь.

Он остановился так близко, что я почувствовала тепло его тела.

Я усилием удержала себя на месте.

Несколько секунд он просто смотрел на меня сверху вниз, а потом его пальцы неожиданно коснулись моего подбородка. Шершавые. И пугающе горячие. Он чуть приподнял мое лицо, вынуждая смотреть прямо на него.

Его взгляд задержался на моих глазах, будто он пытался понять, сколько во мне осталось сил, а потом скользнул ниже – к искусанным губам, к слишком бледной коже.

– Я в порядке, – сказала я.

На его губах появилась короткая усмешка.

– В порядке?

Он наконец отпустил меня, но лишь затем, чтобы в следующее мгновение сжать мои плечи обеими руками.

Я резко напряглась.

– Что ты… что ты делаешь?! – выдохнула я, пытаясь вырваться.

– Проверяю, насколько ты в порядке, – спокойно ответил он.

Прежде чем я успела возмутиться, он резко крутанул меня на месте. Один раз, второй. Перед глазами все смешалось: лосиные рога на стенах, дрожащий свет лампы, темная кожа его безрукавки. Когда он так же резко остановил меня, я поняла, что ноги больше меня не держат.

А потом его пальцы просто исчезли с моих плеч.

Лишившись опоры, я охнула и неловко осела прямо на пол. Один из осколков оникса больно впился в колено, но я почти не почувствовала боли. Я уперлась забинтованными ладонями в пол, пытаясь остановить вращение комнаты, справиться с тошнотой и унизительным ощущением слабости в собственном теле. И самое страшное заключалось в том, что сон начал расползаться у меня на глазах: края кабинета подернулись темными пятнами, свет лампы поплыл, стены на мгновение потеряли четкость. Я судорожно цеплялась за реальность этого сна, понимая, что если сейчас потеряю концентрацию, меня просто вышвырнет обратно в Обитель раньше, чем я успею закончить разговор.

Его тень накрыла меня сверху, и он произнес спокойно:

– Я понимаю, чего ты добиваешься. Ты хочешь получить жизнь за услугу. Но правда в том, что сейчас ты не можешь предложить мне ничего равноценного.

– Я… – начала я и осеклась под его взглядом.

– Слушай меня внимательно, Сновидица. Мне не нужны твои жертвы. И мне не нужен инструмент, который может рассыпаться у меня в руках. Можешь просидеть здесь хоть до зари, но ни одной живой души из этого дома ты сегодня не получишь. Так что мой тебе совет – возвращайся в Обитель и как следует выспись. Увидимся через два дня.

Он отвернулся и отошел к окну, оставив меня одну среди осколков разбитого оникса.

– Два дня для пленников – слишком большой срок, – сказала я. – За это время с ними может случиться что угодно.

– Это волнует меня меньше всего, – бросил он, даже не обернувшись.

Я медленно выдохнула и поднялась с пола, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие достоинства. Колени все еще неприятно дрожали, а в голове шумело, но я заставила себя выпрямиться.

– Хорошо. Я вернусь через два дня. Но у меня есть просьба.

Он наконец повернул голову.

Одна бровь насмешливо приподнялась.

– Просьба? У тебя?

– Пленным нужна еда. И возможность умыться.

Теперь он развернулся ко мне уже всем корпусом.

На мгновение его лицо застыло с каким-то странным выражением – смесью недоверия, удивления и почти оскорбленного недоумения.

– Тебе ведь нужен работающий инструмент? – устало произнесла я. – А мне нужны члены семьи Уоллов. Так что будь добр сделать так, чтобы они дожили до обмена.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом тихо выдохнул через нос.

– Сновидица… У тебя действительно очень странное представление о том, как должен вести себя человек в твоем положении.

– Я не собираюсь платить за трупы.

В кабинете повисла такая тишина, что я слышала собственное дыхание. А потом он коротко, отрывисто рассмеялся. Это был совсем не веселый смех.

– Тогда это многое меняет. Еда, вода и возможность умыться. Может, еще прикажешь обращаться к ним по титулу?

Он замолчал, и веселье исчезло из его лица так же быстро, как появилось. Взгляд снова стал тяжелым.

– Убирайся отсюда, Сновидица, – произнес он, и голос стал холоднее, – пока я не решил, что твоя наглость требует немедленного ответа.

Он вернулся к столу, небрежно опустился в кресло главы дома Уоллов, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Я почувствовала, как пальцы сами сжались в кулаки, до боли натягивая повязки. Разумно было бы промолчать, развернуться и исчезнуть. Но прямого обещания он так и не дал.

– Тогда у тебя тоже будет просьба.

Он медленно поднял голову. В его глазах мелькнуло опасное любопытство.

– Просьба? – переспросил он негромко, будто пробуя это слово на вкус.

Я кивнула.

– Сейчас ты выполнишь мою просьбу. Потом я выполню твою.

Я продолжила сразу, не давая ему перебить:

– Но при условии, что она не будет связана с риском для моей жизни. И не заставит меня предать корону, – я запнулась, чувствуя, как горят щеки, но все равно заставила себя договорить: – И не будет затрагивать мою честь. Никаких прикосновений. Никакого принуждения к близости. Это должна быть услуга, которую один человек может оказать другому, не теряя достоинства.

– Слишком много слов, Сновидица, – сказал чужак с едкой усмешкой.

Я упрямо встретила его взгляд.

– Согласен?

Усмешка стала шире, но почти сразу исчезла, уступив место странному задумчивому прищуру. Он откинулся глубже в кресле и несколько раз постучал пальцами по подлокотнику, не сводя с меня глаз.

– Ты обложила мою будущую просьбу таким количеством «если», что мне почти расхотелось ее принимать.

– Это значит «нет»?

Он не ответил сразу.

В кабинете снова стало тихо. За окнами шумел ветер, лампа на столе едва слышно потрескивала, а я стояла посреди комнаты, мысленно моля Зарницу, чтобы он согласился.

Чужак качнул головой.

– Это значит «да».

Глава 19: Не сегодня

Утро в Обители началось не с привычного колокольного звона, а с тишины, которая показалась мне почти оглушительной. Я открыла глаза и еще несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок кельи. За окном занимался рассвет, где-то далеко внизу море билось о скалы, а Ливия еще спала, отвернувшись к стене.

Я осторожно села, прислушиваясь к себе. Голова оставалась тяжелой, веки все еще тянуло вниз, ладони ныли под бинтами, плечи затекли от сна в одежде. Но привычной рези в глазах не было. И той пустоты внутри, когда тело вроде поднялось, а ты сама осталась где-то под одеялом, тоже не было.

Я медленно встала. Несколько секунд просто стояла на месте, прислушиваясь к собственному телу, а потом осторожно повернулась вокруг себя. И еще раз – чуть быстрее. Комната слегка поплыла, но почти сразу вернулась на место.

Семь часов крепкого, глубокого сна после прыжка в чужую реальность оказалось достаточно, чтобы мир перестал напоминать рассыпающуюся мозаику. Я едва заметно улыбнулась и, стараясь не разбудить Ливию, вышла в коридор.

В купальне было пусто – колокол еще не прозвенел, и Обитель спала. Я набрала горячей воды в таз и заняла одно из лучших мест у стены, подальше от сквозняков. Вода обожгла кожу, окончательно прогоняя остатки сна и оставляя после себя только одно ясное понимание: у меня есть два дня. Два дня, чтобы набраться сил и сделать все правильно.

Я справлюсь. А иначе – никак.

Когда я вернулась в келью, Ливия уже проснулась и сидела перед маленьким зеркалом, медленно расчесывая волосы. Она посмотрела на меня через отражение, но ничего не сказала. Я тоже промолчала. Заправила кровать, стряхнула с покрывала следы засохшей пыли и мельком подумала, что пора переставать засыпать в обуви – особенно если я собиралась и дальше делать вид, будто со мной все в порядке. Потом взяла сонник, накинула плащ на плечи и направилась к двери.

Зал Семи Огней находился в самом центре Обители.

К нему вели широкие каменные ступени, стертые посередине тысячами подошв. По утрам здесь всегда было прохладно, даже летом, а в середине осени – особенно: стены еще хранили ночной холод, и дыхание учеников на несколько мгновений становилось видимым в сером предрассветном воздухе.

Сам зал был круглым, высоким и строгим. Вдоль стен тянулись узкие окна, через которые свет входил тонкими бледными полосами и ложился на каменный пол, исчерченный кругами. Семь чаш с огнем стояли на равном расстоянии друг от друга, и пламя в них едва заметно вздрагивало каждый раз, когда под сводами проходил сквозняк.

Между чашами висели темные знамена. На каждом – знак одного из внутренних огней: память, верность, милосердие, долг, мужество, истина и мера. Золотые нити почти не блестели в утреннем сумраке, но слова все равно оставались хорошо различимы.

У дальней стены, между высокими окнами, возвышалась статуя Зарницы. В поднятой руке она держала семилучевую звезду. Левая ладонь была обращена вниз – к людям, как напоминание о том, что сила дана не для власти, а для служения и меры. У подножия статуи, прямо в мраморной плите пола, были выбиты строки Семи Заветов – слова, которые мы произносили каждое утро, пока они не становились частью привычного шума в голове.

Ученики рассаживались по каменным скамьям полукругом. Знать – ближе к центру. Остальные – как получится.

Как обычно, я села ближе к входу – оттуда было видно и чаши, и дверь, и холодное лицо Зарницы над всеми нами, – и обвела взглядом собравшихся. Кто-то еще боролся со сном, пряча зевок в ворот плаща, а кто-то уже сидел с видом человека, чьи мысли заняты лишь скорым завтраком.

Один из магистров вышел к статуе, дождался, пока стихнет шепот, и снова напомнил нам главное: мир держится не на богах. Мир держится на человеке, пока в нем не погасли семь огней.

После этого зал заговорил единым голосом. Сотни учеников произносили Заветы одновременно – ровно, без выражения, почти на одном дыхании.