Текст книги "Чужак и не его Сновидица (СИ)"

Автор книги: Рина Белая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц)

Только убедившись, что я действительно могу стоять сама, он медленно убрал руки и сделал шаг назад. Подойдя к столу, Гэвин резко оперся ладонью о край, будто не успел скрыть движение. Другую руку он на мгновение прижал к боку.

– Вы в порядке?

Он не ответил. Только прикрыл глаза, и я увидела, как по его виску скатилась капля пота.

– Покажите спину, – тихо попросила я.

Он потер переносицу, будто пытался удержать остатки самообладания.

– Мирена, сейчас неподходящее время. Вы едва стоите на ногах. К тому же скоро ударит колокол…

Он не договорил. В этот момент он попытался выпрямиться и заметно побледнел от боли.

– Снимайте рубашку, – сказала я.

– Мирена…

– Вам нельзя к лекарю. Если он увидит вас в таком состоянии, вопросов будет слишком много. Где вы получили эту рану, профессор Уолл? Почему сразу не обратились за помощью?

После переходов мысли ворочались тяжело, и на большее меня уже не хватило. Но он не ответил даже на это.

– Мы и так подошли слишком близко к краю. Не время держаться за условности… Или вы хотите потерять сознание прямо перед всей аудиторией?

Гэвин смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом все-таки сдался: расстегнул пуговицы и медленно, с усилием стянул с себя сюртук. Белая рубашка на спине потемнела от крови. Пятно тянулось от лопатки почти до поясницы, и ткань уже успела прилипнуть к коже.

– Зарница… – выдохнула я почти беззвучно.

Гэвин устало прикрыл глаза и медленно опустился в кресло у стола, будто дальше держаться на ногах уже не было сил. Он несколько мгновений сидел молча, тяжело дыша, потом все же потянулся к ящику стола. Внутри лежали аккуратно сложенные бинты, несколько темных стеклянных бутылок и пузатая баночка с мазью.

Пока я выкладывала все на стол, Гэвин попытался стянуть рубашку с плеч. Ткань отходила плохо. Я успела придержать ткань, прежде чем он дернул сильнее. Он замер на мгновение, потом отпустил ткань, позволяя мне самой решать, что и как делать.

Пришлось смочить край рубашки водой из графина и подождать, пока засохшая кровь размокнет и отпустит ткань. Гэвин сидел неподвижно, опустив голову, но по напряженным мышцам на плечах я понимала, чего ему стоит не дернуться. Когда ткань наконец поддалась, я осторожно отвела ее в сторону и невольно сжала губы. Удар прошел косо, ниже лопатки, почти до поясницы. Рана была не глубокой, но злой и упрямо кровила при каждом неосторожном движении.

– Сначала промойте. Большая бутылка…

– …настой черной коры. Я знаю, – ответила я.

Я взяла тяжелую бутыль, смочила чистую ткань и начала осторожно обрабатывать рану. Настой коры был терпким и темным, с резким запахом сырого дерева и горечи. Таким настоем лекарки пропитывали повязки, когда нужно было стянуть разошедшуюся кожу и не дать ране открыться снова. Он щипал слабее спирта, но все равно заставил Гэвина сжать пальцы на подлокотнике.

– Знаете?..

– Я провела в Крыле Лекарей достаточно времени, чтобы запомнить.

Гэвин помолчал несколько секунд.

– Вы попадали туда после… занятий с магистром Дорном?

– Не только, – сказала я.

Я снова опустила взгляд на его спину. Смочила новую полоску и прижала ее к самому глубокому месту под лопаткой. Кровь проступила почти сразу, но уже не так сильно.

Гэвин резко втянул воздух. Его плечо напряглось, но он не отстранился.

– Простите, – сказала я тише.

– Вы извиняетесь за то, что помогаете мне?

Я не ответила. Только продолжала держать ткань у раны, чувствуя под пальцами жар его кожи.

В комнате было тихо. Где-то в щелях старого камня глухо стонал ночной ветер, лампа потрескивала у стола. Я работала медленно, насколько позволяли силы: очищала края раны, убирала свернувшуюся кровь, старалась не думать о том, что еще немного и я сама просто сяду на пол рядом с его креслом. Когда ткань перестала окрашиваться красным, я открыла баночку с мазью. Под крышкой была густая янтарная мазь с запахом смолы и горьких трав.

– Вы должны были сказать раньше, – тихо произнесла я, осторожно нанося мазь.

Гэвин устало улыбнулся и склонил голову ниже; темные волосы упали ему на лоб.

Я приложила чистую ткань к ране и начала закреплять повязку. Для этого пришлось наклониться совсем близко: провести бинт под его рукой, через плечо, осторожно затянуть на груди. Гэвин помогал молча: приподнимал локоть, когда нужно, чуть поворачивался, облегчая мне работу.

Закончив, я завязала аккуратный узел у него под ключицей. Я хотела отступить, но он вдруг осторожно перехватил мои руки, удерживая на месте.

Гэвин ничего не говорил. Только смотрел на мои ладони – на сбившиеся бинты, темные от настоя и его крови.

Лишь тогда я поняла, насколько близко стою – почти вплотную к креслу, между его коленями. И все же это было совсем не похоже на близость с чужаком. Там все всегда было слишком острым – опасность, чужое тепло, необходимость быть настороже. Здесь же оставались только усталость, боль и странное доверие, от которого становилось трудно дышать.

Я подняла взгляд и встретилась с ним глазами.

– Мирена… – произнес он, и в голосе впервые появилась мягкость – тихая, почти беззащитная.

Он медленно поднял мои руки и поднес их к лицу. На мгновение он закрыл глаза и только потом коснулся губами бинта на моей ладони.

Я не знала, что чувствовать. Мне следовало отдернуть руки. Вспомнить, кто он, а кто я, но сил на это уже не осталось. Я стояла, боясь пошевелиться, а потом просто закрыла глаза и позволила себе замереть рядом с ним – не в объятиях даже, а в короткой, невозможной передышке, где мы оба наконец могли позволить себе эту слабость.

Где-то за окнами Обители прозвучал первый удар колокола.

Звук будто окатил меня холодной водой.

Я резко отступила, вырывая руки из его ладоней, и только теперь по-настоящему осознала: еще немного и я снова утащила бы в свою келью мужчину. На этот раз собственного профессора по истории. И снова – полураздетого.

Я ведь, кажется, обещала соседке приводить мужчин в келью хотя бы одетыми.

От этой мысли меня едва не накрыл истерический смех.

Глава 26: Не открывая дверь

Колокол бил глухо и далеко, будто сквозь толщу воды.

Я слышала его, но не могла открыть глаза. Тело казалось тяжелым, чужим, и даже мысль о том, чтобы пошевелиться, требовала слишком много сил. Под щекой ощущалась влажная от крови ткань наволочки, в горле стояла сухость, мешавшая дышать.

Я попыталась двинуться и сразу поняла, что зря. Темнота под веками качнулась так резко, будто переход еще не закончился. Висок прострелило болью, к горлу подкатила тошнота. Желудок болезненно сжался, и мне пришлось замереть, дыша медленно и неглубоко, чтобы не стало хуже. Несколько долгих секунд я просто лежала, пережидая приступ и чувствуя, как комната расползается в стороны.

– Позволь напомнить тебе, Мирена, профессор Уолл спасен, – раздался со стороны окна усталый голос Ливии. – Так почему ты продолжаешь исчезать по ночам?

Я медленно открыла глаза. За моим столом у окна сидела Ливия. Перед ней лежала раскрытая книга, но она не читала – только сидела вполоборота и смотрела на меня.

Ливия уже была одета и готова к службе. Темное платье сидело на ней безупречно: ворот застегнут, рукава расправлены, на корсаже поблескивала серебряная брошь в виде птицы. Длинные волосы, еще влажные после умывания, она расчесала, но не заплела; светлые пряди тяжелыми волнами лежали на плечах. Лицо у нее было бледным, взгляд – сухим и внимательным.

Я уперлась ладонью в матрас, пытаясь подняться, и только тогда заметила на наволочке несколько темных капель. Сначала я просто смотрела на расползающиеся по белой ткани пятна, не понимая, что это. Потом почувствовала, как что-то теплое стекает к губам. Машинально провела пальцами под носом и увидела кровь.

– Выглядишь так, будто тебя ночью палками били, – тихо выдохнула Ливия. – Иди умойся и приведи себя в порядок. Потом поговорим.

Я только кивнула.

Едва я выпрямилась, как пол под ногами снова повело в сторону. Я вцепилась в спинку кровати и замерла, пережидая, пока дурнота немного отступит. В этот момент еще несколько теплых капель сорвались вниз и упали на внешнюю сторону ладони.

Сунув стержень под матрас, я отыскала платок Дорна, зажала им нос и направилась к двери. Меньше всего мне сейчас хотелось оставлять за собой кровавые следы, которые потом пришлось бы оттирать.

– А платье? – остановила меня Ливия.

Я устало обернулась.

– Ты же не собираешься надеть это снова?

Я опустила взгляд. Плотная ткань потемнела почти до колен, по подолу тянулись серые разводы грязи, а я даже не заметила этого. Идти в таком по Обители действительно было нельзя.

Я подошла к шкафу и открыла створку. Внутри на моей половине висело всего два чистых платья.

Я замерла, глядя на них.

Еще совсем недавно мне казалось, что вещей у меня достаточно. Теперь же платья заканчивались с пугающей скоростью. Такими темпами скоро я действительно начну ходить по Обители в одной сорочке.

Мысль была настолько нелепой и одновременно безнадежной, что я тихо прикрыла глаза, чувствуя, как усталость снова наваливается всей тяжестью. Сняв платье с вешалки, я осторожно выглянула в коридор.

Коридор Обители встретил холодом и утренней тишиной. Я выдохнула и поспешила к купальне. Хвала Зарнице, по пути мне никто не встретился. Воспитанницы только начинали подниматься: заправляли постели, натягивали платья, заплетали волосы. Я успела пройти незамеченной, прижимая платок к лицу и стараясь не смотреть вниз.

Купальня тоже была пустой, но я знала, что это ненадолго. Через несколько минут откроются двери, впуская первых студенток, а вскоре здесь станет тесно от голосов, пара и шума воды. Спрятаться уже не получится.

Я стянула с себя платье и только тогда заметила, как сильно повязки на ладонях потемнели от настоя черной коры и крови профессора. Стянув испорченные бинты с рук, я, не давая себе времени передумать, вылила на себя ковш ледяной воды. Тело свело сразу. Воздух застрял в груди, кожа болезненно сжалась, а сердце ударило так резко, будто я снова проваливалась в переход. Но через несколько секунд холод сделал именно то, чего я добивалась: сбил липкую слабость после сна и заставил мысли хоть немного проясниться.

Набрав в таз воды потеплее, я вымылась, потом распустила волосы и промыла их, вымывая запах сырого подвала и чужого дома. Делала я это медленно и неловко: руки быстро начинали дрожать, а стоило наклониться ниже, как к горлу снова подкатывала тошнота. Закончив, я отжала темные пряди полотенцем и перекинула их через плечо.

Платье я бросила прямо в таз. Намылила подол и долго терла его. Выжав плотную ткань как смогла, я повесила платье на деревянную перекладину у дальней стены, рядом с жаровней для полотенец. После этого натянула чистую сорочку, застегнула свежее платье, кое-как пригладила влажные волосы и направилась обратно в келью.

Чем ближе я подходила к двери, тем медленнее шла.

Ливия ждала меня внутри. А вместе с ней – разговор, к которому я сейчас была совершенно не готова. Сил на ложь не осталось, а правда была слишком страшной, чтобы произнести ее вслух.

Я остановилась возле двери и прислонилась спиной к холодной стене. Несколько секунд я просто стояла, не зная, что делать дальше. Из соседних келий выходили воспитанницы, кто-то смеялся над чужой растрепанной косой, кто-то сонно спорил из-за пропавшей ленты для волос. Обитель жила обычным утром, и только мне казалось, будто ночь до сих пор не закончилась.

Я устало провела пальцами по лицу.

Что я вообще могла ей сказать?

Я сама до конца не понимала, что именно мы сделали в том подземном зале. Зачем ему понадобился тот стержень и что изменилось после того, как я вставила его в механизм? Но одно понимала слишком хорошо: расскажи я об этом хоть кому-нибудь в Обители – никто не станет разбираться. Меня обвинят в измене, и остаток жизни я проведу в темнице, среди сырости и крыс.

От этой мысли в груди болезненно сжалось.

Я резко оттолкнулась от стены и прошла мимо двери. Лучше лишнюю четверть часа просидеть в Зале Семи Огней, делая вид, что пришла раньше остальных ради завета, чем открыть сейчас дверь кельи и пытаться выдержать взгляд Ливии.

Это было не самое разумное решение.

Впрочем, почти все мои решения за последние дни трудно было назвать разумными.

Я шла через внутренний двор без плаща, с мокрыми после купальни волосами, холодным осенним утром, после ночи, проведенной в переходах, сырости и чужих подвалах. Ветер сразу забрался под влажные пряди и скользнул по шее ледяными пальцами. Я невольно поежилась, но назад не повернула.

Тогда мне казалось, что это не имеет никакого значения.

К вечеру я уже лежала в Крыле Лекарей в лихорадке и вспоминала это утро как очередную глупость, которой вполне можно было избежать.

Глава 27: Маленький замок в вечной зиме

Я столько всего должна была сделать.

Вернуться в кабинет Гэвина Уолла, чтобы обработать и заново перевязать ему рану. Спуститься в архив и найти снимки того подземного зала, чтобы понять, куда именно мы с чужаком проникли этой ночью, что именно я запустила своими руками и насколько большой катастрофой это может обернуться. Перестирать оставшиеся платья и плед, на котором я уже несколько ночей засыпала прямо в обуви.

Вместо этого я лежала за ширмой в лечебне и делала все возможное, чтобы не заснуть.

Тело горело болезненным жаром. Дыхание царапало пересохшее горло, а каждый удар сердца отдавался тупой болью где-то под висками. Иногда мне казалось, что я наконец открываю глаза, но передо мной оставалась только мутная темнота, и тогда страх накрывал сразу, резко, до дрожи.

Я слишком хорошо знала, что это может значить.

Переход.

Неосознанный, открывшийся сам собой.

Если хоть кто-нибудь увидит пустую койку там, где еще мгновение назад лежала воспитанница Обители, мне конец. А вместе со мной умрет и последняя надежда Гэвина вытащить свою семью.

В такие моменты я начинала до одури цепляться за реальность. Представляла под собой жесткий матрас, складки простыни под пальцами, тонкую подушку под головой, запах лекарственных трав и чистых простыней в лечебне. Снова и снова мысленно возвращала себя на эту койку, будто могла удержаться здесь одной только силой воли.

И успокаивалась лишь тогда, когда сквозь темноту наконец проступали размытые пятна света и чужие силуэты за ширмой.

Жар и борьба со сном вымотали меня настолько, что я уже не понимала, где заканчивается сон и начинается реальность. Темнота под веками казалась то глубиной перехода, то обычной слабостью, голоса за ширмой – то лекарками в лечебне, то чужими людьми в далеком незнакомом месте. Иногда я вздрагивала, уверенная, что снова проваливаюсь куда-то, и только запах трав и влажная простыня под пальцами доказывали, что я все еще здесь.

Когда я снова открыла глаза, за ширмой уже горел мягкий вечерний свет. Он расплывался мутными пятнами, дрожал перед глазами и медленно собирался воедино. Несколько секунд я просто лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Простыня подо мной была влажной от пота, волосы липли к вискам, а тело было таким тяжелым, будто меня придавило каменной плитой.

Рядом скрипнуло кресло.

Я вздрогнула слишком резко и тут же пожалела об этом: виски прострелило болью, а к горлу снова подкатила тошнота.

– Мира?.. – с тревогой произнес знакомый голос.

Я повернула голову.

Магистр Дорн сидел у моей койки, чуть подавшись вперед. Тонкие круглые очки поблескивали в теплом свете лампы, скрывая взгляд лишь на мгновение – спокойный, внимательный и слишком цепкий. Темная мантия была небрежно наброшена поверх жилета и светлой рубашки.

– Меня сейчас вырвет, – прохрипела я, едва шевеля пересохшими губами.

Дорн поднялся сразу.

Я услышала его быстрые шаги по каменному полу, а через мгновение Дорн уже подставил мне небольшой таз, осторожно подхватил меня под плечи, помогая сесть. От этого движения перед глазами сразу потемнело, и меня тут же согнуло от сухого болезненного спазма. Горло обожгло кислотой, я закашлялась, вцепившись пальцами в холодный край таза, и тяжело втягивая воздух.

Теплая ладонь легла мне между лопаток и успокаивающе погладила. Его движения оставались удивительно осторожными – почти мягкими для человека, который обычно смотрел так, будто видел все мои попытки солгать насквозь.

– Все?

Я слабо кивнула, чувствуя, как дрожат руки.

Дорн молча подал мне влажную ткань. Я прижала ее к губам.

– Простите… – выдохнула я хрипло.

– Мира, – устало произнес он, – ты лежишь в лихорадке. Извиняться здесь не за что.

Я невольно дернула уголком рта, но тут же поморщилась: даже слабое подобие улыбки отозвалось болью в висках.

Несколько секунд он просто стоял рядом, пока мое дыхание понемногу выравнивалось. Потом опустился обратно в кресло.

– Как долго я здесь? – спросила я, подтягиваясь выше и упираясь спиной в изголовье кровати.

– Со вчерашнего вечера.

Значит, почти сутки. Почти сутки жара и отчаянных попыток удержать свое тело в лечебне. За это время могло случиться что угодно. Лихорадочный бред. Имя Гэвина Уолла, сорвавшееся с губ. Переход и пустая койка за ширмой посреди Крыла Лекарей.

Мне стало холодно даже сквозь жар. Я слишком резко стиснула край простыни.

Дорн заметил это сразу, но истолковал по-своему.

– Позвать лекаря? – спросил он, чуть наклонившись ближе.

Я не сразу поняла, о чем он, и только потом заставила пальцы разжаться на простыне.

– Не надо.

– Мирена, ты побледнела.

– Просто закружилась голова, – сказала я. – Сейчас пройдет.

Он еще несколько секунд смотрел на меня, словно собирался задать другой вопрос, но в итоге промолчал. Потом кресло тихо скрипнуло, когда Дорн подался в сторону. Я решила, что он поднимается, но вместо этого на край койки осторожно лег небольшой предмет, завернутый в темную ткань.

– Что это?

– Подарок.

Я нахмурилась.

Дорн развернул ткань. Внутри оказался стеклянный шар на тяжелой каменной подставке. За прозрачным стеклом стоял крошечный замок с темными башнями, зубчатыми стенами, узкими окнами. Над ним медленно кружил снег, будто внутри шара жила своя маленькая зима.

– Сегодня девятнадцатое октября. Твой день рождения, Мира.

Я слишком долго молчала.

Я забыла.

Среди переходов, крови, чужих подвалов, сделок, лжи и страха я совершенно забыла, что этот день вообще существует.

Дорн смотрел на меня уже иначе – не как магистр, пытающийся поймать ученицу на тайне, а как человек, у которого сквозь усталость вдруг проступила тихая, неловкая забота.

– Я подумал, что тебе будет приятно получить что-то, кроме горьких настоев и нравоучений.

Я осторожно коснулась стекла пальцами.

Снег внутри шара продолжал падать на крошечный замок. Медленно. Беззвучно. Так спокойно.

– Спасибо, – ответила я тихо.

Дорн кивнул.

– Выздоравливай, Мира, – сказал он, поднимаясь.

Потом взял свою книгу с края койки и вышел за ширму.

Когда его шаги стихли, я опустила взгляд на стеклянный шар. Снег уже почти осел, тонким белым слоем укрыв крыши крошечного замка и каменный мост над замерзшей рекой. Я осторожно взяла шар обеими руками, встряхнула – и белые хлопья снова поднялись вверх, медленно закружившись под стеклом. Я провела большим пальцем по холодной каменной подставке.

Я не любила Дорна.

Впрочем, я почти никого в этой Обители не любила.

Но Дорн…

Дорн был единственным, кто каждый год приносил мне подарок на день рождения.

Поначалу я ненавидела эти подарки. Ненавидела Дорна, родителей, Обитель, собственный дар и весь мир, который решил за меня, где мне жить и кем становиться. Тогда все, что он приносил, казалось не заботой, а напоминанием: я здесь, потому что меня забрали, и никто не собирается меня возвращать. Так были выброшены тонкая закладка для книг, кусок душистого мыла и несколько темных лент для волос.

Все изменили сладости, подаренные мне два года назад. Они были настолько вкусными, что выбросить их оказалось выше моих сил. Я помнила, как сидела на кровати с жестяной коробочкой на коленях и убеждала себя, что не возьму ни одной. А потом все-таки открыла крышку.

Сахарная корочка хрустнула на зубах, а миндаль оказался сладким, с тонким привкусом меда и пряностей.

После первой сладости ненавидеть Дорна стало немного сложнее. Я спрятала коробочку под матрасом и ела по одной каждое утро, будто это было не угощение, а тайный договор с самой собой: принимать подарок еще не значит простить. С тех пор я научилась принимать его подарки без желания тут же избавиться от них. И даже научилась говорить спасибо.

В прошлом году это были тонкие шерстяные перчатки – простые, серые, но такие теплые, что я всю зиму писала в них конспекты в холодных аудиториях.

Но этот…

Я снова встряхнула шар, и снег поднялся над крошечным замком.

Этот задел что-то внутри меня.

Маленький замок в вечной зиме. Тихий. Недостижимый.

Я осторожно прижала шар к груди, решив, что буду беречь этот подарок, что бы ни случилось.

Вскоре за ширму заглянул лекарь. Он быстро осмотрел меня, заставил выпить горький настой и велел не вставать до утра. Я почти не слушала, только кивала, чувствуя, как горечь настоя и усталость снова тянут меня вниз.

Когда за ширмой снова стало тихо, я легла и, повернув голову к тумбочке, долго смотрела на шар. Я еще пыталась держаться. Считать вдохи. Щипать тонкую кожу на запястьях. Но веки тяжелели, мысли расползались, и в какой-то момент я закрыла глаза – всего на мгновение, как мне показалось.

А потом сама не заметила, как уснула.

Глава 28: Галлюцинация

Я проснулась от голосов.

Сначала они казались частью сна: глухие, далекие, смешанные со звоном стеклянных флаконов, шорохом ширм и быстрыми шагами по каменному полу. Потом кто-то вскрикнул от боли совсем рядом, за соседней перегородкой, и я открыла глаза.

Лечебня больше не была тихой. За ночь ударили морозы, и к утру снег припорошил мосты, лестницы и внутренние дворы Обители. Камень покрылся тонкой ледяной коркой, почти незаметной под свежим снегом, и теперь лекарки едва справлялись с потоком воспитанников, неудачно встретивших зимнее утро.

Я лежала неподвижно и просто слушала.

– Не дергайся, сказала! – раздраженно бросила дежурная сестра за соседней ширмой.

– Да больно же…

– А надо было смотреть под ноги, а не нестись через двор как ненормальный.

Послышалось злое шипение сквозь зубы.

– Проклятье… Сегодня же обход.

– И что?

Несколько секунд было тихо, потом мальчишка глухо выдохнул:

– У меня в шкафу после вчерашнего все перевернуто. Если наставница полезет проверять…

– Тебе сейчас не о вещах переживать надо…

– Легко вам говорить. Алеста отходит мне ладони плетью так, что я потом месяц перо держать не смогу.

Кто-то рядом нервно рассмеялся, кто-то выругался еще тише, а потом хлопнула дверь, впуская новый поток холодного воздуха и голосов.

И только тогда я поняла: я в заднице.

Сегодня был седьмой день.

Обход.

Я резко села, тут же едва не ослепнув от боли в висках, но все равно скинула ноги с койки. Если наставницы придут в жилое крыло и увидят, в каком состоянии мои вещи. Если заметят грязь на покрывале, а кровь на подушке…

Я сорвалась с места почти не думая. Схватила шар – единственную вещь, которую сейчас не могла потерять, – и, откинув занавеску, метнулась к выходу.

– Куда собралась?! – донесся за спиной возмущенный окрик дежурной сестры.

Она дернулась следом, но тут же остановилась. За одной из ширм кто-то снова вскрикнул от боли, а лекарь резко потребовал чистые льняные повязки и жгут. Дежурная сестра выругалась сквозь зубы, оглянулась на меня – и все-таки осталась, потому что бросить пациента с открывшимся кровотечением не могла.

– Мне нужно в келью! – бросила я через плечо, даже не замедляя шаг.

– Остановись, горемычная…

Но я ее уже не слышала. Вылетела в холодный коридор и тут же со всего размаха врезалась во что-то твердое. Удар оказался таким сильным, что у меня мгновенно перехватило дыхание. Ноги, все еще слабые после лихорадки, подогнулись, и мир опасно качнулся перед глазами. Я неминуемо полетела бы на каменный пол, если бы чьи-то руки не успели резко перехватить меня за плечи.

Стеклянный шар выскользнул из пальцев. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я дернулась вперед почти в панике и в последний момент все-таки успела поймать его обеими руками, намертво прижав к груди. Под стеклом тут же взметнулась белая метель, скрывая крошечный замок за снегом.

Несколько секунд я смотрела только на шар. На то, как кружатся белые хлопья. Как постепенно проступают из снежной дымки темные башни, мост и острые крыши. Снег медленно оседал обратно, и вместе с ним понемногу отпускало напряжение внутри меня. Шар уцелел.

Губы сами дрогнули в короткой, тихой улыбке облегчения.

– Удержала.

Прошло несколько секунд. Понимая, что чужие руки все еще держат меня за плечи, я подняла взгляд.

Передо мной стоял тот самый Хранитель Истины. Бордовый плащ тяжелыми складками лежал поверх формы, темный мех на вороте подчеркивал бледную кожу, а серебряная застежка – круг, рассеченный тонкой молнией, – тускло мерцала в утреннем свете, льющемся из широких окон коридора. Русые волосы были аккуратно убраны назад, открывая правильное лицо с прямым носом, четкой линией скул и светлыми глазами.

Сейчас эти светлые глаза смотрели прямо на меня. И в них было редкое, совершенно неподходящее Хранителю Истины выражение растерянности.

Только тогда я, кажется, поняла, что именно он видит перед собой.

Растрепанные темные волосы рассыпались по спине и плечам. Тонкая сорочка после удара чуть сбилась, открывая острые ключицы и одно плечо. Босые ноги мерзли на ледяном каменном полу, пальцы непроизвольно поджимались от холода. Дыхание оставалось неровным, а я продолжала прижимать к груди стеклянный шар так бережно, словно это была самая ценная вещь во всей Обители.

– Смотришь так, будто никогда не видел выбегающих в коридор босых девушек, – сказала я и медленно опустила взгляд, скрывая предательский жар, разливающийся по щекам.

И надо же было врезаться именно в одного из самых известных Хранителей Истины во всей Обители. В Ивена Арклея.

– Если честно, – после короткой паузы ответил он, – не приходилось.

Он чуть нахмурился, все еще удерживая меня за плечи, будто опасался, что стоит ему отпустить, и я снова куда-нибудь убегу.

– Ты кто?

Я невольно усмехнулась.

В Ильваре по одежде без труда определяли, к какому Крылу принадлежит воспитанник. Темно-бордовый отличал Хранителей Истины – будущих советников, судей и хранителей клятв. В темно-синее одевались Сновидцы – те, кто видел чужие сны, расшифровывал видения или, как я, проваливался в места, где не должен был оказаться. Темно-зеленый закрепили за Лекарями, умевшими удерживать жизнь в теле или, наоборот, забирать ее одним прикосновением. Темно-фиолетовый носили Голоса, которых в народе чаще называли Шептунами: они работали со словами, страхом, доверием и чужой волей. Серо-стальной указывал на Тихих – одаренных, рядом с которыми чужая сила слабела, сбивалась или вовсе угасала. Почти черный носили высокородные без дара: тем, кому не досталось силы, зато достались имя, деньги и место в будущем Морвена.

А вот по сорочке определить что-либо действительно было сложно.

– Галлюцинация, – ответила я.

На мгновение уголок его губ дрогнул, будто он едва сдержал смешок.

– И как же зовут мою галлюцинацию? – спросил он, чуть наклоняя голову набок и не спеша разжимать пальцы на моих плечах.

Вопрос был интересным, но ответить я не успела. Тяжелая дверь лечебни с грохотом распахнулась, и в коридор выскочила дежурная сестра. Лицо у нее было багровым от злости.

– Мирена! – рявкнула она на весь коридор, и я внутренне сжалась. – Да как тебе только стыда хватило?! Бесстыжая девка, только-только от лихорадки очухалась, а уже по всему Крылу в одной сорочке бегает!

Она подлетела ко мне коршуном, бесцеремонно схватила сзади за шиворот и попыталась оттащить обратно в палату. В испуге, что сестра окончательно стянет с меня сорочку, и без того слишком свободно сидевшую на исхудавшем теле, я инстинктивно вцепилась свободной рукой в ткань на груди, продолжая локтем прижимать к себе заветный шар Дорна.

– Извини, – виновато улыбнулась я Хранителю Истины, чувствуя, как меня неумолимо тянут назад. – Мне пора исчезать…

Ивен Арклей проводил меня долгим взглядом, в котором веселье окончательно вытеснило прежнюю растерянность.

– Еще бы босиком во двор выскочила… – продолжала возмущаться сестра, подталкивая меня к койке.

– Можно я… – осторожно начала я.

– Нельзя! – выпалила она, даже не дослушав.

– Мне правда нужно…

– Марш в кровать.

Я послушно забралась на койку, поджав ледяные ноги и по-прежнему крепко сжимая стеклянный замок. Сестра укрыла меня одеялом, а потом с раздражением задернула ширму, окончательно отрезая от коридора и чужих взглядов.

Я поставила шар на тумбу, легла на бок и прислушалась к голосам. Где-то за ширмой продолжала ругаться дежурная сестра, стонали пациенты и хлопали двери, впуская в лечебню новых жертв зимнего утра.

Голос Ивена я услышала почти сразу.

– Я к магистру Руарку.

– Магистр Руарк занят, – отрезала дежурная сестра. – С чем пришел?

– Запястье.

– Ушиб?

– Скорее ожог, – после короткой паузы ответил он. – После работы с печатью.

– Присядь и подожди, пока магистр освободится.

Я закрыла глаза. Ожог после работы с печатью был плохим знаком. Такие раны появлялись, когда что-то шло не так, Хранитель терял контроль и его сила начинала закручиваться под кожей обжигающей спиралью. Ошибка там могла стоить не только кожи на запястье. Именно поэтому с подобными ожогами шли не к дежурной сестре и не к лекарю, а сразу к магистру.

Я мало интересовалась Хранителями Истины, но знала: печать Хранителя превращала слова в то, с чем уже нельзя было спорить. Предсказание, оставленное сновидцем, могли счесть бредом, ошибкой или гаданием на ярмарке; то же предсказание, заверенное Хранителем, становилось документом, который клали на стол Совету. Свидетельство без печати было просто рассказом напуганного человека; с печатью – доказательством. Клятва без печати держалась на совести; клятва под печатью могла пережить самого давшего ее человека.

Значит, Ивен Арклей был не просто высокородным юношей в красивом плаще. Ему уже позволяли работать с печатями и клятвами, к которым большинство воспитанников Ильвара не подпустили бы и за всю жизнь.

Перед глазами тут же всплыла картина: я – растрепанная, босая, в одной сорочке, со стеклянным шаром, прижатым к груди, – вылетаю из дверей, как сумасшедшая, и со всего размаха врезаюсь в парня, которого в Ильваре считали едва ли не образцом безупречности. А потом меня, словно бродячую собаку, за шиворот тащит разъяренная лекарка, честя на все корки за непристойность.

В глазах Ивена Арклея я теперь наверняка выглядела как полоумная девка из трущоб, растерявшая остатки стыда в горячечном бреду.