Текст книги "Чужак и не его Сновидица (СИ)"

Автор книги: Рина Белая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 35 страниц)

– Я сейчас никуда не пойду, Сновидица, – спокойно произнес он. – Я два дня ничего не ел. А когда я голоден, я становлюсь раздражительным.

Я хотела съязвить, но в этот момент желудок болезненно сжался от голода. Пустота внутри отозвалась резью, напомнив, что после утреннего наказания я не съела ни крошки.

Он усмехнулся, подцепил пальцами с плоского камня у костра несколько поджаренных лесных грибов и протянул мне.

– Отравить меня хочешь? – спросила я прямо.

Чужак тихо рассмеялся, и в тишине мокрого леса этот звук почему-то показался обычным. Почти человеческим.

– Поверь, я в этом совсем не заинтересован. Конечно, я могу вернуться в долину Арен и сам. Но это займет время. Ты – мой единственный шанс попасть туда быстро и без лишней крови. Так зачем мне портить собственный ключ?

Я бросила быстрый взгляд на гриб, пахнущий дымом и лесом, и демонстративно отвела взгляд в темноту между деревьями.

Он спокойно отправил его в рот и медленно разжевал.

– Можешь взять мясо с собой, – сказала я, пытаясь вернуть разговор к главному. – Поешь в поместье.

– Мясо остынет, – невозмутимо ответил он.

– Ты не понимаешь, – я подалась вперед, едва не коснувшись коленями углей. – Я не могу ждать.

– У тебя есть время до рассвета, – напомнил он.

Я стиснула зубы, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомое бессилие. Каждая попытка сдвинуть ситуацию с мертвой точки разбивалась о его спокойствие, как дождь о мокрые камни вокруг костра.

Неожиданно он спросил:

– Кого именно ты хочешь спасти?

– Всех.

Он коротко усмехнулся и снял мясо с огня.

– Всех? В поместье Уоллов на момент захвата было около тридцати человек.

Я промолчала.

– Пусть будут все, – легко согласился он. – Но за каждую спасенную жизнь я назначу цену.

По спине прошел холод, никак не связанный с дождем.

– Какую?

Он вонзил зубы в кусок мяса, не торопясь прожевал и только потом ответил:

– За каждую жизнь – одна услуга. Сначала ты выполняешь мое условие. Потом получаешь человека.

– Четверых, – процедила я. – Мне нужны только четверо.

Он кивнул, продолжая спокойно есть.

– И что именно ты потребуешь?

Он поднял на меня взгляд.

– Ты правда думаешь, что я раскрою свои планы заранее?

– То есть я должна согласиться, даже не зная условий? – выдохнула я. – Это безумие.

– Если тебя что-то не устраивает, можешь попытать счастье еще раз.

– Откуда ты…

Я осеклась.

Он наконец посмотрел на меня по-настоящему внимательно. На губах снова появилась эта едва заметная усмешка, которую я уже начинала ненавидеть.

– Можешь думать об этом сколько угодно, – спокойно сказал он. – Или отказаться прямо сейчас.

Я опустила взгляд на угли.

– Профессора Уолла нужно вытащить сегодня, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Что ты хочешь за него?

Чужак снова снял с прута небольшой кусок мяса, отправил его в рот и, неторопливо прожевав, спокойно произнес:

– Расскажи о себе.

Я опешила. Вопрос был настолько неожиданным, что на секунду я просто забыла, как дышать.

– О… о себе? – переспросила я. – Что именно ты хочешь знать?

– Начни с того, что случилось с твоими родителями. И почему ты оказалась в Обители.

Я нахмурилась, пытаясь понять, не издевается ли он.

– И если я отвечу на твои вопросы, ты отпустишь профессора?

– Да.

– Я думала, тебя интересует мой дар, – тихо пробормотала я.

– Сейчас я не могу думать ни о чем, кроме этого мяса.

Я устало выдохнула и все-таки начала рассказывать. О родителях. О Рудре. О слухах, которые ходили обо мне в детстве. О женщине, умершей от страха. О том, как меня забрали в Дом Семи Обетов.

А он просто слушал и ел.

И чем дольше я говорила, тем сильнее меня это тревожило. Он почти ничего не спрашивал о самом даре, не интересовался техникой переходов и даже не пытался узнать, сколько людей я способна провести через сон за один раз. Будто ему действительно было важнее услышать обо мне.

Когда между нами повисла пауза, желудок предательски заурчал.

Я вспыхнула и машинально прикрыла его ладонью. Некоторое время сидела молча, глядя на догорающие угли и ожидая следующего вопроса. Но он не заговорил. Просто смотрел на меня – спокойно, внимательно. Потом снял с прута последний кусок мяса и протянул мне.

Несколько секунд я смотрела на него, борясь с собственной гордостью, потом все-таки осторожно потянулась вперед, собираясь взять еду пальцами.

– Кусай так, – сказал он. – Иначе потом будешь объяснять наставницам, почему от бинтов пахнет жареным мясом.

Я невольно усмехнулась. Гнев наставниц был страшен. Как и перспектива остаться без сил перед новыми переходами.

Я наклонилась и осторожно откусила кусочек. Мясо оказалось горячим, с хрустящей корочкой и мягкое внутри. И гораздо вкуснее пресной вареной курятины, которой нас обычно кормили в Обители.

Когда я доела, мне стало жаль, что угли уже почти прогорели, а мясо закончилось.

– Ты закончил задавать вопросы? – спросила я. – Если да, то теперь твоя очередь выполнить условие сделки.

Чужак дождался, пока я поднимусь, и молча взял меня за руку. Его пальцы были сухими и горячими, как нагретые у костра камни.

Я глубоко вдохнула, сосредоточилась на холле поместья Уоллов и потянула нас за собой.

Чернота сомкнулась вокруг, а потом пространство снова обрело плотность. Я обнаружила, что сижу прямо на холодном мраморном полу холла. Голова кружилась, перед глазами плыли темно-серые пятна.

Чужак присел передо мной на корточки. Несколько секунд он пугающе спокойно рассматривал мое лицо.

– Почему ты так долго приходишь в себя? – наконец спросил он. – За это время тебя могли убить уже десять раз.

Я с трудом сглотнула.

– Время для вопросов закончилось, – ответила я, поднимая на него взгляд. – Отведи меня к профессору. Немедленно.

Он коротко кивнул, будто принимая мои условия. А в следующую секунду я ахнула от неожиданности: чужак легко, словно я ничего не весила, подхватил меня на руки и быстро поднялся по лестнице. Я машинально вцепилась в его плечи. Под пальцами перекатывались горячие напряженные мышцы. Я хотела возмутиться, но тут же поймала себя на мысли, спорить не имело смысла – это действительно был самый быстрый способ добраться до профессора.

На втором этаже чужак ногой толкнул дверь и вошел внутрь. Только тогда осторожно опустил меня на пол.

В комнате было темно. Я быстро огляделась и зажгла лампу. Теплый дрожащий свет выхватил лежащего на полу профессора Уолла. Он лежал неподвижно, со связанными за спиной руками. На виске запеклась кровь, рубашка была грязной и мятой, а лицо стало серым от потери крови и усталости.

Чужак шагнул вперед и, глядя в темный дверной проем, негромко произнес:

– Клинок.

Над моей головой что-то свистнуло.

Я даже не успела понять, что происходит.

Чужак вскинул руку и на лету перехватил тяжелый клинок за рукоять. Одним быстрым и точным движением разрезал веревки на груди и ногах профессора. Затем освободил его руки.

На пороге стоял тот самый воин, который чуть не пронзил меня болтом в кабинете. Арбалет теперь был опущен. Лицо скрывала тень капюшона, но я все равно чувствовала его взгляд – тяжелый, неподвижный.

– Готово, – сказал чужак, выпрямляясь. – Можешь забирать.

Я не стала терять ни секунды. Опустившись рядом с Гэвином на колени, я обхватила его ослабевшее тело руками и закрыла глаза.

Мир вокруг тут же начал тонуть в густой черноте.

Глава 13: Маленькая лгунья

Мархус

Когда темнота окончательно поглотила девушку и профессора, в комнате особняка повисла тишина. Шед, все это время неподвижно стоявший в дверях, наконец вошел внутрь.

Он был выше большинства воинов своего народа и двигался с той опасной точностью, которая бывает у людей, привыкших убивать быстро. Темная дорожная куртка из плотной ткани была расстегнута; поверх груди крест-накрест проходили широкие кожаные ремни. На поясе висели ножны и подсумки, высокие сапоги были покрыты дорожной пылью. Переступив порог, Шед коротким движением откинул капюшон назад, открывая светлые волосы, собранные у затылка кожаным ремнем. Лицо у него было жесткое, с резкими чертами и тяжелым взглядом, в котором нельзя было прочитать эмоции.

В нем вообще было мало «живого» движения. Шед редко улыбался, редко повышал голос и почти никогда не делал лишних жестов.

– Я чуть не убил ее. Только в последний момент заметил отголосок твоей силы, – сказал он, глядя на Мархуса. – Почему не привязал ее кровью?

Тот усмехнулся.

– Я едва не рехнулся, пытаясь провести ее через остальные три этапа, – отозвался Мархус. – А кровь… нет, так близко она бы меня не подпустила.

Шед прищурился, внимательно глядя на Мархуса.

– Она не знает?

– Нет.

– Когда это началось?

Мархус ненадолго замолчал.

– В ту же секунду, как я увидел свое отражение в ее глазах, – тихо, почти неохотно ответил он.

Шед долго смотрел на него, и на его обычно бесстрастном лице появилось что-то похожее на мрачное понимание. Наконец он коротко кивнул.

– Значит, правду говорят.

Затем он достал из кармана сложенный лист и протянул Мархусу.

Тот развернул письмо. Аккуратный, явно женский почерк принадлежал не Мирене, но за каждой фразой слишком отчетливо слышался именно ее голос.

И чем дальше он читал, тем сильнее менялось выражение его лица. Словно он не мог поверить, что девчонка, дрожавшая рядом с ним от страха, способна на такую холодную и расчетливую ложь.

«Я знаю, что семья Уоллов и их люди сейчас в ваших руках. Но мне нужно, чтобы вы поняли одну вещь: один из ваших людей сейчас у меня.

Я схватила его, когда он неожиданно напал на нас. Теперь его жизнь принадлежит мне, как и жизни пленников в поместье принадлежат вам. Мы в равном положении, и я предлагаю вам это учитывать.

Мои условия предельно просты:

Если профессор умрет, ваш человек умрет следом за ним.

Если кто-то из семьи Уоллов будет убит, ваш человек тоже умрет.

Если пленников начнут пытать или калечить, я сделаю то же самое с вашим воином.

Мне нужны члены семьи Уоллов живыми и невредимыми. Вам нужен ваш человек.

Я знаю, что вы способны слышать каждого, кто приближается к вашим границам. У меня тоже есть способности. Если вы согласны на переговоры и вам дорога жизнь вашего человека – разожгите костер во дворе поместья. Я увижу пламя и пойму, что мы можем поговорить.

Проводник».

Мархус перечитал письмо еще раз. Все это время Шед молча наблюдал за ним, скрестив руки на груди и ожидая реакции.

– Маленькая лгунья, – негромко произнес Мархус. На губах появилась опасная усмешка, в которой смешались раздражение и странное, почти болезненное восхищение. – «Схватила меня», значит? И пытать собиралась?

Он поднял взгляд на Шеда.

– Теперь понятно, почему ты чуть не убил ее.

– А что я должен был подумать? – спокойно ответил Шед. – Она появилась внутри поместья, и никто не услышал ни шагов, ни дыхания. А потом разбилась статуэтка, и я нашел это письмо.

Он кивком указал на бумагу в руках Мархуса.

– За такой наглостью могла стоять только огромная сила…

– …или полное безумие, – тихо закончил Мархус.

– Она двигалась как призрак. Появлялась там, где ее быть не должно и исчезала раньше, чем ее успевали схватить.

Мархус коротко усмехнулся и покачал головой.

– Шед, это испуганная девчонка, которая в жизни ничего опаснее пера не держала. Она умеет перемещаться во снах. Со стороны это выглядит как огромная сила, но на деле она едва справляется с этим. Каждый перенос выматывает ее. Последний занял несколько минут. Ты сам видел: она сидела на полу и едва могла дышать. Если бы я не поднял ее, неизвестно, сколько бы мы там еще проторчали.

Он ненадолго замолчал.

– Она не боец. Не стратег и не убийца. Она не просчитывает ходы наперед. Просто хватается за одну-единственную возможность и идет до конца, даже понимая, что следующий переход может ее убить.

Шед ничего не ответил. Его взгляд снова опустился на письмо в руках Мархуса. По краям бумага потемнела, пошла мелкой рябью, словно ее поднесли слишком близко к раскаленным углям.

– Гиштар, – выдохнул Мархус и осторожно положил письмо на стол.

Шед нахмурился.

– Силу-то зачем использовал?

– Пришлось, – коротко ответил Мархус. Выдержав прямой взгляд Шеда, он глухо усмехнулся. – Ты не видел, где я оказался. Там дождь, кажется, не прекращается никогда. Все вокруг сырое: земля, древесина… даже воздух. Я ждал ее больше четырех часов. И все это время поддерживал огонь, чтобы, когда она найдет меня, первым, что она почувствует, были тепло и запах еды. Так что да, мне пришлось высушить дрова. Иначе не было бы ни огня, ни разговора, ни еды, принятой из моих рук.

Шед долго смотрел на него, не меняясь в лице.

– Это уже больше похоже на болезнь, чем на дар свыше.

Мархус усмехнулся, но усмешка вышла сухой.

– Я себя контролирую.

– Вижу, – бросил Шед.

Он развернулся и направился к выходу.

– Принесу льда, – бросил он через плечо.

Глава 14: Больше не тень

Долг – четвертый огонь.

Следуй долгу, даже когда никто не смотрит.

Не перекладывай ношу на чужие плечи.

Не называй свободой бегство от ответственности.

Кто отвергает долг, тот оставляет мир держаться на других.

Мир возвращался кусками, и ощущение было таким, будто каждый следующий вдох мог стать последним. В ушах поднялся тяжелый гул, во рту появился привкус меди и чего-то едкого, желудок скрутило спазмом, и я едва успела стиснуть зубы, чтобы меня не вырвало прямо на пол кабинета.

Я пыталась подняться, но тело не слушалось. Оно казалось тяжелым и чужим. Я попробовала опереться на руки, чтобы сесть, и тут же вскрикнула. Ладони под бинтами вспыхнули болью. Я глубоко вдохнула. Запах сандала, дорогого табака и едва уловимая винная горечь – вот что окончательно убедило меня: мы дома.

Мы выбрались. У меня получилось.

Но… почему так тихо?

Я повернула голову – и мир качнулся. Камин расплылся темным пятном, мебель поплыла в сторону. Я вцепилась пальцами в ковер, пережидая приступ дурноты, и только тогда увидела его.

Профессор Уолл лежал в шаге от меня. Его лицо было мертвенно-серым, волосы прилипли ко лбу, а у раны на виске темнела запекшаяся кровь.

– Гэвин?.. – его имя сорвалось с губ само собой. Я тут же поправилась, испугавшись собственной смелости: – Профессор Уолл! Вы меня слышите?

Я коснулась его плеча. Сначала осторожно, кончиками пальцев, затем сжала его плечо крепче и попыталась встряхнуть. Только тогда я поняла, что сижу почти вплотную к нему, но мне было плевать на приличия.

– Пожалуйста, очнитесь! Откройте глаза, – выдохнула я. – Не заставляйте меня открывать путь в лечебню.

Он не шевелился.

Я попыталась нащупать его пульс, но боль в пальцах пульсировала так сильно, что я почти ничего не чувствовала. Тогда я склонилась над ним – так низко, что растрепавшиеся пряди волос скользнули по его щеке. Я даже задержала дыхание, вслушиваясь в едва уловимый звук его собственного. Несколько бесконечных секунд ничего не происходило, а потом тишину разорвал его хриплый вдох.

Его рука инстинктивно дернулась, пальцы судорожно сомкнулись на моем локте. Но почти сразу хватка ослабла.

– Мирена?.. – голос у него был сухим и надтреснутым.

Я заставила себя отстраниться и снова выстроить между нами ту правильную дистанцию, которая полагалась между профессором и ученицей, хотя все внутри отчаянно тянулось обратно – прижаться к нему, спрятать лицо у него на груди и наконец позволить себе разрыдаться.

– Все закончилось, профессор. Мы в Обители.

Гэвин окинул кабинет быстрым взглядом, затем попытался сесть и на мгновение зажмурился от боли. Он медленно провел ладонью по лицу, стирая пот, и замер, увидев на пальцах следы крови. Несколько секунд просто смотрел на них, тяжело дыша, а потом перевел взгляд на меня. В этом взгляде не было облегчения – только настороженность и тяжелое, почти болезненное понимание.

– Что с вашими руками? – коротко спросил он.

Я невольно прижала ладони к груди.

– Наставницы наказали, – ответила я, уводя взгляд. – Я… не успела прибрать келью перед обходом.

Гэвин нахмурился.

– Это моя вина, – начал он, но я перебила его:

– Послушайте, сейчас это совсем не важно.

Я подняла на него взгляд, заставляя себя говорить спокойно.

– Ваша семья. Я думаю, они живы. Я могу вывести вашу семью так же, как вывела вас.

На мгновение в кабинете стало так тихо, что я услышала, как бьется мое сердце.

Гэвин замер. Его взгляд изменился – стал острее, почти болезненным. Он смотрел на меня так, будто я произнесла нечто, во что он уже отчаялся поверить. Губы сжались в тонкую линию, словно он из последних сил удерживал в себе и приказ, и просьбу, и почти сорвавшуюся мольбу.

– Я запрещаю вам это делать.

Я моргнула, не сразу поняв смысл его слов.

– Но почему?

Гэвин не ответил. Он поднялся с пола, опираясь сначала на кресло, потом на край стола, и на мгновение застыл, будто комната снова качнулась под ним. Потом дотянулся до графина, налил воду и выпил так жадно, словно только теперь вспомнил, что у него есть тело и это тело едва держится.

Я тоже заставила себя подняться. Ноги дрожали, отяжелевшие руки безвольно повисли вдоль тела, но голос, когда я заговорила, прозвучал неожиданно твердо:

– Я вывела вас. Значит, смогу вывести и ваших близких.

Он резко поставил бокал. Стекло глухо ударилось о дерево.

– Вы хоть понимаете, с кем там придется столкнуться? Они не люди.

Гэвин шагнул ко мне, и я едва удержалась, чтобы не отступить. Его лицо все еще оставалось серым от боли и потери крови, но в глазах вспыхнула почти злая решимость.

– Эти существа… – он оборвал себя и сжал пальцы так, будто удерживал слова силой. – Они не просто убивают, Мирена. Они ломают все, к чему прикасаются. Стены. Память. Человека. Вы думаете, если один раз вышли живой, то сможете повторить это снова?

Я подняла на него взгляд.

– Я не только смогу, но и сделаю это, профессор.

Он замолчал.

После этих слов тишина стала невыносимо тяжелой. Гэвин смотрел на меня так, будто впервые услышал не тихую ученицу с первой парты, а девушку, которая все эти годы прятала от него свой дар.

– Мирена… – выдохнул он, но я остановила его коротким жестом.

– У меня будет к вам просьба.

Я опустила взгляд на свои ладони.

– Никому не рассказывайте о моем даре. Ни ректору. Ни магистрам. Никому. Это единственное, что я прошу взамен.

Он долго смотрел на меня. Слишком долго.

– Вы совершаете ошибку, – произнес он наконец. – Я должен вас остановить, пока не стало слишком поздно.

– Боюсь, вам это уже не по силам, профессор Уолл, – тихо ответила я и только после этого поняла, что должна сказать кое-что еще. Жар мгновенно поднялся к лицу.

– У меня будет… еще одна просьба.

Его брови едва заметно сдвинулись.

– Мирена?

– Спите в одежде, – выпалила я и тут же поняла, что из всех возможных просьб эта прозвучала самой чудовищно неуместной. – То есть… пожалуйста. Не исключено, что мне придется приводить ваших близких сюда, к вам в кабинет. Посреди ночи.

Я отвела взгляд, чувствуя, как начинает гореть даже шея.

– Мирена, я… – начал он, но договорить не успел.

Разрезая предутреннюю тишину, над Обителью прозвучал первый удар колокола. Звук оказался таким тяжелым и мощным, что меня мгновенно выдернуло обратно в келью.

Я открыла глаза и судорожно втянула воздух, не сразу понимая, почему так трудно дышать. Ощущение было таким, будто меня не просто вытащили из воды, а еще и оглушили чем-то тяжелым по голове. Меня мутило. Потолок нашей кельи плыл перед глазами, распадаясь на серые и черные пятна. В ушах стоял гул, а сердце колотилось где-то в горле.

Надо мной склонилось чье-то лицо.

Ливия.

Она что-то говорила, быстро шевеля губами, но я слышала только гул собственного пульса.

– …рена! Ты… слышишь? – наконец прорвался сквозь ватный шум ее голос. – Ты меня слышишь?

Я попыталась кивнуть, но веки сами собой сомкнулись.

Ливия схватила меня за плечо и легонько тряхнула, возвращая в реальность.

– Сколько пальцев? Мирена, смотри на меня! Сколько пальцев на руке?

Она выставила перед моим лицом ладонь.

– Четыре, – прохрипела я.

– Профессора удалось спасти? – спросила она уже тише.

– Да. Он в Обители.

Ливия на мгновение прикрыла глаза. Ее плечи медленно опустились, словно напряжение, державшее ее последние сутки, наконец отпустило.

– Значит, теперь все вернется на круги своя, – сказала она, выпрямляясь. – Я снова буду спать по ночам, писать свои доклады и постепенно забуду весь этот ужас, как дурной сон.

Последние слова долетели до меня уже от двери.

Келья погрузилась в тишину.

Я перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Я бы тоже хотела снова спать по ночам, писать скучные прогнозы погоды в сонник и забыть этого чужака… как страшный сон.

Глава 15: Общая тайна

Гэвин

К началу утренней службы профессор Уолл уже выглядел почти безупречно. Он успел умыться, сменить испачканную кровью рубашку, привести волосы в порядок, промыть рану у виска и заклеить ее полосой лекарского пластыря. На нем снова был темный сюртук, застегнутый до горла. Со стороны могло показаться, что он просто провел ночь без сна и теперь выглядит немного уставшим и подавленным.

Только руки выдавали правду. Пальцы дрожали всякий раз, когда он поднимал стакан.

Он должен был спуститься в Крыло Лекарей. Должен был позволить дежурной сестре осмотреть раны, дать телу сон и покой. Должен был сделать хотя бы одну разумную вещь за это утро. Вместо этого он сидел в кресле у погасшего камина, с недопитым стаканом воды в руке, и смотрел на место на ковре, где еще совсем недавно сидела Мирена.

Гэвин закрыл глаза. В памяти все еще стоял тот момент в галерее.

Они шли тихо. Он чувствовал дистанцию между ними – ту самую грань, которую они не смели переступить даже в пространстве сна. Он был уверен в себе. Много лет изучал боевые искусства и находился в своем доме.

Но нападавший возник будто из ниоткуда.

Гэвин успел только начать разворот, когда увидел, как чужая рука зажимает Мирене рот. Она не успела даже вскрикнуть. Ее просто выдернуло из этого мира – так быстро, что в первое мгновение ему показалось, будто сама смерть схватила девушку и уже не отпустит.

А потом последовал удар. Профессиональный. Точный. Пол ударил его в лицо раньше, чем он успел выставить руки. Он помнил темноту, вкус крови на губах, скрип веревок, впивающихся в запястья. И бесконечные часы ожидания, когда аристократическая выдержка начала сдавать, уступая место простому животному страху – за себя, за близких, которые могли лежать связанными где-то в этом доме.

Гэвин открыл глаза и посмотрел на стакан с водой. Медленно поднял его к губам и сделал глоток. Вода казалась слишком холодной, слишком тяжелой. Желудок болезненно сжался, но он все равно заставил себя проглотить. Тело требовало пить, но отказывалось принимать даже это.

Перед внутренним взором снова возникло ее лицо.

Слишком бледное. Слишком упрямое. Волосы выбились из косы, губы почти потеряли цвет, бинты на руках были грязными и насквозь пропитались кровью. Она испытывала боль, которую пыталась скрыть от него так же, как много лет скрывала свой дар от всей Обители.

Мирена…

Она всегда была для него лишь строчкой в списке учеников – тихая, бледная тень, скользящая вдоль стен Ильвара. Он знал, что она учится хорошо: ее ответы всегда были верными, доклады – аккуратными, выводы – точными, но во всем этом не было ни дерзости, ни живого любопытства, ни желания быть услышанной. Она говорила так, словно заранее просила прощения за собственный голос, редко поднимала глаза и каждый раз будто ждала, что ее поправят, осадят или накажут. За все эти годы Гэвин, к собственному стыду, так ни разу и не всмотрелся по-настоящему в черты ее лица. Он помнил скорее опущенную голову, искусанные губы и тонкие пальцы над сонником.

Порой ему казалось, что надпись на обложке ее сонника способна привлечь куда больше внимания, чем сама девушка.

Как он мог быть настолько слеп?

Этой ночью перед ним стояла совсем другая Мирена – бледная до синевы, измученная, но в ее взгляде больше не было ни просьбы о прощении, ни привычного страха быть замеченной. Она смотрела на него открыто, упрямо, почти жестко, и в этой хрупкой девушке вдруг оказалось столько несгибаемой решимости, что Гэвину стало не по себе.

Она не просто спасла ему жизнь. Она переломила его гордость, даже не заметив этого.

Его с детства учили, что долг – это нечто, облеченное в форму приказа, титула или клятвы. Мирена же превратила долг в нечто пугающе личное. Она вернулась в долину Арен не из-за присяги Дому Семи Обетов. Она вернулась туда ради него.

И это знание жгло сильнее, чем рана на виске. Чем рана на спине.

А потом стояла посреди его кабинета, едва держась на ногах, и уверяла его, что сможет вывести его родителей так же, как вывела его. И самым пугающим было то, что он подчинился этой решимости почти сразу. На короткое, постыдное мгновение Гэвин действительно поверил ей. Позволил себе представить, что у нее получится. Что его семья – люди, которых он уже почти заставил себя мысленно похоронить, – снова окажется в безопасности.

И эту надежду ему дала не армия Морвена, не Дом Семи Обетов и не древние клятвы с громкими титулами, а тихая ученица, которую он столько лет почти не замечал.

Гэвин почувствовал, как к горлу подступает странная смесь благодарности и тревоги.

Эта девочка…

Нет.

Он резко выдохнул и медленно провел ладонью по лицу.

– Не девочка, – тихо произнес он в пустой комнате, и собственный голос показался ему чужим.

Гэвин опустил взгляд на стакан, понимая, что больше не сможет смотреть на нее как прежде. Не сможет просто вызывать к доске, задавать вопросы и ставить оценки. Между ними теперь пролегла невидимая нить, сотканная из унижения, пережитого им в плену, и ее невероятного мужества. Из его нежелания останавливать ее и ее холодной решимости сделать все, чтобы спасти его семью.

– Что же ты делаешь со мной, Мирена… – выдохнул он.

Над Обителью зазвонил колокол, возвещая о начале занятий.

Обычное утро.

Чудовищно обычное.

Он должен был сейчас пойти к ректору. Должен был рассказать все: о нападении, о неназванных, о Мирене, о ее даре.

Он должен был остановить ее.

Гэвин медленно поднялся, поставил стакан на стол и сжал пальцы в кулак.

Проблема была в том, что Мирена уже знала: он этого не сделает.

***

Кабинет ректора был выдержан в холодных и строгих тонах. Тяжелый письменный стол занимал почти половину комнаты; за его темной отполированной поверхностью ровными стопками лежали документы с королевскими печатями. Вдоль стен тянулись высокие шкафы из черного дерева, заполненные картами, военными хрониками, архивами и закрытыми папками с личными делами преподавателей и учеников. Узкие окна пропускали мало света, и даже днем в помещении стоял полумрак, пахнущий старой бумагой, чернилами и влажным морским камнем.

Сам ректор сидел неподвижно, положив руки на подлокотники кресла, и казался частью этой тяжелой, давящей комнаты. Седые волосы были коротко острижены, лицо – жесткое, обветренное, с глубокими складками у рта и тяжелым взглядом человека, способного оправдать любую жестокость словами о безопасности короны. На нем был темный застегнутый китель без знаков отличия и украшений. Плотная ткань лежала на широких плечах почти как броня.

Если появление профессора Уолла на пороге и удивило ректора, то виду он не подал. Лишь поднял глаза от разложенных на столе бумаг, задержал взгляд на бледном лице Гэвина, на полосе пластыря у виска и спокойно отложил лист бумаги в сторону.

– Профессор Уолл, – произнес он ровным голосом.

– Ректор Стратмор.

– Вы отсутствовали двое суток, профессор Уолл. Это грубейшее нарушение протокола безопасности.

Гэвин стоял прямо. Лицо его оставалось непроницаемым; аристократическая выдержка работала как щит, скрывая тошноту, слабость и дрожь в коленях.

– Я приношу извинения за доставленные неудобства, господин ректор. Обстоятельства оказались сильнее меня.

Стратмор некоторое время молча смотрел на него, затем коротко указал на кресло напротив.

– Сядьте, пока не упали.

Гэвин помедлил, но подчинился. Даже это короткое движение далось ему тяжелее, чем хотелось бы показать.

– Что произошло?

– После новостей о падении долины Арен и вашего запрета покидать Обитель я долго не мог уснуть. Выпил немного вина, пытался работать, но в итоге поднялся в старую астрономическую башню, проветриться и собраться с мыслями. Шел дождь. На спуске нога соскользнула на мокром камне. Дальше почти ничего не помню. Очнулся только вчера вечером в одной из внутренних галерей башни с разбитой головой и, вероятно, сотрясением. Из-за слабости едва добрался до своих комнат.

Ректор смотрел на него неподвижно.

– После вина подниматься на башню в такую погоду… – произнес он наконец.

– Именно так.

– Вы слишком умны для такой глупости, профессор.

Гэвин не отвел взгляда. Возможно, в другое утро он и сам сказал бы то же самое: сухо, спокойно, с холодной рассудительностью человека, не вовлеченного в чужое несчастье. Но когда твой дом захвачен, а семья находится в руках врага, когда ты даже не знаешь, живы ли они еще, благоразумие перестает быть надежной опорой. Мысли больше не подчиняются привычной логике. Ты начинаешь хвататься за любую возможность, искать любой, даже самый призрачный шанс что-то исправить.

И сейчас таким шансом была ложь.

– Вы правы, в ту ночь я не был особенно рассудителен, – произнес он ровно.

– Идите в Крыло Лекарей. Сегодня я освобождаю вас от лекций.

– Как скажете.

– И еще, профессор.

Гэвин поднял взгляд.

– Если вы снова решите искать одиночества в старой башне, будьте добры заранее оставить на моем столе прошение об увольнении.

На губах Гэвина мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.

– Я это учту.

Стратмор несколько секунд изучал его лицо, и Гэвин понял: ректор поверил лишь настолько, насколько счел нужным. Но сейчас у него были дела важнее, чем вытаскивать из профессора остатки правды.

– Заключение лекаря должно быть у меня на столе до полудня. Свободны.

И только выйдя в коридор, Гэвин понял: теперь ее тайна принадлежала им обоим.

Глава 16: Маленькая хвойная игла

Я лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась не закрывать глаза. Я сказала себе, что полежу так всего несколько секунд и поднимусь. А потом провалилась в сон – без вязкой темноты и привычного ощущения перехода.

Разбудил меня голос Ливии. Судя по раздражению в ее тоне и тому, как настойчиво она трясла меня за плечо, будила она меня уже не первую минуту. С трудом разлепив веки, я приподняла голову и посмотрела на нее.

Ливия сидела на краю моей кровати, все еще придерживая меня, словно опасалась, что стоит ей отпустить руку и я снова отключусь прямо у нее на глазах. Она уже успела собраться. Волосы были убраны назад и закреплены на затылке темными шпильками. Воротник платья застегнут до самого горла, ткань на плечах лежала ровно, без единой складки.