Текст книги "Чужак и не его Сновидица (СИ)"

Автор книги: Рина Белая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц)

На ужин я пришла поздно, когда трапезная уже гудела голосами и звоном посуды. Свободных мест почти не осталось. Я успела только поставить поднос и сесть в самом конце длинного стола, как рядом остановилась знакомая фигура.

– Могу я составить тебе компанию? – неожиданно спросил Килан.

Я даже подняла взгляд от тарелки. Это прозвучало почти нелепо. В Обители никто никогда не спрашивал разрешения сесть рядом. Люди просто садились куда хотели, если только речь не шла о столах Хранителей Истины или Крыла Благородных.

– Присаживайся, – после короткой паузы ответила я.

– Отлично.

Он устроился напротив, подвинул к себе тарелку и на какое-то время даже замолчал. Просто ел. Без привычных улыбок, без расспросов, без попыток вытрясти из меня очередное пророчество. Я даже несколько раз невольно поднимала взгляд, пытаясь понять, не заболел ли он.

В конце концов я не выдержала.

– С тобой все в порядке? – спросила я.

Он кивнул.

– Странно видеть тебя таким молчаливым, – заметила я.

Килан криво усмехнулся и только потом осторожно произнес:

– Только не злись. Он тебе нравится?

Я замерла с поднятой ложкой. Ярость на магистра Дорна, которая весь день жгла меня изнутри, на мгновение отступила, сменившись искренним недоумением.

– Кто?

– Хранитель, – он коротко кивнул в дальний конец зала, где за длинными столами сидели старшекурсники. – Ивен Арклей. Вчера вечером. На ужине. Я видел, как он подошел к тебе.

Он замялся. Его карие глаза, обычно горящие искренним, почти детским любопытством, сейчас смотрели настороженно.

Я опустила ложку обратно в тарелку и несколько секунд просто смотрела на него. Сейчас в моей голове было слишком много всего: чужак со своим подземным городом, страх перед испытаниями Дорна, Световая сеть. Поэтому об Ивене Арклее я, кажется, действительно успела почти забыть. Точнее – отодвинула его куда-то на край сознания вместе со всей Обителью. А вот Обитель, похоже, забывать обо мне не собиралась.

– А… – устало выдохнула я. – Ты об этом.

Килан кивнул, но тут же отвел взгляд, будто ему самому было неловко из-за этого разговора.

– Просто… – он тихо кашлянул. – Обитель теперь только об этом и говорит. Что Арклей провожал тебя через весь двор до самой кельи. Что отдал тебе свой плащ.

– Между нами ничего нет, – сказала я. – И быть не может. А его интерес ко мне… он временный и недолгий, как солнце над Обителью. Едва выглянуло – уже скрылось.

Килан опустил взгляд в тарелку, но я все равно заметила, как уголки его губ дернулись вверх. Он попытался скрыть это, сделал вид, что просто размешивает суп, но облегчение слишком явно проступило на лице.

– Чему ты радуешься? – сухо спросила я.

– Просто радуюсь, что солнце над Обителью мы теперь, кажется, до весны не увидим.

Я все-таки не сдержала короткую улыбку. В этом смысле Килан был прав. Над Обителью почти всегда висело тяжелое пасмурное небо. Тучи цеплялись за башни, сползали к скалам, закрывали море серой мутной пеленой. Иногда в облаках появлялся светлый разрыв, но он держался недолго: ветер с моря быстро затягивал его обратно, и Ильвар снова тонул в холодном сыром сумраке. Но фраза Килана прозвучала слишком уж двусмысленно. И, судя по тому, как поспешно он уткнулся в тарелку, сам он это тоже понял.

– Ладно, мрачная Сновидица, забудь, – он задорно тряхнул головой и заговорщически подался вперед. – Раз уж твоя лавка предсказаний наглухо закрыта, я решил открыть свою.

Я даже жевать перестала.

– Что это значит?

– Я решил попробовать попрактиковаться в пророчествах! Хочешь послушать одно? Специально для тебя сочинил.

Я вопросительно подняла бровь, глядя на его сияющее лицо.

– Килан, на всякий случай напоминаю: ты лекарь, причем, судя по тому, что не смог сдать экзамен и получить допуск в нижнюю лечебню, весьма посредственный. Какие еще пророчества?

Он фыркнул с таким возмущением, будто я смертельно его оскорбила, и закинул руки за голову, едва не задев локтем ученика за соседним столом.

– Эй! Это был нечестный экзамен! Я едва переступил порог, а магистр Руарк уже смотрел на меня так, будто я лично пришел убивать пациентов.

Килан воровато огляделся по сторонам, словно проверяя, не притаился ли где-нибудь между столами суровый магистр, а затем подался ко мне, склонившись над тарелкой.

– Руарк – чудовище. Самое настоящее. Он меня до смерти пугает. Да он вообще в нас людей не видит! То суповым набором называет, то ошибкой природы.

Я посмотрела на него с глубоким недоверием и даже покачала головой.

– Магистр Руарк?

– Да.

– Тот самый Руарк, который говорит так тихо, что к нему приходится наклоняться, чтобы расслышать? Который греет руки перед осмотром, чтобы не коснуться больного холодными пальцами? А после горькой микстуры всегда дает конфету?

Когда я была маленькой, мне несколько раз становилось так плохо, что магистр Руарк лечил меня сам. Я помнила его теплые ладони, тихий голос, запах лекарственных трав от рукавов и то, как он терпеливо ждал, пока я перестану кашлять и смогу проглотить очередную отвратительную ложку микстуры. А потом каждый раз клал мне в ладонь маленькую конфету, завернутую в тонкую вощеную бумагу, будто это была не награда за послушание, а часть лечения. Мне нравился этот старик.

– Конфету?.. – переспросил Килан. Лицо у него в этот момент нужно было видеть. Оно перекосилось в такой сложной смеси обиды и искреннего потрясения, что словами это было почти невозможно передать. – Я ни разу за все годы обучения не получил от него даже доброго слова. А вот по лбу тяжелым анатомическим атласом – это пожалуйста.

Я едва сдержала улыбку, глядя на его совершенно искреннее возмущение.

– И откуда такая нелюбовь? – поинтересовалась я.

Лекарь нехотя отвел взгляд, а потом внезапно проявил повышенный интерес к остаткам супа в своей тарелке.

– Выкладывай, – потребовала я.

Килан мученически простонал и потер ладонью лицо.

– Ну… понимаешь… Старик на лекциях выдает такие забористые фразы, когда кто-то путает хрящи или жилы, что я начал записывать их на обратной стороне тетради. А этот старый демон заметил. Прочитал все от первого до последнего слова – вслух и с выражением.

Он трагически вздохнул и закрыл лицо ладонями.

– В общем, нижней лечебни мне теперь не видать до конца моих дней. Он сказал, что пустит меня туда только в качестве анатомического экспоната.

Я замерла на долю секунды, переваривая услышанное, а потом меня прорвало.

Я прыснула, попыталась зажать рот ладонью, но сдержаться было уже невозможно. Смех хлынул наружу – живой, искренний, до боли в животе. Я смеялась так, что из глаз покатились слезы. Перед глазами так и стояла картина: чопорный, строгий магистр Руарк с каменным лицом зачитывает список собственных лекционных ругательств перед притихшей аудиторией.

– Наркар, Килан… – выдавила я сквозь слезы. – Ну ты и…

– Идиот?.. Я знаю.

Я снова прыснула в ладонь.

– Тебе смешно, – проворчал он, хотя в карих глазах уже снова зажглись привычные веселые искорки. – А у меня карьера разрушена, даже не успев начаться.

Я сделала глубокий вдох, постепенно успокаиваясь. На сердце впервые за весь этот сумасшедший день стало удивительно легко. А я-то думала, что только у меня в этой Обители жизнь катится под откос.

– Давай сюда свое пророчество, – произнесла я, вытирая щеки тыльной стороной ладони и глядя на растрепанного лекаря напротив.

– Ну раз ты настаиваешь… – Килан мгновенно приосанился, отодвинул от себя тарелку и уставился на меня. – Тогда слушай, Сновидица: сегодня после ужина мы с тобой незаметно проберемся к заброшенной голубятне на южной стене, и там, под завывание морского ветра, я покажу тебе самый красивый вид на вечерний Ильвар. А еще угощу печеными яблоками. И все это – в обмен на обещание никогда больше не называть меня посредственным лекарем.

Я невольно улыбнулась, глядя на этого самоуверенного и совершенно невозможного лекаря, который умудрялся говорить о старой голубятне так, будто приглашал меня на какое-то тайное посвящение.

– Предсказатель из тебя, Килан, никудышный, – произнесла я, покачав головой. – Голубятня отменяется. Сегодня после ужина меня ждет магистр Дорн в Крыле Сновидцев.

Улыбка на лице Килана чуть померкла, но он почти сразу попытался вернуть прежнюю легкость.

– Он ведь не будет бить тебя по лбу тяжелым сновидческим атласом?

– Нет, – ответила я.

– Тогда тебе, можно сказать, повезло с магистром.

Я горько усмехнулась.

– Очень.

И в этом коротком слове прозвучало столько усталой иронии, что Килан невольно притих, поняв: его шутка попала куда-то совсем не туда.

Глава 40: Боль, как допустимая цена

Я послушно шла за магистром Дорном, пока мы спускались в подземные кельи. Лестница уходила глубоко вниз, под ту часть замка, где располагалось Крыло Сновидцев. Лампа в руке идущей перед нами наставницы выхватывала из темноты лишь сырые стены, местами покрытые тонкой ледяной коркой. Страха не было. Я ловила себя на мысли, что просто устала бояться.

Дорн остановился у одной из камер, снял со стены ключ и, не глядя на меня, отпер тяжелую металлическую решетку. Она распахнулась с протяжным скрипом, открывая маленькую пустую келью. Голые каменные стены, низкий сводчатый потолок, темный пол и никаких окон.

Здесь не было ни койки, ни скамьи, ни даже охапки соломы в углу. Только ведро у стены и ржавое кольцо, вбитое в камень почти у самого пола. Я молча вошла внутрь, остановилась посреди кельи и обернулась. Несколько секунд мы с Дорном просто смотрели друг другу в глаза. Его взгляд изменился. На смену прежней сдержанности пришла холодная собранность человека, которого больше не интересует, хочу я сотрудничать или нет. Ему был нужен результат.

– Приведите Бурана, – не оборачиваясь, негромко приказал магистр стоявшей позади наставнице.

Через несколько минут наставница вернулась, держа за поводок крупного пса. При его появлении я невольно напряглась. Зверь был большим, тяжелым, с широкой грудью, мощными лапами и густой темной шерстью, местами уже тронутой сединой на морде и боках. Он выглядел удивительно спокойным, а в больших глазах читалась усталая, почти человеческая покорность.

Дорн перевел взгляд с меня на наставницу:

– Как только Мирена переместится, дайте псу воду и еду. До этого момента я запрещаю его поить или кормить. Вам ясно?

– Да, магистр, – ответила наставница, закрывая решетку на замок.

Дорн повернул голову в мою сторону.

– Жизнь Бурана теперь в твоих руках, Мира.

Я ничего не ответила. Просто стояла посреди пустой кельи, чувствуя, как внутри поднимается холодная тяжесть. Пес не понимал, что происходит. Для него это была просто новая каменная клетка, чужие люди, чужие запахи.

А я понимала все слишком хорошо.

В этой давящей пустоте у меня не осталось ничего, кроме этого понимания. Обитель, которая столько лет была моим домом – пусть суровым, пусть равнодушным, но предсказуемым, – начала сбрасывать маску. Дорн больше не пытался меня убедить. Похоже, теперь он был готов ломать меня, если только это приблизит его к доказательству собственной правоты.

– Животные переносят жажду гораздо хуже людей. К тому же он стар, – добавил он. – Помни об этом, когда снова решишь сопротивляться своему дару. Чем дольше ты упрямишься, тем меньше у него шансов.

Магистр уже собирался уходить, когда я вдруг тихо произнесла:

– Магистр Дорн…

Он остановился и слегка повернул голову.

– Могу я попросить вас принести мне стеклянный шар? – мой голос прозвучал на удивление ровно. – Тот, что вы подарили мне на день рождения.

– Переместись во сне в свою келью и забери его сама, Мира, – произнес он. – Заодно спасешь жизнь Бурану.

Я покачала головой, чувствуя, как страх сжимает горло. Без шара мне конец. С шаром у меня оставался хотя бы крошечный шанс удержать себя в стенах этой кельи.

– Нет никакого дара ходить по снам, магистр.

– Дар есть, Мира. Ты можешь пытаться обмануть меня и всех вокруг, но себя не обманешь.

– А если вы ошибаетесь, магистр? – спросила я. – Вы готовы убить не только меня, но и ни в чем не повинного пса. И ради чего? Ради очередной попытки доказать теорию, в которую верите только вы?

Наставница у решетки охнула и тут же, смутившись, отвела взгляд. Дорн же остался неподвижен. Он молчал, продолжая смотреть на меня холодным, тяжелым взглядом, и тогда я сделала то, чего никогда раньше себе не позволяла.

– За все годы ваших расспросов, проверок и экспериментов я ни разу ни о чем вас не просила, – тихо, но с нажимом сказала я. – Это моя первая и единственная просьба. Принесите мне этот шар. Я хочу видеть снег.

Магистр долго всматривался в мое лицо. В тишине подземелья было слышно только тяжелое хриплое дыхание уставшего Бурана. Наконец Дорн едва заметно кивнул наставнице.

– Принесите ей эту игрушку.

После этого он молча развернулся и пошел прочь по коридору.

Наставница бросила короткий взгляд на пса и тоже ушла следом. Их шаги постепенно стихли, и внизу остались только я, Буран и тусклый свет лампы за решеткой.

Я опустилась на корточки перед псом. Он поднял голову и спокойно посмотрел на меня. Я осторожно протянула руку и коснулась пальцами его широкой морды.

– Прости, – сказала я. – Мне правда очень жаль. Но семья Гэвина для меня важнее.

Он лишь тяжело выдохнул мне в ладонь и слабо ткнулся носом в пальцы.

Я убрала руку, отступила к стене и села прямо на холодный камень. Спиной уперлась в шершавую кладку и крепко обняла колени, пытаясь удержать ускользающее тепло. Когти скрежетнули по плитам, а затем пес тяжело опустился рядом, привалившись теплым боком к моему бедру. Он был таким спокойным, словно все понимал и ни в чем меня не винил. И от этого по щекам текли горячие слезы, оставляя на коже влажные дорожки.

Металлическая решетка тихо звякнула. Я торопливо стерла слезы тыльной стороной ладони и подняла голову. Наставница вошла в келью, держа в руках стеклянный шар с маленьким замком внутри.

Едва мои пальцы сомкнулись на гладком холодном стекле, я судорожно выдохнула, прижимая шар к груди.

Наставница закрыла решетку, молча отошла к противоположной стене коридора, опустилась на низкую табуретку и сложила руки на коленях. Согласно приказу, она должна была остаться и следить за мной.

Я уставилась на шар в своих руках. В прозрачной глубине маленький игрушечный замок медленно засыпало искусственным снегом. Я смотрела на крошечные белые хлопья, кружащиеся внутри стекла, и повторяла про себя одну-единственную мысль.

Реальность там, где есть этот шар. Пока я вижу этот замок, я здесь. Я в подвалах Ильвара.

Через несколько часов наставница безмолвно поднялась со своего места. На табурет у противоположной стены села другая женщина – такая же строгая, с плотно сжатыми губами и неподвижно сложенными на коленях руками.

А я продолжала сидеть у стены, прижимая к груди стеклянный шар.

Холод пробирался под одежду. Сначала начали мерзнуть пальцы ног, затем по спине прошел легкий озноб, добрался до ребер и плеч. Камень подо мной словно вытягивал тепло из тела, а сырой воздух подземелья забирался под ворот платья и скользил по коже. Иногда меня начинало мелко трясти, и тогда Буран чуть сильнее прижимался теплым боком к моим ногам.

Больше всего хотелось спать. Веки сами опускались, голова клонилась к стене, пальцы слабели на холодном стекле шара. Я резко растирала лицо ладонями, и это ненадолго помогало, но вскоре все повторялось. Тогда я до боли сжимала запястья или впивалась ногтями в ладони, заставляя себя удержаться в реальности.

Иногда мне казалось, что я уже задремала на несколько секунд, и тогда внутри мгновенно вспыхивала паника. Я резко вскидывала голову, судорожно оглядывалась по сторонам и только потом понимала, что все еще сижу в келье.

Наставницы менялись каждые три или четыре часа. Поначалу я еще пыталась отслеживать время по их сменам, но вскоре это утратило всякий смысл. После недавней лихорадки я так и не успела по-настоящему оправиться, и холод быстро нашел в этом слабое место. Сначала он просто жег кожу и заставлял неметь пальцы, потом забрался глубже – в суставы, в грудь, в живот. Озноб проходил волнами, зубы начинали стучать сами собой, дыхание становилось коротким, а мышцы то болезненно сводило, то они вдруг становились тяжелыми и ватными.

Иногда одна из наставниц придвигала табурет ближе, и ее тихий, проникновенный голос нарушал холодную тишину кельи. Она говорила мягко, почти ласково, убеждая меня сделать всего один перенос, и тогда этот ледяной кошмар мгновенно закончится. Она обещала, что меня тут же отведут в купальню и дадут наконец отогреть измученное тело, принесут горячий обед и чистую одежду. Даже сквозь туман лихорадки я понимала, если я сдамся сейчас, то потеряю гораздо больше.

В какой-то момент я поняла, что больше не могу. Отодвинула шар подальше, чтобы случайно не утащить в пространство сна свой единственный ориентир, и завалилась набок. Камень под щекой оказался ледяным. Я закрыла глаза.

Мысли ворочались тяжело и вязко. Но на этом угасающем фоне вдруг вспыхнуло воспоминание о его руках в момент обвала. Они были невероятно сильными, но при этом удивительно осторожными, когда он прижимал меня к своей широкой груди, закрывая спиной от летящей каменной крошки. Они были горячими – настолько, что мне казалось: только это живое тепло и способно вытеснить из моего тела ледяной монастырский холод. Я хотела снова оказаться в этих крепких, надежных объятиях, уткнуться носом в его плечо и услышать прямо у виска его тихий, чуть насмешливый голос.

От этой мысли все мое тело судорожно вздрогнуло, заставив лежащего рядом пса испуганно вскинуть голову. Буран шумно выдохнул, тяжело поднялся на лапы и начал беспокойно ходить по келье.

Страх резко ударил в грудь. Я закашлялась и распахнула глаза, сразу уставившись на стеклянный шар.

Реальность там, где есть этот шар.

Мне нельзя было думать о чужаке. Мысли о нем могли утянуть меня в долину Арен. И тогда магистр Дорн получит прямое доказательство своей правоты: дар есть, Мира – проводник. Сделка с чужаком будет разрушена, семья Гэвина погибнет, а о свободе в Обители можно будет забыть навсегда.

Я заставила себя сосредоточиться на физической боли: на першении в горле, на ломоте в суставах, на ледяном камне под щекой и тяжелом ознобе, пробирающем тело до костей.

Буран заскулил и начал царапать когтями промерзшие плиты. Звук доносился будто издалека – глухой, словно уши забило ватой. В какой-то момент мне показалось, что в коридоре снова раздались шаги. А потом я услышала голос Дорна.

Я даже попыталась разлепить глаза. Передо мной качнулась размытая темная фигура. Магистр что-то резко сказал, и по одному только тону стало ясно: он едва сдерживает злость. Наставница торопливо ответила ему, но слов я уже не разобрала. Только увидела, как Дорн коротко качнул головой. А потом темная фигура снова растворилась в полумраке коридора.

И все продолжилось.

Время окончательно потеряло форму.

Дышать становилось все тяжелее. Ломота в суставах переросла в тупую, изнуряющую боль во всем теле. Начавшийся кашель не давал мне провалиться в сон. При каждом спазме легкие будто вспыхивали изнутри огнем, зато это заставляло меня судорожно хватать воздух и снова возвращало в реальность.

Буран больше не скулил. Он ушел в самый дальний угол кельи и лег там, свернувшись плотным клубком. В неярком свете лампы его серая шерсть почти сливалась с камнем. Я долго всматривалась в темноту, пытаясь уловить хотя бы слабое движение ребер, но так и не смогла понять, дышит пес или уже нет.

Сквозь вязкий шум в ушах до меня вдруг донеслись голоса.

Один – высокий и встревоженный – явно принадлежал наставнице, но второй, мужской и резкий, не имел ничего общего с голосом Дорна. Это был кто-то другой. Он что-то требовал, перебивал женщину, но слова расплывались, и смысл ускользал. В какой-то момент металлическая решетка с грохотом лязгнула, и этот звук будто прорезал тяжелый туман в голове.

Кто-то быстро вошел внутрь.

Чьи-то руки уверенно подняли меня с пола. Я не сопротивлялась. Просто не могла. Голова бессильно запрокинулась назад, перед глазами качнулся темный потолок кельи, а потом все поплыло черными пятнами.

А затем меня накрыла паника.

Шар.

Его не было.

Если меня заберут, а он останется в келье…

Внутри все оборвалось. Сердце дернулось так резко, что стало больно. Чужие руки вдруг показались опасными, неправильными. Я попыталась вырваться, но тут же задохнулась от нового приступа кашля. Хотела что-то сказать, однако из горла вырвался только хриплый, рваный звук. Нужно было очнуться, вернуть контроль, заставить себя остаться здесь, в этой келье. Я зажмурилась и почти насильно попыталась ухватиться за образ каменного замка за стеклом, за снег внутри шара. Но чужие руки держали слишком крепко.

– Мирена, успокойся, – прозвучал прямо над ухом мужской голос. – Слышишь меня? Все хорошо. Я не желаю тебе зла.

Нет.

Ничего не было хорошо.

И только когда наставница торопливо вложила мне в ладони знакомое тяжелое стекло, все внутри вдруг судорожно дернулось – и затихло.

Пальцы мгновенно сомкнулись вокруг холодного основания.

Шар.

Он был здесь.

Я втянула воздух, прижимая его к груди.

Реальность там, где есть этот шар.

Паника отступила почти так же резко, как накатила.

Глава 41: На грани

Когда я снова открыла глаза, за ширмой уже горел мягкий вечерний свет. Я тут же нашла взглядом шар – он стоял на тумбе. Сначала он расплылся мутным пятном и несколько секунд я просто смотрела на него, пытаясь собрать изображение воедино. И только когда мне это удалось, поняла, что это не сон.

Узкая кровать, тяжелое шерстяное одеяло. Белая ширма, плотно отгородившая мою койку от остальной палаты. Тихий звон стекла где-то за тканью. Запах горячих трав и лекарств, въевшийся в воздух, – все говорило о том, что я снова в лечебне.

Рядом тихо скрипнуло кресло.

– Сновидица?.. – осторожно прозвучал знакомый голос.

Я повернула голову.

Килан сидел у кровати, ссутулившись и упершись локтями в колени. Волосы у него торчали в разные стороны, будто он весь день запускал в них пальцы, а в карих глазах застыло напряженное беспокойство.

– Забираю все свои слова обратно, – пробормотал он, опуская голову и пряча взгляд. – Твой магистр еще более безумен и ужасен, чем мой.

Я попыталась усмехнуться, но получилось что-то короткое и жалкое. Горло тут же сжало кашлем, в груди болезненно дернуло, а по телу тяжелой волной прокатилась слабость. Меня явно подлатали: переодели в сухую сорочку, укрыли одеялом, обложили грелками и, судя по противному привкусу во рту, напоили чем-то горьким. Но внутри все еще было так плохо, будто холод из подземной кельи успел въесться под кожу и застрял там, между ребер. Стоило мне только попытаться приподнять голову, как к горлу мгновенно подкатила тошнота, а свет настенной лампы расплылся перед глазами мутными яркими кругами.

– Воды хочешь?

Я закрыла глаза и покачала головой.

– На тебя сейчас смотреть страшно, – выдохнул он, запуская пятерню в волосы. – Ты бледная как стена.

Я едва заметно дернула уголком губ. Сравнение показалось странным: стены в Крыле Лекарей были сложены из темного камня. А вот простыня после кипячения подошла бы куда лучше.

Я попыталась это сказать.

Из горла вырвался хриплый звук, больше похожий на скрежет плохо смазанной двери. Потом кашель снова царапнул грудь изнутри, и я зажмурилась, вцепившись пальцами в край одеяла.

Килан замер, пытаясь разобрать хоть слово.

– Прости, Сновидица, я не совсем понял, что ты сейчас пыталась сказать, – произнес он, наклоняясь ближе. – Но если это было признание в любви, вынужден тебя огорчить: я принимаю только внятные и красиво оформленные признания. Желательно с конфетами.

Вместо ответа из моей груди вырвался ломаный сухой смешок, который уже на следующем вдохе перешел в удушливый кашель.

Килан мгновенно изменился в лице. Его напускная веселость слетела, уступив место настоящей панике. Он вскочил, подхватил меня за плечи и помог наклониться вперед.

– Тсс, тихо, тихо! – быстро зашептал он, испуганно косясь на грубую ткань ширмы. – Умоляю, потише! Если дежурная сестра увидит, что я довел тебя до приступа, она вышвырнет меня отсюда, как бродячего кота. Дыши медленнее. Вот так… хорошо…

Я обессиленно откинулась на подушки и посмотрела на него с молчаливым укором.

«Не надо было меня смешить, идиот».

Килан виновато шмыгнул носом, опустился обратно в кресло и растрепал свои и без того торчащие волосы. Несколько секунд он просто смотрел на меня, а потом чуть подался вперед.

– Эта дрянь глубоко засела. Если ждать, пока наши микстуры подействуют, ты еще день не сможешь говорить, а потом дня три будешь только шипеть. Но…

Он бросил быстрый подозрительный взгляд на ширму, словно проверяя, не застыла ли по ту сторону дежурная сестра, приложив ухо к ткани, и заговорил совсем тихо, едва шевеля губами:

– Я могу это выжечь. Прямо сейчас.

Он на мгновение замолчал, а затем добавил еще тише:

– Но предупреждаю: будет больно. Начнется сильное жжение в груди, будто тебя заставили глотнуть кипятка. Придется потерпеть и не выдать меня ни единым звуком. И самое главное… – Килан криво, немного обреченно усмехнулся. – Если нас поймают, мне конец. У меня даже официального допуска в нижние лечебные палаты нет. А там такие приемы пока только на зверушках отрабатывают. Так что, если Руарк узнает, что я применил силу, анатомический экспонат станет моей единственной карьерной перспективой.

Он замолчал, выжидающе глядя на меня.

Я кивнула не раздумывая ни секунды. Мне нужно было вернуть голос.

Килан снова покосился на ширму, прислушиваясь к звукам за ее пределами, затем поднялся и потер ладони друг о друга, согревая их. Помня его предупреждение, я мысленно приготовилась к худшему. Зажмурилась, вцепилась пальцами в тяжелое шерстяное одеяло и до боли стиснула зубы.

Но все вышло иначе.

Его руки осторожно отодвинули ворот больничной сорочки. Одна ладонь легла мне на горло, вторая – чуть ниже, на грудную клетку, прямо туда, где под ребрами сидел этот удушливый, разрывающий легкие кашель. Несколько мгновений ничего не происходило. Килан просто держал ладони на моем теле, сосредоточенно прикрыв глаза, а затем из-под его пальцев поползло тепло.

Оно набирало силу, и через несколько секунд в горле и за грудиной разлилось жжение. Ощущение было странным и глубоким, будто я действительно сделала слишком большой глоток обжигающе горячего отвара, который теперь растекался по воспаленным тканям. Это было неприятно: кожа под его ладонями мгновенно покрылась испариной, а к горлу подкатил спазм. Я дернулась вперед, зажимая рот ладонью.

Килан тут же подхватил стоящую рядом чашу и быстро, почти беззвучно прошептал:

– Выплевывай эту гадость. Немедленно.

Я послушалась. На дне чаши остались темные сгустки.

Я бессильно откинулась на подушку, прислушиваясь к собственному телу. Дышать стало легче. Намного легче. Воздух больше не застревал в горле липким комком. Исчезла тяжесть, часами давившая на грудную клетку.

Я несколько раз вдохнула глубже, проверяя, не вернется ли боль. Не вернулась.

Килан быстро задвинул чашу за кресло и откинулся назад, шумно выдохнув. На его лбу выступили крупные капли пота, лицо заметно осунулось от ментального напряжения.

– Ну вот, – тихо сказал он, вытирая лоб рукавом. – Поздравляю. Теперь ничто не мешает тебе признаваться мне в любви.

– Ты… – хрипло начала я и замолчала, потому что голос все еще звучал так, словно по горлу прошлись наждаком.

Килан тут же расплылся в довольной улыбке.

– Да-да, я великолепен. Продолжай.

– Спасибо.

Он округлил глаза и разочарованно вздохнул.

– И все? Просто «спасибо»? Мирена, я ради тебя нарушил несколько уставов Обители и как минимум один запрет магистра Руарка. Я рассчитывал хотя бы на признание в любви или поэму о моей исключительной силе.

Я не сдержала улыбки.

– Ты мой герой, Килан, – прохрипела я. – Великий нарушитель всех запретов и гроза недорезанных лягушек. Единственный лекарь в Обители, который лечит даже то, чему еще не знает названия. А еще бесстрашный покоритель моего кашля. Достаточно красиво оформлено?

Килан на секунду опешил от такого набора сомнительных комплиментов, а затем тихо и совершенно искренне фыркнул, едва успев зажать рот ладонью, чтобы не привлечь дежурную сестру.

– Язвишь, – с явным удовлетворением заметил он, устраиваясь поудобнее в кресле. – Значит, точно поправляешься.

– Меня ледяной кельей не проймешь.

Килан хмыкнул, но улыбка у него быстро поблекла.

– Вас часто так… запирают внизу?

Я уже собиралась ответить, как за ширмой тихо звякнули стеклянные пузырьки. Мимо прошли быстрые шаги, и по ткани скользнула дрожащая тень. Мы с Киланом одновременно замерли и дождались, пока шорох подола окончательно растворится где-то в глубине палаты.

Когда опасность миновала, я устало перевела взгляд на зеленоплащника.

– Нас не запирают без причины, Килан.

В Ильваре за каждым Крылом был закреплен свой магистр, и каждый сам решал, как далеко можно зайти ради раскрытия способностей воспитанников. Методы у всех отличались. Например, магистр Руарк требовал безупречного знания костей, трав и латыни, потому что считал: хороший лекарь обязан прежде всего думать головой, а уже потом полагаться на силу. Дорн же верил совсем в другое. Теория его почти не интересовала. Он был убежден, что дар сновидца раскрывается только на пределе – через страх, бессонницу, истощение. По его мнению, именно в таком состоянии разум переставал цепляться за привычную реальность и начинал открывать путь в зоны, лежащие за ее пределами.

Я попыталась приподняться на локтях, но тело тут же налилось тяжелой слабостью. Перед глазами поплыло, руки дрогнули, и я раздраженно выдохнула сквозь зубы, падая обратно на подушку. Килан мгновенно подался вперед.

– Эй-эй, спокойно, – пробормотал он.

Я поморщилась и отвела взгляд. Просить о помощи оказалось неожиданно неловко.

– Помоги мне сесть, – тихо сказала я после короткой паузы. – Надоело смотреть на тебя снизу вверх.

Уголки его губ сразу дрогнули. Он зашел мне за спину, осторожно обхватил за плечи и аккуратно потянул вверх. Заодно взбил подушку и подсунул мне под поясницу.

– Так лучше? – спросил Килан, возвращаясь в свое кресло.

– Намного.

Я сделала глубокий вдох, ощущая, как легкие наполняются чистым прохладным воздухом лечебницы. Затем перевела взгляд на Килана – на его мокрые от снега рукава, на усталое лицо, и так искренне, как только могла, произнесла:

– Спасибо тебе, Килан. За все. За то, что вылечил меня. И за то, что спас. Честно… я не ожидала. Но для меня это правда много значит.

Парень вдруг замер. На его щеках проступил неровный пунцовый румянец, он неловко дернул плечом и отвел глаза в сторону.