Текст книги "Чужак и не его Сновидица (СИ)"

Автор книги: Рина Белая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 35 страниц)

Я развернулась, спокойно скрылась за ближайшей аркой и тут же рванула со всех ног.

Весь остаток дня я боролась сама с собой. Раздражение то немного ослабевало, то накатывало с новой силой, и тогда любая мелочь снова заставляла меня стискивать кулаки.

Засыпала я вся измученная, с влажным жаром между бедер и такой тоской в груди, что хотелось выть на луну. Я снова вышла к морю, спряталась за каменным уступом и, прислонившись к холодному камню затылком, принялась медленно дышать, вслушиваясь в шум прибоя.

На следующий день ничего не изменилось. И через день тоже.

К концу третьего дня даже Ливия перестала делать вид, что не замечает моего состояния.

– Спустись в Крыло Лекарей и попроси каких-нибудь успокаивающих капель, – спокойно произнесла она, складывая вещи в шкаф. – Ты сама на себя не похожа. То злишься так, будто готова разнести келью, то сидишь с таким лицом, словно вот-вот разрыдаешься.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но сил на спор не осталось. Возможно, она была права. Несколько капель могли бы хотя бы ненадолго приглушить этот хаос внутри. Вся эта злость, тоска и мучительное желание казались чужими. Будто проклятый демон каким-то образом пробрался под кожу и заставил меня все это чувствовать. Но такого просто не могло быть.

Когда ладонь уже легла на дверную ручку, меня внезапно осенило.

Книга. Я совсем забыла о тонкой книге, которую Мархус отдал мне в переходе перед тем, как уйти. Решив отложить поход за каплями до утра, я вернулась к кровати и достала ее из-под матраса. Устроившись на кровати и подложив под спину подушку, я положила книгу на колени. Несколько мгновений я разглядывала потемневший переплет, а потом открыла первую страницу.

Глава 67: «Истоки Гиштара»

Это оказалась не книга.

Под потемневшим переплетом скрывалась старая рукопись. На первой странице не было ни имени автора, ни названия – лишь короткое обращение к тому, кто однажды откроет рукопись.

«Эти строки я писал в разных местах и в разные годы, собирая воедино все, чему довелось стать свидетелем. Рука моя привычнее к клинку, чем к перу, поэтому почерк размашист, угловат и едва ли покажется разборчивым. Но пусть читающий не сомневается ни в одном слове. Я видел это собственными глазами, сохранил в памяти и перенес на бумагу без утайки и искажений. Я прожил жизнь, служа одному воителю, но этот труд оставляю всему своему народу».

Я еще раз посмотрела на строки. Почерк был ровным и аккуратным, буквы читались без труда, а чернила выцвели не настолько сильно, как следовало бы столь древней рукописи. Значит, передо мной лежал не подлинник, а более поздняя копия.

Я провела пальцами по выцветшим буквам и с головой погрузилась в историю. Поначалу она казалась красивой старой легендой о чудовище, которое впервые отступило перед чужим страхом, а потом осталось рядом и незаметно для себя научилось беречь.

В те века, когда земля еще помнила шаги первых Глубинных, жил воитель по имени Нуигини. Не было в нем величия богов, не обладал он и сокрушительной силой, способной переворачивать горы, но был свирепым демоном, чье сердце не знало жалости, а клинки – промаха.

Нес Нуигини в себе проклятие своего рода: в чьи бы глаза он ни заглядывал – будь то поверженный враг, верный слуга или дикий зверь, – он не видел в них собственного отражения, лишь чужой липкий страх или бездонную тьму. Мир отказывал ему в праве существовать. Демон оставался тенью среди живых, пока не встретил ее.

Дева стояла у кромки черной воды. Она была столь прекрасна, что желание вспыхнуло в нем мгновенно – темное, жадное, не знавшее ни меры, ни отказа. Когда Нуигини подошел, намереваясь овладеть ею, она подняла глаза. Демон уже протянул руку, но замер: впервые за сотни лет в человеческих зрачках он увидел собственное лицо – жесткое, опаленное битвами. Страх девушки искажал его отражение, и Нуигини не смог заставить себя приблизиться.

С той ночи Нуигини пытался держаться вдали, но возвращался всякий раз, когда тоска по деве становилась невыносимой. Он приходил неслышно, как дуновение степного ветра, и подолгу смотрел, как она спит. Желание не оставляло его, но стоило деве проснуться и страху наполнить ее глаза, как оно уступало место глухой ярости. Каждая ее слеза словно размывала найденное отражение.

Однажды ночью дева проснулась и увидела его у своего ложа. На этот раз она не вскрикнула и не отпрянула. Лишь спросила, кто он и зачем приходит к ней под покровом тьмы. Демон назвал свое имя, а затем признался, что принадлежит народу Глубин, чьи дети рождаются вдали от солнца.

После долгого молчания дева спросила о его землях. Тогда Нуигини сел рядом – достаточно близко, чтобы слышать ее дыхание, и достаточно далеко, чтобы не пробудить прежний страх. Он рассказал ей о безжалостном мире, запертом под толщей мертвой породы. О вечной тьме, где чистейшая вода бьет из сердца первозданной земли, а в раскаленных жилах недр рождаются редчайшие металлы и кристаллы, неведомые поверхности.

И чем дольше он говорил, тем спокойнее становилось ее дыхание. Она позволила ему остаться рядом и впустила его голос в тишину своей комнаты.

И тогда Нуигини заметил перемену.

Вокруг девы проступила едва различимая дымка – столь тонкая, что любой другой демон принял бы ее за обман зрения. Но Нуигини узнал в ней отголосок собственной силы – слабый, почти незаметный, но несомненно принадлежавший ему. Дымка мягко размывала границу между девой и остальным миром, возвещая первое признание: «Ты стал частью моего жизненного пространства, и воздух у нас один».

Нуигини замолчал, пораженный увиденным.

С той ночи свирепый воитель стал заложником зарождавшейся связи. Он приходил к деве каждую ночь, и с каждым разом его рассказы становились длиннее. Однажды ночь выдалась столь холодной, что дыхание девы белело в воздухе, а дрожь не покидала ее тела.

Он вышел из темноты, опустился на край постели и, отбросив последние сомнения, прижал ее к широкой груди, источавшей почти обжигающий жар. Поначалу дева застыла в его объятиях, но вскоре потребность согреться пересилила страх. Она прильнула к нему и доверчиво спрятала лицо на его груди. Тепло демона разлилось по ее телу, возвращая чувствительность онемевшим рукам и согревая ее изнутри.

В тот миг Нуигини ощутил, как связь между ними изменилась. Его сила больше не ограничивалась пространством вокруг девы – теперь она легла на ее кожу. Слабая дымка, прежде едва заметная, стала гуще и ровнее. Так свершилось второе признание: «Я принимаю тепло твоего тела и доверяю ему стать моей опорой и защитой»…

Страницы переворачивались одна за другой. Ливия давно убрала книгу, погасила свою лампу и легла спать, а я все сидела на кровати, не в силах оторвать взгляд от строк. Чем дальше я читала, тем быстрее таяло первое очарование и крепло неприятное, пока еще смутное чувство узнавания.

…Нуигини полагал, что завершить начатое может лишь слияние плоти, поэтому окружал деву пугающей заботой. К ее ногам ложились сокровища, которых прежде не касался солнечный свет: золотые самородки, черный жемчуг подземных вод, кристаллы с заключенным внутри огнем и металлические нити, мягкие, как шелк и не знавшие износа.

Дева лишь смеялась над этой варварской роскошью, не зная, куда девать сокровища темного мира. Но за смехом, в глубине души, уже зрело неизбежное понимание: дева любила своего монстра. Любила его тяжелые шаги, жгучий взгляд и ярость, с которой он оберегал ее покой.

В одну из ночей его объятия стали крепче, а взгляд – тяжелее прежнего. Он коснулся ее лица, провел пальцами по шее и склонился к губам. Дева обвила руками его шею, и сдерживаемое месяцами желание вспыхнуло между ними жарче подземного огня.

Когда все стихло, дева уснула у него на груди. Нуигини лежал неподвижно, слушал ее дыхание и ждал. Он ждал, что дымка изменится, связь проникнет глубже, откроется третье признание и древний зов в его крови наконец утихнет.

Но ничего не произошло.

Нуигини долго всматривался в лицо спящей возлюбленной, не понимая, почему слияние тел не приблизило его к завершению ритуала ни на шаг.

Век смертного короток. Нуигини знал это и потому остался с ней, не желая терять ни одной из отпущенных ей ночей. Он поселился среди людей и все глубже входил в их простую жизнь – в размеренный труд, тихие вечера у очага и заботы, которые прежде показались бы ему ничтожными.

Все изменила случайность. Это был обычный весенний день. Дева стояла у стола возле очага и замешивала тесто для вечернего хлеба. Ее руки по локоть покрывала белая мука, а лицо раскраснелось от жара очага. Нуигини стоял рядом и нарезал мясо дичи, поджаренное на углях и приправленное терпкими травами. Пряный запах заставил девушку отвлечься от теста. Нуигини усмехнулся, отрезал тонкий кусочек мяса и поднес к ее губам, даже не подозревая, к чему это приведет.

Дева приняла пищу прямо из его пальцев. В то же мгновение магия, дремавшая на ее коже, пробудилась. Она по-прежнему окутывала тело снаружи, но теперь часть ее проникла под кожу и укоренилась в самой плоти, закрепляясь в ней силой третьего признания: «Я принимаю пищу из твоих рук и вверяю тебе сохранность своей жизни»…

Я задержала пальцы на краю страницы. Перед глазами на мгновение вспыхнул костер и кусок мяса, который Мархус поднес к моим губам. Я прогнала воспоминание и заставила себя читать дальше.

…После третьего признания Нуигини вновь остался наедине с мучившей его загадкой. Он чувствовал, что ритуал почти завершен. Оставалось последнее признание, и Нуигини почти отчаянно пытался понять, что должно его пробудить. Но даже рождение сына, в чьих жилах текла кровь Глубинного, не приблизило его к цели.

Шли годы. Нуигини видел, как взрослеет его сын, и с каждым днем все сильнее ощущал глухую тревогу. Мальчику была нужна Бездна. Здесь, под беспощадным солнцем, он рос слабым и уязвимым. Он оставался слеп к миру, которому принадлежал по крови: не чувствовал дрожи пространства, скрытых запахов и зова Глубин. Вдали от Бездны его демоническая природа угасала.

Но прежде чем Нуигини решился увести семью во тьму, пришла беда. Слухи о несметных богатствах, которыми свирепый воитель годами осыпал возлюбленную, разнеслись далеко за пределы их дома. Жажда наживы привела в тихую деревню безжалостных врагов.

Нуигини бился до последнего – яростно, почти обезумев, заслоняя собой сына, дом и женщину, ставшую для него целым миром. Когда все они пали, он, шатаясь от потери крови, вернулся к порогу дома…

Последние строки я читала медленнее. Мне уже не хотелось знать, каким окажется четвертое признание, но взгляд все равно скользил по странице.

…Дева бросилась к осевшему на землю воину, обхватила его и принялась целовать закрытые веки и окровавленное лицо, сквозь слезы умоляя не оставлять ее одну. Кровь демона попала ей на губы, и в тот же миг Круг сомкнулся. Связь содрогнулась от силы, мгновенно лишившей девушку чувств. Из груди Нуигини вырвался крик почти звериного облегчения. След, годами окружавший ее, уплотнился и засиял, сливаясь с ней и утверждая четвертое признание: «Я впускаю тебя в свое сердце, и отныне мы делим одну жизнь на двоих».

Нуигини увел семью прочь от безжалостного солнца – глубоко под землю. И там, в самом сердце Бездны, у них родился второй сын.

Мальчика назвали Гиштар.

Сила Бездны заговорила в нем еще в раннем детстве. В отличие от старшего брата, который лишь приспособился к тьме, Гиштар подчинил себе саму плоть Бездны: камень отзывался на его волю, скрытые воды меняли путь, опасные разломы смыкались, а непригодные для жизни пещеры превращались в надежные убежища. Там, где прежде демоны лишь выживали и бесконечно сражались за каждый безопасный свод, он высекал в камне целые города. Гиштар объединил Глубинных под своей властью и стал первым правителем подземного мира.

***

«Не ради памяти о Нуигини оставляю я эти строки и не ради славы Гиштара. Их имена и без моего пера переживут нас всех. Я пишу ради тех, кто однажды увидит свое отражение в чужих глазах, но не поймет, что ему было даровано. Ради тех, кто по неведению оттолкнет свою истинную пару или попытается силой взять то, что может быть лишь принято добровольно.

Помните: лишь четыре добровольных признания замкнут Круг. Замкнувшийся Круг породит силу, которую однажды унаследует их ребенок. И тогда ни солнце, ни камень, ни людское железо не заставят его склонить голову.

Глубина не щадит слабых, но благоволит сильным».

Я закрыла книгу и уставилась в пустоту перед собой.

Вспомнила ту ночь в келье, когда чужак лег рядом. «Чтобы ты не сбежала», – так он сказал. Но я уснула рядом с ним, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности, разделяя с ним и тепло его тела, и дыхание.

Потом я вспомнила костер в лесу. Мархус накормил меня прежде, чем я вернула его в Арен. Я сама приняла пищу из его рук, даже не подозревая, что именно делаю.

Последним всплыл в памяти поцелуй в спальне Гэвина – и тот странный металлический привкус. Да, это была вынужденная плата по сделке, но Мархус не заставлял меня. Я сама приблизилась к нему. Сама поцеловала.

И если верить рукописи, Круг замкнулся – именно так, как предписывал древний ритуал. Из горла вырвался беззвучный, судорожный смех. Я зажала рот ладонью, содрогаясь всем телом, потому что на соседней койке мирно спала Ливия.

Какая же я дура. Какая невероятная дура.

Пока я считала себя расчетливой и сильной, пока упрямо торговалась за жизни пленных и выполняла условия сделок, Мархус методично, шаг за шагом, добивался моих признаний. Ловушка захлопнулась, а я даже не заметила, когда в нее вошла.

Значит, эта сила, этот закон, связывающий истинные пары, или как там его называют, заставляет меня чувствовать чужие эмоции? Его ярость, невыносимое желание и облегчение, смывающее все мысли, отзываются в моем теле так, будто принадлежат мне?

Я глубоко вдохнула, стерла со щек мокрые дорожки и попыталась успокоиться.

Ну… есть и хорошая новость. Я не сошла с ума.

Несколько секунд я просто сидела, затем натянула одеяло до подбородка и потянулась к лампе. Огонек погас, погрузив келью в густую ночную темноту.

Я опустила голову на подушку, закрыла глаза и позволила сну забрать меня.

Глава 68: Нарушенное доверие

Ночной лес дышал сыростью и давящим холодом, но настоящая стужа шла изнутри. Я смотрела на Мархуса, стоявшего в нескольких шагах от меня. Он казался неотъемлемой частью этого мрака – сильный, опасный, уверенный в собственной неуязвимости. Я всматривалась в знакомое лицо, в светлые волосы, в шрам, которого совсем недавно касалась подушечками пальцев, и не понимала, как все это до сих пор могло вызывать во мне желание. Оно жило под кожей – теплое, мучительное, ненавистное.

Я подняла руку с рукописью и спросила, глядя прямо в его неподвижные глаза:

– Я желаю тебя потому, что сама тебя выбрала, или потому, что ритуал воздействует на меня?

Голос прозвучал тихо. Почти спокойно. Только горло сдавило так, что последние слова дались с трудом.

В ночном полумраке блеснули его серебристые глаза, а на губах промелькнула едва заметная усмешка.

– Ты все-таки признаешь, что желаешь меня?

Если до этих слов я еще как-то держала себя в руках, то теперь плотину прорвало.

– Признаю?!

Крик разорвал ночную тишину. Я швырнула рукопись ему в грудь, но этого оказалось мало. До отвращения мало.

– Ты привязал меня к себе гребаной древней магией и даже не счел нужным предупредить! А потом залез под мою кожу! – я задохнулась, выплескивая ему в лицо все, что выворачивало меня изнутри. – Я чувствовала твои руки под платьем. Ты трогал мою грудь, лез между ног, доводил до судорог, хотя тебя рядом даже не было! А я думала, что окончательно свихнулась.

Я резко замолчала. Судя по выражению его лица, из всей моей яростной тирады он услышал лишь интимную исповедь о судорогах и непреодолимом влечении.

Ярость захлестнула меня с головой, выжигая остатки страха.

– Извращенный придурок, ты лишил меня власти над собственным телом и еще смеешь ухмыляться?

– Ты первой дернула связь, Мирена, – сказал он, и его низкий голос буквально вибрировал от сдерживаемого напряжения. – Меня так накрыло, что я готов был лед зубами грызть. Думал, сдохну на той глыбе. И только понимание, что ты не знаешь о связи и сама не осознаешь, что пробуждаешь во мне, заставило меня сдержаться. Мой ответ был куда осторожнее.

От такой наглости я на несколько секунд лишилась дара речи. Просто стояла и смотрела на него, пытаясь понять, зачем вообще сюда пришла и зачем начала этот разговор.

– Катись в Бездну, Мархус, – сказала я, призывая тени. Но в этот момент за спиной раздался резкий металлический звон.

Мы оба вздрогнули и одновременно повернули головы. Чуть поодаль, у старой ели, стоял Шед. Оказывается, все это время он безмолвно наблюдал за нами. В руках он сжимал меч. Вернее, то, что от него осталось. Демон разжал пальцы. Два куска металла с глухим стуком упали в сырой мох.

Шед посмотрел на обломки, затем перевел взгляд на Мархуса.

– А кузнец клялся, что выдержит еще сотню лет.

На секунду в лесу воцарилась такая звенящая тишина, что стало слышно, как ветер шевелит папоротник. Пока я смотрела на Шеда, Мархус бесшумно шагнул вперед. Он остановился так близко, что его обжигающее тепло мгновенно вытеснило лесной холод.

– Мирена, круг невозможно замкнуть без добровольного выбора, – произнес он непривычно тихо.

Но договорить я ему не дала. Из груди вырвался короткий смешок, больше похожий на сорвавшийся вдох.

– Конечно, ты меня не заставлял. Ты поступил хуже: добился моего согласия, не сказав, на что именно я соглашаюсь.

Мархус не отвел взгляда.

– Если бы я сказал тебе правду, ты бы не согласилась.

– Вот именно! – бросила я, чувствуя, как меня захлестывает бессилие.

– Поэтому и не сказал.

Я смотрела на него, не веря, что он произнес это так просто. Без сожаления. Без попытки оправдаться. Едва отступившая злость вернулась с такой силой, что меня затошнило. Во рту появился кислый привкус. Я вдруг слишком ясно представила его горло под своими ладонями. Пальцы сами сжались, будто уже сомкнулись на горячей коже. И проклятая связь послушно превратила это желание в настоящее прикосновение.

Мархус резко втянул воздух. Рука дернулась к шее, но в самый последний момент замерла. Он силой заставил себя опустить ладонь.

В его глазах не было ни гнева, ни попытки защититься. Только пугающая готовность принять то, что я на него обрушу. Любую боль. Любую вспышку ненависти.

До этой секунды я еще цеплялась за остатки прежней жизни и отчаянно отказывалась верить в эту проклятую связь. Но она раз за разом доказывала свое присутствие. Теперь же, осознав ее истинную силу, я испугалась по-настоящему. Пальцы медленно разжались. Невидимая хватка на его шее растаяла, позволяя ему снова дышать. Я отступила на шаг и призвала тени. Мархус не шевельнулся, пока они не сомкнулись вокруг меня и не погрузили в кромешную темноту.

И тогда я закричала.

Крик вырвался сам – дикий, надсадный, срывающий голос. Я кричала в пустоту этого кошмара, пока в легких не закончился воздух. Пока голос не сломался, а крик не превратился в сухой болезненный хрип. Но даже тогда я не смогла остановиться. Снова набрала воздух и закричала еще сильнее, выплескивая все, что не сумела бросить Мархусу в лицо.

Ноги подогнулись. Я упала на колени и согнулась почти пополам, опустив голову, будто сил держаться прямо больше не осталось. Слезы холодили кожу. Горло саднило после крика, дыхание срывалось.

Я могла просидеть здесь хоть вечность. Могла кричать и проклинать Мархуса до потери голоса. Связь от этого никуда не исчезнет.

Мысль пришла резко и отрезвила лучше ледяной воды.

Раз заколдовал, значит, можно и расколдовать.

Я вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони и подняла голову. Кажется, я даже знала, где искать ответ. «Истоки Гиштара» были взяты из его дома. Значит, там могли храниться и другие книги о старой магии. Возможно, среди них найдется та, где сказано не только о том, как замкнуть Круг, но и о том, как его разорвать.

Эта мысль заставила меня собраться. Я представила его дом и осторожно раздвинула темноту. Она послушно разошлась, открывая узкую щель. Сквозь нее в пространство сна проникла тонкая полоса золотистого света.

Я замерла и прислушалась. Из пещеры не доносилось ни голосов, ни шагов. Только едва слышно плескалась черная вода. Я расширила проход. За ним показались глубокие ниши, вырезанные прямо в скале и плотно заставленные книгами. Выходить в Бездну я не рискнула. Подтянула проход вплотную к книжным нишам и, оставаясь в темноте сна, вытащила ближайший том.

Страницы покрывали острые, похожие на царапины знаки. Я перелистнула несколько листов, ничего не поняла и вернула книгу на место. Вторая оказалась написана на том же языке. Третья – тоже.

Я перебирала книги все быстрее и все сильнее раздражалась. Большая часть книг оказалась бесполезной: незнакомые письмена, странные схемы, изображения существ, созданных природой явно в дурном настроении. Немногие морвенские тексты больше напоминали анатомию насилия и власти и тоже отправлялись обратно.

– Если скажешь, что именно ищешь, я, возможно, смогу помочь.

Знакомый голос заставил меня вздрогнуть. От неожиданности я едва не захлопнула портал, резко потянув на себя тени. Проход сузился до тонкой щели, золотистый свет почти исчез. Но уже в следующую секунду здравый смысл взял верх над страхом.

Мезира не должна была причинить мне вред. Я была связана с ее сыном. Все, что случится со мной, могло отозваться и в нем.

Я осторожно раздвинула тени. Щель стала шире, снова открывая книжные ниши и неподвижную фигуру Мезиры. Она стояла в нескольких шагах и спокойно ждала, не пытаясь приблизиться. Я расширила портал настолько, чтобы пройти, и шагнула в пещеру.

Глава 69: Рожденный предательством монстр

Едва тени за спиной растаяли, меня наотмашь ударило чужой яростью.

Она хлынула через узы так резко, что внутри мгновенно вспыхнуло желание крушить все вокруг. Сорвать книги с полок, швырнуть их в стены, закричать – лишь бы выплеснуть хоть немного этого бешенства. Дыхание перехватило, и я уперлась ладонями в колени, пытаясь удержаться на ногах.

От необдуманного поступка меня остановило только присутствие Мезиры. Окажись я в пещере одна, наверняка что-нибудь разнесла бы.

– Почему ты не закрываешься от него? – спросила она.

Я медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, выпрямилась. Все мое внимание теперь было сосредоточено только на ней.

Она подошла ближе и остановилась почти вплотную, заставив меня инстинктивно напрячься. Ее взгляд прошелся по моему лицу, задержался на шее, груди, руках, словно она видела не меня, а нечто совсем иное. На мгновение в ее глазах даже промелькнуло восхищение.

– Не ожидала, что мой сын способен создать нечто настолько прекрасное, – произнесла она наконец.

Она подняла руку, но не коснулась меня. Пальцы остановились в нескольких сантиметрах от моего плеча.

Мезира заглянула мне прямо в глаза. Несколько секунд она молча изучала мое лицо, словно читала по нему хронику чужой глупости, а затем покачала головой.

– Ничему мои ошибки его не учат.

Она опустила руку и отступила на полшага, но взгляд по-прежнему оставался прикован ко мне.

– Делить эмоции – одна из сторон связи, – ровно заговорила она. – Однако эмоциональная сила Мархуса значительно превосходит твою. Он веками привык проживать ярость, голод, желание и боль, ничем их не сдерживая. Поэтому формально вы делите эмоции, но на деле ты оказываешься затоплена им.

Я усмехнулась – добавить было нечего.

– Чтобы он не разрушал тебя изнутри, представь, что узы – это сквозной коридор, – продолжила она. – Если ты держишь его открытым, он будет входить без спроса и сливать в тебя все, что горит в его собственной голове. Тебе нужно запереть дверь со своей стороны. Представь комнату. Любое замкнутое пространство, в котором ты чувствуешь себя защищенной. Но есть два условия: оно должно надежно закрываться, и Мархус не должен знать этого места.

Первым делом я вспомнила нашу келью в Обители, но тут же отбросила эту мысль. Мархус там был, а дверь никогда не запиралась.

– Это важно, Мирена, – продолжила она. – Если он знает это место, то сумеет его вскрыть. А после этого закрыться от него снова будет гораздо сложнее.

Я задумалась. Ответ пришел сам: узкая круглая башня, примыкавшая к самому краю Крыла Сновидцев. Попасть туда можно было только через люк в полу, который закрывался на тяжелый засов. В башне ничего не хранили, и почти никто туда не поднимался. Мне нравилось сидеть на холодном каменном полу, прислонившись к стене, и слушать, как далеко внизу волны разбиваются о скалы.

– Представь, что стоишь там. И обязательно одна.

Мне даже не пришлось прилагать усилий. Я просто воскресила в памяти это место: запах сырого камня, серый свет из узкого окна и гул бушующего внизу моря. Стены башни мысленно сомкнулись вокруг меня, отсекая чужую пещеру.

– А теперь закрой дверь. На замок.

Я сделала все, как она сказала. Опустилась к деревянному люку в полу и задвинула тяжелый железный засов. Возможно, это прозвучит глупо, но в голове даже раздался тихий лязг металла.

Эффект наступил почти сразу. Давление в груди ослабло, оставив после себя только слабость. Желание крушить и убивать медленно растворилось, и я наконец смогла сделать глубокий, свободный вдох.

– Получилось, – прошептала я.

Я открыла глаза и уставилась на Мезиру. Удивление смешивалось с настороженностью.

Мезира лишь слегка склонила голову, будто и не сомневалась в результате.

– Я хочу разорвать эту связь, – сказала я прямо. – И мне нужна ваша помощь.

– Связь можно разорвать, Мирена, – тихо, с глубокой грустью произнесла она. – Но только до тех пор, пока Круг не замкнут.

Внутри все похолодело. Мезира повернулась и жестом пригласила меня к тяжелому каменному столу.

– Идем. Я хочу рассказать тебе то, о чем Мархус никогда не расскажет сам.

Я согласилась. После всего, что Мархус уже скрыл от меня, я до боли хотела наконец узнать все.

Мезира повернулась к открытой арке и негромко приказала в пустоту темного коридора:

– Принеси еды.

Я инстинктивно напряглась. Память тут же подкинула строки из рукописи Нуигини о третьем признании – о пище, которая впускает чужую силу внутрь тела. Повторять эту ошибку в доме Мархуса я не собиралась.

– Не нужно, – сразу отказалась я. – Я пришла не за этим.

– У тебя дрожат руки, и ты едва держишься на ногах. Твоему телу нужны силы. Пища, которую я предлагаю, ни на что не повлияет и ничем для тебя не обернется. Это обычная еда, которую приготовят и принесут слуги.

Мы прошли по каменному мостику к столу, и я села напротив нее.

Через несколько минут из темного прохода появился слуга. Он бесшумно поставил передо мной каменную пластину с глубокой чашей с горячим бульоном и пиалой с темной крупой.

Мезира дождалась, пока он уйдет.

– Ешь.

Я посмотрела на нее, ожидая, что теперь она начнет говорить, но Мезира молчала. Лишь сидела напротив, сложив руки на столе, и спокойно ждала. Я взяла пиалу с крупой скорее для того, чтобы прекратить это молчаливое давление. Добавила несколько ложек в бульон, перемешала и осторожно попробовала. Тепло медленно прошло по горлу и разлилось в пустом желудке.

Когда пиала опустела наполовину, я положила ложку и посмотрела на Мезиру.

– Прежде всего ты должна понять: Связь не щадит никого, – начала она. – Это не романтическая привязанность, а древний механизм сохранения рода. Она создает нерушимый союз, от которого рождаются дети, несущие в себе силу Бездны.

На слове «дети» дыхание оборвалось, а в ушах зашумело. Мысль о том, что эта магия уже отвела мне роль матери демонического потомства, заставила меня похолодеть.

– Поэтому узы передают даже малейшие эротические эмоции и телесные импульсы, – продолжила Мезира, спокойно игнорируя мою бледность. – Они могут тебя пугать, но если твое тело на них отвечает, Мархус будет искренне считать происходящее взаимной игрой. Демоны прямолинейны: мы переводим импульс в действие. Поэтому, если не собираешься доводить эту игру до конца, не принимай ее с самого начала.

Мезира закрыла глаза, словно собираясь с силами, а затем снова посмотрела на меня.

– Наш мир устроен просто, Мирена: власть принадлежит тем, в ком сильнее дыхание Бездны, – сказала она. – И любой, чья сила превосходит силу правителя, может однажды занять его место.

Она осеклась, заметив выражение моего лица. В серых глазах мелькнуло понимание, а следом – тень усталой насмешки.

– Неужели он не объяснил тебе даже этого?

Я покачала головой.

– Мархус вообще ничего мне не объяснял.

Уголок ее рта дрогнул.

– Да. Это на него похоже. Тогда слушай. Возводить из скал города, подчинять саму тьму, управлять течением подземных рек – все это лишь малая часть того, на что способны демоны, отмеченные благословением Бездны. Созидание или разрушение – неважно. Принцип всегда один: сила направлена наружу. Рождение Мархуса нарушило этот закон. Его сила извращена в самой своей основе: она ничего не отдает миру, только забирает. Под его волей металл ржавеет и рассыпается, дерево обращается в труху, земля становится мертвой, а живая плоть за несколько мгновений проходит путь, на который ей были отведены десятилетия.

Я слушала ее, затаив дыхание.

– Владыка Иркалла сразу увидел в мальчике угрозу. К Мархусу приставили лучшего воина Глубинных. Тот обучал его всему, и Мархус верил ему как отцу. Но наставник лишь изучал особенности его силы, выискивал пределы и запоминал каждую уязвимость. А когда решил, что знает достаточно, ударил в спину.

Мои пальцы сами собой сжались на краю стола.

– Наставник прекрасно понимал: Мархус, несмотря на всю свою сокрушительную мощь, не способен уничтожить то, чего не видит, – продолжила Мезира. – В последний миг Мархус успел увернуться. Лезвие ушло в сторону и глубоко распороло бок, но этого мгновения хватило, чтобы он высушил наставника. Владыка пришел в ярость и приказал вырезать всю его семью. Объявил это наказанием за покушение на своего слугу, и Мархус поверил, что правитель его защищает.

Мезира сделала паузу. Ее взгляд стал жестким.

– Следующий шрам – тот, что у щеки, – оставил ему уже сам правитель. Он дождался, когда Мархус вернется после тяжелого боя, и ударил в лицо, целясь в глаза. Мархус не только выжил, но и уничтожил владыку Иркалла.

Я опустила взгляд, не желая, чтобы она увидела, насколько сильно меня задели ее слова. Грудь неприятно сдавило. Я все еще злилась на Мархуса, но теперь эта злость сталкивалась с болью, которую я не хотела чувствовать.

– У него есть еще один шрам. Возле сердца, – напомнила я, чувствуя, как внутри все цепенеет.