Текст книги "Чужак и не его Сновидица (СИ)"

Автор книги: Рина Белая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 35 страниц)

И тут же исчезла. Во мне вряд ли нашлось бы хотя бы одно слово, способное удержать человека на краю.

Я отвернулась раньше, чем они разомкнули руки.

Мысли вернулись к привычному. К наблюдателям. Им доставалось не меньше: хоть они и присутствуют во сне как бесплотные духи, которых нельзя увидеть или ранить, от ощущений их никто не избавляет. Они чувствуют холод воды и оковы страха так же остро, как и сам спящий.

Я почти с благодарностью подумала о своей бессоннице, тщательно вымыла руки в тазу и вышла.

Из Крыла Сновидцев я направилась в основной корпус. Аудитория, где читали историю политических учений, была моим любимым местом в Ильваре, несмотря на то что ее строгие каменные своды всегда дышали холодом. Высокие стрельчатые окна выходили во внутренний двор, а потемневшие от влаги статуи святых покровителей Морвена укоризненно смотрели на студентов.

Но у кафедры царила совсем другая атмосфера.

Потому что там стоял профессор Гэвин Уолл.

Ему было около тридцати пяти. Он происходил из Уоллов – древнего графского дома Юга, разбогатевшего на открытиях и старых договорах, заключенных еще во времена строительства Световой сети. Когда-то Уоллы участвовали в возведении первых башен, закрепили за собой важные права и за три столетия стали одним из самых влиятельных домов при короне.

Глядя на него, было легко представить его в тронном зале или за столом переговоров, но он выбрал историю. И в его исполнении она не была пыльной наукой, а игрой капиталов, амбиций и предательств, в которой он разбирался с пугающей легкостью.

Откинув назад прядь темных волос, он улыбнулся краем губ. В этой улыбке было столько светского обаяния и холодного ума, что мое сердце привычно пропустило удар.

Политика меня, если честно, не слишком волновала. Нас с детства учили, что Морвен надежно защищен. Световые башни работали без перебоев. Король Луан Второй по-прежнему сидел на троне в столице. Его окружал Совет, в который входили сильнейшие хранители и прорицатели – все до одного выходцы из Дома Семи Обетов. Они видели угрозы еще до того, как те обретали форму, и устраняли их одним росчерком пера. Поэтому политика казалась мне чем-то далеким и уже решенным. Но когда о ней говорил Гэвин Уолл, даже чужие ошибки начинали звучать как тайные признания.

– Итак, господа, – он обвел аудиторию внимательным взглядом, – если вы полагаете, что историю Морвена вершили только короли, адмиралы и герои с памятников, вы ошибаетесь.

Он остановился у огромной карты на стене и кончиком длинной указки коснулся зазубренного берега.

– Возьмем, к примеру, Осаду Трех Мысов. В учебниках она воспета как великое самопожертвование. Но давайте посмотрим правде в глаза. Сорок девять лет назад корабли кочевников подошли к мысу Крейг-Мор. Наши адмиралы были настолько уверены в неприступности скал, что оставили восточный проход практически без присмотра.

Он слегка повернул указку.

– И что же? Враг не стал штурмовать укрепления. Они дождались Черного отлива – редкого явления, когда вода отступает и обнажает донные рифы. Кочевники просто перешли залив пешком, по колено в воде, ведя коней под уздцы, и вырезали гарнизон тылового поста, пока тот мирно спал.

– Но Морвен ведь победил, профессор, – раздалось с третьего ряда. Кажется, это был один из старших учеников. – Осада Трех Мысов считается нашей победой.

– Да, – быстро подхватила отличница, сидевшая рядом со мной. – Мы победили, потому что вовремя подожгли собственные склады с провизией и лишили врага ресурсов. Это была отчаянная, но необходимая мера.

Несколько человек согласно кивнули.

Гэвин Уолл посмотрел на нее и улыбнулся так, словно она повторила именно то, что от нее ожидали.

– Прекрасно, – мягко сказал он. – Вижу, официальную версию вы знаете.

В аудитории сразу стало тише.

– История – это не то, что случилось на самом деле, господа. Это то, что выжившие посчитали нужным записать. И если вы хотите понимать настоящее, ищите не героев. Ищите тех, кто допустил роковую ошибку.

Я смотрела на него, забыв дышать. Он говорил о лжи, просчетах и чужих ошибках, а я в этот момент думала только о том, что он самый честный человек в этом замке.

А потом мой взгляд, совершенно не к месту, опустился к его руке.

К безымянному пальцу.

Кольца не было.

В тридцать пять лет это казалось почти вызовом – с его именем, состоянием и положением.

В кельях учениц не утихали споры о том, кто станет той счастливицей, что войдет в дом Уоллов и однажды займет место графини рядом с ним.

Он продолжал говорить о битве, но я почти не слышала. Смотрела на его губы, на безупречный узел шейного платка, ловила каждый жест его руки.

– Ваша задача к следующей лекции, – Гэвин прошелся вдоль первого ряда, и тонкий запах сандала и дорогого табака коснулся меня, – найти в архивах описание битвы у Крейг-Мор, которое не совпадает с официальной версией.

Он едва заметно кивнул, давая понять, что занятие окончено.

Аудитория тут же наполнилась шуршанием пергамента и приглушенным гулом голосов. Девушки с первых рядов не спешили уходить: нарочито медленно собирали перья, переглядывались и время от времени бросали на профессора многозначительные взгляды.

Я же осталась на месте.

Интересно… что он искал здесь, в сыром и мрачном Ильваре? То, чего не найти на залитом солнцем юге – одаренную жену, достойную его имени?

Или все было проще. Его направила сюда корона – и он просто исполнял долг, считая это назначение… ошибкой.

– Вы не собираетесь уходить, – раздался рядом его голос.

Я вздрогнула и подняла голову.

Гэвин стоял у моего стола, опершись кончиками пальцев о край парты.

– Или у вас остались вопросы?

– Простите, я… я просто задумалась, – пролепетала я, чувствуя, как краска заливает щеки.

Он бросил короткий взгляд на сонник. Затем, не спрашивая разрешения, открыл его.

Мне следовало возмутиться. Сонник был личной вещью. Но я лишь смотрела, как его пальцы касаются моих пустых страниц и ненавидела себя за то, что не отняла тетрадь.

– Ваши коллеги обычно спешат записать увиденное, – произнес он, – а ваш сонник… пугающе пуст.

Гэвин чуть наклонил голову, и прядь волос упала ему на лоб. Он не стал ее убирать. Он ждал ответа.

Я вдруг поняла, что не могу вымолвить ни слова.

Он выпрямился, закрывая тетрадь и возвращая ее мне со словами:

– Надеюсь, ваш доклад окажется содержательнее этого сонника.

Его взгляд на мгновение задержался на моем лице. Он убрал руку от парты и отвернулся.

– Идите, – добавил он уже отстраненно. – Увидимся завтра.

Я должна была ответить ему что-то умное, зацепить, глядя прямо в глаза, а я… Я лишь кивнула, схватила сонник и почти выбежала из аудитории.

Меня тянуло свернуть в библиотеку и погрузиться в пыльные свитки, чтобы завтра поразить Гэвина Уолла своей проницательностью. Мне хотелось доказать ему – и самой себе – что я умею добираться до правды не хуже тех, кто родился под гербами.

Но пришлось напомнить себе, что моя первостепенная цель: пережить новый эксперимент магистра Дорна.

В трапезной я подошла к столу с едой, стараясь дышать ровнее. Булочки были еще горячими, с глянцевой, янтарной корочкой, присыпанной крупными кристаллами сахара и молотыми орехами. Я протянула руку, взяла одну и быстро запихнула ее в глубокий карман плаща. Затем еще одну. И еще. Ткань натягивалась, ладони обжигало жаром свежей выпечки, но я не останавливалась.

– Посмотрите на нее, – донесся шепот со стороны длинного стола, где сидели ученицы с факультета Хранителей Истины.

– Словно год не ела…

– Деревенщина.

Я замерла, сжимая в руке очередную булочку.

Глупые аристократки. Это не им предстоит неделю сидеть в ледяных кельях под неусыпным взором сестер-настоятельниц. Это не их будут доводить до предела, ожидая, что измученное сознание само покинет тело.

Я резко развернулась и пошла к выходу, стараясь не задевать столы раздувшимися карманами.

Разум подсказывал идти в комнату и спрятать добычу. Вместо этого я спустилась в архив при библиотеке.

Архив стал моим убежищем до самого рассвета. Пока за узкими окнами-бойницами бесчинствовал шторм, я сидела в кольце тусклого света, окруженная запахом вековой пыли и свежих чернил. К моменту, когда первые серые лучи коснулись корешков фолиантов, передо мной лежал результат бессонной ночи. Буквы выстроились на бумаге ровным, каллиграфическим строем, а объем найденного материала заставил бы побледнеть от зависти любого отличника с факультета Хранителей.

Наверное, мне следовало насторожиться раньше. Слишком много было слов для битвы, которая длилась всего несколько часов. Но мой разум, истощенный бессонными ночами, был нацелен лишь на одно: найти и зафиксировать.

Пока я не открыла труд Орена Вальта. Книга была тонкой, неприметной, с потрескавшимся корешком и почти стертым названием. Я прочитала первую страницу. Потом вторую. А потом посмотрела на свою безупречную стопку записей.

Через полчаса все мои записи лежали в мусорной корзине.

Я взяла новый лист, написала всего два абзаца. Закрыла чернильницу, спрятала лист в сонник и направилась в свою комнату.

Булочки, остывшие и смятые, перекочевали в ящик прикроватной тумбы – жалкий запас на случай, если Дорн неожиданно нагрянет. Затем я стянула сапоги и плащ и, прямо в темно-синем форменном платье, рухнула на кровать.

Сон накрыл меня мгновенно.

Глава 4: Когда он назвал мое имя

Казалось, не прошло и пары минут, как колокол на Северной башне пробил семь утра. Звук был тяжелым, медным, он прошивал стены насквозь.

Я заставила себя разлепить глаза, села за стол и пододвинула к себе сонник.

В Крыле Сновидцев такие тетради были у каждого, но их содержимое зависело от дара, которым обладал ученик. У наблюдателей страницы пестрели образами чужих снов и видений. У трактователей книги пухли от логических схем, цитат и попыток уложить чужой бред в стройную систему.

Мой сонник был другим. На обложке стояло клеймо – «Проводник».

Звучало почти возвышенно. Если не знать, что только у проводников рядом с пометкой «риск» значилось: «крайне высокий риск телесного повреждения». Предсказатели могли похвастаться разве что высоким риском психологической травмы. У остальных такой графы не было вовсе.

Я открыла чистую страницу. Гладкая, цвета топленого молока бумага ждала записей, но кончик пера замер в воздухе.

Снова ничего. Только пустота, звон в ушах и ни единого образа. Мое проклятие словно издевалось над магистром: пока другие сновидцы тонули в чужих жизнях, я не видела даже смутной тени. Но сдавать Дорну чистую тетрадь означало напрашиваться на наказание.

Я прижала перо к бумаге и вывела:

«8 октября. За окном беснуется шторм. Ветер с такой силой швыряет водяную взвесь в стекло, что оно жалобно дребезжит. Море внизу превратилось в сплошное белесое месиво, где клочья пены смешались с низкими тучами».

Я закрыла сонник, достала из массивного шкафа свежее платье и направилась в купальню.

Вода взбодрила и помогла пережить первую лекцию. На второй я начала терять отдельные слова. На третьей поймала себя на том, что уже минуту смотрю в одну точку между плечами впереди сидящего Хранителя и пытаюсь вспомнить, что это за предмет.

На истории мой доклад лег на кафедру последним.

Один-единственный лист.

На фоне чужих аккуратных стопок, перевязанных тесемками, он выглядел почти неприлично.

Гэвин опустил взгляд на лист.

– Признаться, я ожидал от вас большего рвения.

Я почувствовала, как пальцы леденеют, а спина становится неестественно прямой. У распахнутых дверей кто-то негромко хмыкнул.

В другой день я бы промолчала. Позволила бы ему решить, что перед ним очередная сновидица с пустым сонником и жалкой попыткой отделаться парой строк. Но я не спала всю ночь не для того, чтобы снова стать пустым местом.

– Сначала у меня было двадцать семь страниц выписок из «Поздних хроник» и показаний гарнизона. Я изучила даже песни о Трех Мысах. К рассвету осталось это.

Его бровь едва заметно дрогнула.

– Два абзаца?

– Два абзаца, профессор, в которых я не оставила камня на камне от официальной версии битвы у Крейг-Мор, – ответила я, глядя ему чуть ниже глаз, на безупречный узел шейного платка.

Прижав к груди сонник, я почувствовала, как под пальцами гнется край обложки.

– На складах хранилось масло для световых башен и стеклянные сферы, а не провизия, как утверждают официальные хроники. Поджог был не просто «лишением врага ресурсов». Это была огненная стена. Сто тридцать девять человек сами вскрыли бочки, разлили масло по восточному берегу и подожгли его. Но даже после этого они не отступили. Они остались у огня. Поддерживали пламя и удерживали врага на рифах до тех пор, пока не вернулся прилив.

Гэвин не перебил, и я закончила свою мысль.

– Битву выиграли не великие воины и не стратеги, а сто тридцать девять простых работяг, у которых хватило решимости сгореть за Морвен. Но у Морвена не хватило сил признать, кто именно его спас.

Тишина, повисшая между нами, затянулась. Я заставила себя поднять взгляд.

Его глаза были темными и спокойными, но что-то в них изменилось. Исчезла мягкая снисходительность, с которой преподаватели обычно смотрят на уставших сновидцев. Теперь он смотрел так, будто давно хотел услышать нечто подобное, но не ожидал услышать это от меня.

– Избыток деталей часто служит лишь ширмой для сокрытия сути, – сказал он, медленно кивая.

Затем он опустил взгляд на кафедру, аккуратно снял мой лист с общей стопки и положил отдельно, ближе к себе. Кажется, он хотел что-то сказать, но в этот момент пол под ногами странно качнулся.

Я моргнула. Свет из высоких окон расплылся мутным пятном. В ушах зазвенело.

– Мирена?

Его голос донесся до меня словно из-под воды.

От этого у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любой похвалы.

Он знает мое имя.

Пол окончательно ушел из-под ног. Я почувствовала, что падаю, но удара о холодные плиты не последовало. Вместо камня меня встретили его руки.

Одна ладонь жестко перехватила меня за талию, вторая – под лопатки, не давая голове откинуться назад. Это было странное, почти пугающее ощущение. Его дыхание оставалось ровным, почти спокойным, но сердце под моей щекой билось быстрее, чем следовало.

Мир дернулся. Гэвин подхватил меня выше, отрывая от пола.

Кафедра, высокие окна – все смазалось в серую полосу. Потом был коридор. Холодный воздух. Быстрые шаги. Я слышала его дыхание у самого уха, чувствовала тонкий запах сандала и дорогого табака, окутывающий меня, и непривычную уверенность его рук, от которой мне вдруг стало одновременно страшно и спокойно.

– Потерпи немного, – негромко сказал он. – Крыло Лекарей уже близко.

Терпеть?

Да я была готова терять сознание каждое утро. Лишь бы снова оказаться в этих руках. Это была моя последняя ясная мысль.

А потом все исчезло.

***

Я очнулась от запаха полыни – сухого и горького. Он всегда держался на рукавах магистра Дорна.

Магистр сидел у моей постели, сложив руки на набалдашнике трости. На стенах тускло горели лампы, отбрасывала на его лицо неровный, больничный свет, от которого морщины у глаз и тени под ними казались глубже.

Я осторожно приподнялась на локтях и отодвинулась к стене. Взгляд скользнул к окну, за которым сгущались сумерки, затем – к накидке, небрежно брошенной на спинку кресла, на котором сидел магистр. Первая связная мысль оказалась до боли нелепой: надо было оставить пару булочек в карманах, а не выкладывать все в ящик.

– Пришла в себя, – сказал магистр. – Ты напугала нас, Мира.

– Сколько я проспала?

– Почти весь день.

Он подался вперед, вглядываясь в мое лицо так, словно пытался отыскать на коже следы чужой пыли.

– После обморока что-нибудь было? Образ, звук, чужие стены?

– Нет, – с трудом выдавила я. – Только темнота.

Дорн тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла. Напряжение в его плечах чуть ослабло, но тревога из взгляда не ушла.

– Мира, Мира, Мира… – тихо произнес он. – Что же мне с тобой делать?

– А что говорит лекарь? – осторожно спросила я.

Дорн посмотрел на меня поверх очков. В этом взгляде было слишком много усталого понимания.

– Лекарь говорит, что тебе нужен покой. Горячая еда. И сон…

– Может, стоит так и сделать? – тихо спросила я, глядя на свои бледные руки.

Он долго молчал. Его взгляд ушел к окну, за которым сад медленно тонул в сумерках. В стекле отражалось неподвижное лицо магистра, и на мгновение мне показалось, что он видит не мокрые ветви и серое небо, а нечто совсем иное.

– Ты говоришь так, будто я твой враг, Мира.

– Нет, магистр. Просто иногда мне кажется, что мой дефектный дар для вас важнее моей жизни.

Эти слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Дорн не рассердился. Он лишь снял очки, протер стекла краем платка и снова надел. От этого простого движения он вдруг показался не строгим наставником, а очень уставшим человеком, который слишком долго искал ответ и уже начал отчаиваться.

– Возможно, – сказал он, – я заслужил, чтобы ты так думала.

Я подняла глаза.

Он выпрямился, опираясь на трость.

Дорн постоял минуту, глядя на меня, словно хотел добавить что-то еще, но в итоге только махнул рукой и вышел. Я осталась лежать в полумраке, слушая, как дождь барабанит по стеклу. Внутри было пусто и тихо.

Вскоре принесли поднос: густой мясной бульон, кусок серого хлеба, масло, сыр и кружку с укрепляющим настоем.

Я ела медленно, не доверяя ослабевшим рукам. Густой бульон обжигал горло, возвращая телу забытое ощущение тяжести и тепла. Серый хлеб с маслом казался вкуснее любого десерта. Я допила горьковатый настой и, взяв с подноса сыр, откинулась на подушки.

Делать было нечего, и я принялась разглядывать знакомые стены, который за девять лет успела выучить до последней трещины.

Крыло Лекарей занимало одну из самых старых галерей замка. Высокие каменные своды уходили вверх так высоко, что ребра арок терялись в густом полумраке. Узкие стрельчатые окна сейчас были затянуты серой пеленой дождя, за ними угадывались лишь размытые силуэты деревьев в саду. Моя койка была одной из многих, расставленных вдоль стены. Простые деревянные кровати отделялись друг от друга тяжелыми занавесями из грубой ткани. Рядом с каждой кроватью стоял низкий столик – на моем теснились пузатый глиняный кувшин с водой, пустой стакан и несколько пузырьков с микстурой. У противоположной стены темнели шкафы, заставленные банками, склянками и пучками сухих трав.

И тут мой взгляд замер.

– Профессор? – выдохнула я.

Его фигура, четко очерченная светом из коридора, застыла в дверном проеме. Темные волосы растрепались от сырого ветра, тяжелый дорожный плащ блестел от капель дождя. В руках он держал мой сонник, бережно укрыв его от дождя полой плаща.

Профессор Уолл сделал шаг внутрь и коротко кивнул дежурной сестре у дальнего стола. Та ответила таким же сдержанным поклоном и вернулась к журналу.

Я же не нашла ничего лучше, чем быстро запихнуть остатки сыра в рот. И замерла, боясь даже пошевелиться.

Гэвин остановился в паре шагов от моей кровати. В полумраке его глаза казались почти черными. Он скользнул взглядом по пустому подносу, затем – по моему лицу, задержался на лихорадочно блестящих глазах.

– Вижу, аппетит к вам вернулся, Мирена, – сказал он.

Я промолчала.

– Вы обронили свой сонник в моей аудитории, – продолжил он ровным тоном, в котором не было ни тени неловкости. – Я собирался передать его сестрам, но счел правильным вернуть вам книгу лично.

Он подошел ближе – так близко, что я видела капли на воротнике его плаща – и протянул мне тетрадь.

Мои пальцы лишь сильнее сжали край одеяла.

Заметив это, он положил сонник на край постели и сам опустился в кресло рядом.

– Как вы себя чувствуете, Мирена? Лекари уверяют, что это был всего лишь упадок сил.

Я снова не ответила. Кусочек сыра во рту казался огромным и совершенно несъедобным. Любая попытка заговорить грозила превратиться в позор, поэтому я лишь сжала губы и уставилась на свои руки.

Гэвин перевел взгляд на окно, где дождь рисовал на стекле косые линии, затем снова посмотрел на меня. В его осанке появилось что-то новое – едва уловимая мягкость, непривычная для преподавателя.

– Примите мои извинения за резкость в аудитории, – сказал он. – Я видел ваше состояние утром и все же начал с упрека.

Он замолчал, ожидая ответа.

Секунды тянулись, наполняя верхнюю лечебню гулкой тишиной. Его взгляд скользнул к моему виску, задержался на плотно сжатых губах.

– Вы молчите, – произнес он тише.

Я опустила голову еще ниже, отчаянно пытаясь не подавиться этим несчастным куском сыра.

Он еще мгновение смотрел на меня, затем поднялся. Подошел к двери, положил руку на темное дерево – и остановился.

– Отдыхайте, Мирена, – сказал он и вышел. Через секунду в галерее снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя.

Я наконец заставила себя начать жевать. Сыр казался безвкусным, как кусок воска. С трудом проглотив его, я откинулась на подушки и закрыла лицо руками.

Какая нелепость.

Девять лет в Ильваре меня учили светскому этикету: держать осанку, правильно входить в зал и вести беседу. Я знала, как поблагодарить за то, что он не стал передавать сонник в чужие руки и как ответить на извинения аристократа, чтобы подчеркнуть свою воспитанность. И вот лучший шанс доказать Гэвину Уоллу, что за происхождением из трущоб скрывается достойная ученица, был бездарно упущен.

И все из-за куска сыра.

Глава 5: Достаточный стимул

Два дня в верхней лечебне прошли почти неприлично спокойно. Я спала урывками, ела все, что приносили сестры, и пила горькие укрепляющие настои. Возвращаться к занятиям я не спешила, хотя прекрасно понимала: за каждую пропущенную лекцию потом придется расплачиваться долгими вечерами в библиотеке. Но раз уж лекарь велел отдыхать, спорить с ним казалось верхом неблагодарности. Поэтому я лежала под грубым шерстяным одеялом и смотрела в потолок, рисовала узоры на стекле, изучала надписи на склянках и иногда открывала книгу – ровно настолько, чтобы тут же закрыть ее и снова притвориться больной чуть убедительнее.

Когда меня наконец выписали, Ильвар встретил меня уже другим. Смех, который обычно эхом разносился под высокими сводами, стих. Ученики больше не бегали. Они ходили с опущенными головами и разговаривали вполголоса.

У досок объявлений в главном холле всегда было многолюдно. Но теперь там не обсуждали экзамены и списки на практику. Сгрудившись плотным кольцом, студенты вглядывались в свежие листы со списками заблокированных трактов, захваченных городов и световых башен, чьи огни погасли.

В трапезной южане – обычно самые шумные за столами – теперь сидели бледные, застыв над нетронутыми тарелками.

Из-за открытых дверей Зала Семи Огней доносился тихий, прерывистый плач.

Никто не произносил это слово вслух на лекциях, но оно уже пропитало стены замка. Война. Она была в дрожащих руках студентов, в том, как профессора теперь смотрели на южан. На этом фоне мой недавний позор с куском сыра казался чем-то из прошлой, бесконечно далекой жизни – той, где самой большой проблемой была неловкость перед профессором.

После трапезной я направилась в Крыло Сновидцев, но на лестнице заметила магистра Дорна в сопровождении леди Октавии – нашей преподавательницы эстетики – и резко свернула в сторону. Меньше всего мне хотелось попадаться Дорну на глаза, а тем более напоминать о себе.

Я шла почти не разбирая дороги, пока не оказалась в тупиковом переходе, ведущем к дубовым дверям ректората.

– Это безумие, господин ректор. Моя семья в трех милях от границы, а вы говорите мне о «программе обучения»?

Голос Гэвина Уолла был едва узнаваем. В нем больше не осталось той бархатной, ленивой уверенности. Теперь он звучал резко, надтреснуто.

Я замерла, прижавшись к холодной нише за статуей покровителя. Дверь кабинета была приоткрыта – видимо, ее не закрыли в спешке.

– Присаживайтесь, профессор, – голос ректора звучал пугающе спокойно. – Вы же читали сводки. Долина Арен пала за одну ночь. Подходы к ней заблокированы.

– Там мои родители! – Гэвин почти выкрикнул это.

– А здесь у вас ученики, профессор Уолл.

В следующий миг я услышала глухой удар по столу.

– У отца старая рана, он не может сам передвигаться. Я должен быть там. Я должен им помочь.

– Без приказа Совета вы за ворота не сделаете ни шагу, – ректор повысил голос. – Вы не просто преподаватель, Гэвин. Вы один из немногих, кого допустили к работе с одаренными. Это делает вас фигурой государственной важности.

– Или пленником? – в голосе Гэвина прозвучала горькая усмешка.

– Мы все здесь заложники своего долга, – отрезал ректор. – Оставайтесь в Ильваре. И работайте.

Гэвин вышел в коридор.

Если бы я встретила его на улице, то не узнала бы. Безупречный узел его шейного платка съехал набок, верхняя пуговица рубашки была расстегнута. На лице проступила резкая щетина, а под глазами залегли глубокие тени, будто он не спал с тех пор, как принес меня в лечебню.

Он шел, не глядя по сторонам, и даже не заметил меня. А я стояла в нише и смотрела ему вслед.

Лекция по истории политических учений началась в полной тишине. Гэвин вошел в аудиторию последним, уже после звонка. Он даже не взглянул на нас.

– Откройте сорок вторую главу, – произнес он бесцветным голосом. – Самостоятельное изучение темы до конца занятия.

Он сел за стол и замолчал.

Студенты реагировали по-разному: кто-то послушно шуршал страницами, кто-то растерянно переглядывался. Гэвин Уолл, который, казалось, мог часами без единой записи рассказывать о хитросплетениях власти, сейчас словно отключился от реальности.

Я даже не стала открывать учебник. С моего места у стены его профиль был виден идеально.

Он сидел неподвижно, подперев голову рукой. Его взгляд был прикован к какой-то невидимой точке в углу. Казалось, он не замечал ни шепота учеников, ни тяжелых вздохов, ни того, как медленно ползла по полу полоса света из окна.

Весь этот час я не сводила с него глаз. Я видела, как опустились его плечи, как побелели костяшки пальцев, когда он непроизвольно сжал край стола. Как потом поднял руку и на мгновение закрыл глаза, плотно прижав ладонь к лицу. Длинные пальцы надавили на веки, затем медленно скользнули вниз. Кожа под его рукой натянулась, обозначив острые скулы, и в этом жесте было столько безмолвного отчаяния, что мне стало трудно дышать.

Когда снова ударил колокол, отмечая конец лекции, Гэвин даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть в пустоту, пока аудитория медленно пустела.

Я уходила последней и уже на пороге обернулась.

Он так и не пошевелился – запертый в своей тишине и в этом замке, который внезапно стал клеткой не только для одаренных, но и для него самого.

Четыре года я наблюдала за ним. Сначала с задних рядов, потом пересаживалась все ближе и ближе, пока не заняла место в первом ряду у стены, недалеко от входа. Четыре года изучала его манеры, слушала голос, вдыхала запах сандала и дорогого табака, наполнявший аудиторию с его приходом. Я привыкла к тому, что он недосягаем, безупречен и свободен.

А теперь…

Ректор был прав: Гэвин не мог уйти. Но он хотел этого. А я… я хотела вернуть его прежнего – ту легкую ухмылку, ту едва заметную надменность, которая всегда отличала аристократов от простого люда.

«Ты должна захотеть оказаться в другом месте. Нужен лишь повод», – неожиданно всплыли в памяти слова Дорна. Впервые в жизни они прозвучали не как угроза, а как инструкция.

Остаток дня я провела как в лихорадке. Бродила по переходам, натыкалась на людей, но видела только его лицо – серое, застывшее от бессилия.

Сомнения одно за другим поднимались внутри.

Кто я такая, чтобы лезть в самое пекло войны? Маленькая сновидица, которая не может даже собственный пульс удержать под контролем, когда на нее смотрит Гэвин Уолл. Что если я ошибусь? Промахнусь мимо долины Арен и окажусь не в поместье Уолл, а прямо на поле боя? Я могу просто не проснуться.

Перед глазами вспыхнула строчка из анкеты:

риск телесного повреждения – крайне высокий.

Это были не просто слова. Это была цена за каждый шаг по ту сторону реальности.

Я стояла на открытой террасе, глядя на бушующее море, и спрашивала себя: зачем? Гэвин Уолл едва знает меня. Для него я – случайный эпизод в лечебне, бледная тень, уронившая сонник.

Но каждый раз, когда я пыталась убедить себя отступить, я вспоминала его пальцы, дрожащие над бумагами. Вспоминала, как та самая аристократическая гордость слетела с него, словно тонкая маска. И я понимала: я не смогу просто сидеть на его лекциях и делать вид, что ничего не изменилось.

Наверное, это и есть любовь. Не поцелуи под омелой и не прогулки за руку по саду, о которых шепчутся девчонки. А тихое чувство, выношенное годами, которое внезапно становится тяжелым, почти невыносимым.

К вечеру я была готова рискнуть рассудком и жизнью ради того, чтобы в его глазах снова появилось хоть что-то кроме выжженной пустоты.

Я вошла в свою комнату и плотно закрыла дверь. В Ильваре уже зажгли огни, но я не стала зажигать лампу. Мне нужна была темнота. Я села на кровать, чувствуя, как бешено колотится сердце.

«Помоги ему, – приказала я себе. – Найди его дом. Найди долину Арен».

Не раздеваясь и не снимая сапог, я легла на покрывало и закрыла глаза. Пути назад не было. Только я, мой страх – и образ человека, ради которого я собиралась шагнуть в бездну.

Внутри все дрожало. Всю жизнь я бежала от сна – кусала губы, впивалась ногтями в ладони, щипала тонкую кожу на запястьях, лишь бы не провалиться. Теперь нужно было сделать наоборот.

Я заставила себя расслабиться.

Это было похоже на попытку шагнуть со скалы в надежде, что внизу окажется не камень.

– Профессор Гэвин Уолл, – прошептала я в пустоту и плотнее закрыла глаза.

Я начала воссоздавать его – человека, который нес меня на руках по коридорам замка. Вспоминала тяжесть его рук, шероховатость влажного плаща, его голос, когда он назвал меня по имени. Я вцепилась в его отчаяние, сделав его своим. Но вместо перехода пришло лишь предательское тепло внизу живота и злость на собственное тело.

Темнота за веками снова стала пустой. Она сопротивлялась. Давила на грудь, не давая вдохнуть, выталкивала обратно. Я резко открыла глаза и подскочила.

Все было неправильно.

Я начала мерить комнату шагами, сжимая виски пальцами.

Я должна была его увидеть. Должна была помочь.

Стиснув зубы до боли, я бросила взгляд на пустующую кровать соседки. На нетронутое месяцами одеяло.

Не помню, сколько стояла так. Потом сорвалась с места, схватила ее одеяло, накинула поверх своего, сбросила обувь и снова легла. Два слоя шерсти придавили меня своей тяжестью, вытесняя холод Ильвара. Тепло медленно расползалось по телу – к ногам, к животу, к плечам, которые наконец начали отпускать напряжение.