Текст книги "Невидимые знаки (ЛП)"

Автор книги: Пэппер Винтерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 35 страниц)

Черт побери.

Тяжело дыша, я отвел взгляд. Я боялся, что если буду изучать травму дальше, все станет еще хуже. Остальная часть моего тела была в порядке. Несколько ссадин на руках и туловище, полученные, без сомнения, в результате столкновения с деревьями, и кровотечение из пореза на левом бедре, который было видно сквозь порванные Гэлнсы, казавшимися черными в темноте.

Благодаря адреналину в моей крови, я почти не чувствовал боль в лодыжке, мое тело находилось в состоянии шока. Естественный инстинкт моей нервной системы заблокировал мои чувства, но он не смог замаскировать быстрое опухание и искаженную форму нижней части моей ноги.

Насколько плохо все было? Что нужно делать в таком случае?

Я нуждался в помощи и как можно скорее.

Мое тело ослабло. Руки тряслись, зубы стучали, зрение было размыто. Я чувствовал, как шишка на моей голове пульсировала.

Дерьмо.

Я попытался сосредоточиться и сделал все возможное, чтобы вспомнить наш полет. Акин сказал, он постарается пролететь мимо шторма. Как долго он скрывал, прежде чем рассказать нам серьезность проблемы? Насколько далеко от Кадаву мы находимся?

Где мы, черт возьми?

Чем дольше я сидел под доджем, тем сильнее билось мое сердце. Было жутковато сидеть в одиночестве в пугающем лесу, не оскверненном человеческим обитанием или звуками болтовни.

– Есть здесь кто-нибудь?

Буря украла звук моего голоса с очередным порывом ветра.

Повозившись с остатками ремня безопасности, я стиснул зубы и пополз назад, используя руки и перетаскивая ноги за собой.

Не было ни единой надежды, что я мог стоять. Не без поддержки или серьезной медицинской помощи.

Ствол пальмы приветствовал мою спину, листья частично прикрывали от проливного дождя. Всматриваясь в небо, я выругался.

Оказывается, погода не успокоилась.

Ветер свистел сквозь ветки деревьев, прорываясь сквозь листья мини-ураганами.

Из-за чего мы потерпели крушение?

Я не был хорошо осведомлен в строении вертолета, но смотрел документальный фильм о горнолыжниках, которые умерли во время полета в горы. Причиной аварии был турбулентный воздух, который повредил вал несущего винта. Это было похоже на то, что произошло в нашем случае: лопасти вертолета трепыхались внизу и подпрыгивали, как чертовы предатели.

Я напряг слух в надежде услышать ответ на свой вопрос. Но не было слышно ни единого шороха, указывающего на чье-либо присутствие. Ничего похожего на звуки шагов приближающейся помощи.

Ничего.

Я один в диких зарослях ФиГэл, без признаков вертолета, пилота или пассажиров.

Эстель.

Мое сердце застучало быстрее. Где она? Она ранена? А что насчет детей? Что, черт возьми, случилось со всеми?

Я впился пальцами в землю, пытаясь встать и найти их. Но в тот момент, когда коснулся ногой земли, взвыл от боли.

Пот проступил у меня на лбу, который не имел ничего общего с внешней температурой или моим раненым состоянием.

Как я вылетел из кабины? Почему я один? И почему, черт возьми, Акин сказал, что было безопасно летать, когда он, очевидно, знал, что это не так. Да, мы были очень настойчивы. Да, это наша вина, что мы были настолько глупы. Но это лишь потому, что мы были нетерпеливы. И он рискнул своей жизнью тоже. И ради чего? Ради нескольких ничтожных баксов?

– Господи! – Я ударил грязную землю кулаком. Ничего вокруг не изменилось. Никто не появился из кустов.

Я один. Сломленный мужчина среди злого шторма.

Я ничтожен.

Время тикало, и до сих пор никто не пришел. Я напряг зрение, пытаясь распознать в трансформации теней лица. Но ничего не появилось из-за стволов деревьев, шатающихся от сильного ветра, и пальмовых листьев, по которым хлестал дождь.

Я вслушивался изо всех сил, желая услышать что-нибудь еще, кроме сердитых капель, но ничего не было.

Ничего

ничего

ничего.

Они умерли от падения? Что насчет пилота? Они все мертвы или же мучились на разных стадиях агонии?

Еще одна вспышка боли прострелила мою ногу. Я поерзал, пытаясь найти более удобное положение (не то чтобы это было вообще возможно), и каждая моя клеточка взревела от боли. Больницы с компетентными врачами были так же далеко, как и солнечная система от обломков моего настоящего.

Что мне делать?

Просто сидеть и тонуть в грязной земле? Или же встать и попытаться найти убежище? Искать других? Делать все возможное, чтобы выжить?

Так много вопросов и нет никаких ответов.

Состояние моей ноги говорило о том, что я обездвижен, пока не найду способа зафиксировать сломанную лодыжку, и как-нибудь подняться на ноги (точнее на ногу, раз вторая повреждена).

Порез на моем бедре кровоточил, но не достаточно, чтобы это было опасно для жизни. Пока бушевала буря, я не мог ни хрена сделать. Я только поскользнусь на мокрой земле и причиню себе еще больше боли.

Так что... хоть я и ненавидел каждую секунду, потраченную впустую, я сделал единственное, что мог.

Я придвинулся к пальме, проклиная свою беспомощность, и заклинал шторм прекратиться, чтобы солнце смогло взойти, и весь этот кровавый кошмар закончился.

Я ничтожна и одинока. Я ничтожна, но полна надежд. Я онемела, но полна сил. Я одна, но не потеряна. Я принадлежала обществу, а сейчас я покинута свободна. Свободна или мертва?

Свобода может показаться смертью для тех, кто не подготовлен.

Я не подготовлена. Я выживу.

Взято из блокнота Э.Э.

…

Краски рассвета наступали шторму на пятки, тем самым прогоняя его.

Медленно небо превратилось из мрачно-черного в серое. Дождь превратился из ливня в легкую морось, ветер перестал выть, и земля вздохнула с облегчением, когда облака расступились и оставили нас, дав возможность высохнуть.

Я вылезла из-под куста, где ютилась. Я не смогла уснуть (а кто бы смог, насквозь промокший и до смерти напуганный), но мне удалось немного успокоить боль в сломанных ребрах и придумать план (что-то типа того).

Я лежала там, сокрушалась, пока депрессивный настрой не стал слабее. Пока из моих глаз не перестали бежать слезы, мужество перестало превращаться в трусость, а страх перестал душить.

Я жива.

И это дар. Триумф после такой жуткой мясорубки.

Мои голые руки были все в синяках и незначительных порезах. От того, что я ползала по земле в шторм, я была вся в грязи.

Я бы отдала что угодно, лишь бы вернуть свою куртку. Она бы не помогла мне против сырости, но перья и утиный пух обеспечили бы меня теплом больше, чем голая кожа.

Не говоря уже о том, что я напихала по карманам в приступе паранойи, и это оказалось весьма предусмотрительно. Набитая всякими бессмысленными вещами перед страхом падения. А теперь, когда мы потерпели крушение, я понятия не имела, где моя куртка.

Я себя сглазила, или это судьба просто поиграла со мной, давая мне поверить, что я могу избежать будущего, в то время, когда я направлялась прямо в ее ловушку?

В любом случае я была одна и ранена. Я должна найти помощь и вернуться обратно в общество.

Каждый шаг отдавался болью в моих сломанных ребрах. Я крепко обняла себя руками, борясь с усталостью, шоком и голодом, когда начала обратный путь, что вчера проползла. Пока я лежала под кустом, я решила, что пробираться сквозь густой лес, не возвращаясь за припасами или без поисков других, было самоубийством.

Вернуться к вертолету, так как сейчас риск взрыва был менее возможным, было самым умным решением.

Я вдохнула с облегчением, так как пока шла, прохладный ветерок превратился в душное тепло. Влага испарялась, когда неуклонно становилось теплее, превращая свежий воздух в обогащенный кислородом туман...

Прошлой ночью было холодно, но сейчас теплая влажность нарастала с полной силой.

Остановившись, я позвала:

– Эй? Кто-нибудь слышит меня?

Я ждала ответа.

Одна минута.

Две.

Ничего.

Борясь с тяжелым грузом беспокойства, поддерживая свои пульсирующие ребра, я побрела вперед.

Куда? Не имею понятия.

Зачем? У меня не было других вариантов.

Я могла бы остаться под кустом и молиться Богу, что кто-нибудь найдет меня, или же я возьму себя в руки и буду сама искать помощь. Кроме того, нас было семеро, когда мы упали. Мне нужно проверить, все ли семеро выжили.

Я шаркала балетками по упавшим пальмовым листьям. Меня мучила жажда, стало невыносимо жарко, и я упала на колени в большую лужу, где дождевая вода собралась на гладком листе.

Тебе нужно немного приберечь сил на потом... пока не стало слишком поздно.

Я закатила глаза на свои глупые мысли.

Это всего лишь авария. Мы были в туристическом регионе с высоким трафиком полетов. Шансы, что на этом острове никого нет, были невелики. Шансы, что придется ждать помощи несколько дней, и того меньше.

Держу пари, когда я выберусь из этого леса, то увижу курортный городок с персоналом, где можно будет вызвать врача и снять номер в гостинице.

Даже сейчас, когда я нашла разумное объяснение ситуации и ухватилась за него, я не могла остановить шепот здравого смысла.

Вода, еда, укрытие, безопасность.

Вода, еда, укрытие, безопасность.

Мой разум взял верх над надеждой и наивностью и переключился в режим выживания. Я не знала ничего о том, где взять пресную воду, кроме как из дождевой воды. Я не имела понятия, как проверить, какие растения съедобны, а какие ядовиты. Я не знала, как охотиться, строить жилье, рыбачить...

О, боже.

Мое сердце взорвалось.

Миллионы лет эволюции были утрачены, пока мы жили в городах, ели готовые блюда, позволяя винтикам общества держать нас изолированными от настоящей жизни. Я ничтожна для любого сценария, с каким мне придется столкнуться.

Деньги – это единственное оружие, которое вам нужно в избалованном круговороте современного мира.

Была ли я оторвана от этого навсегда? Сколько дней я должна находиться здесь, прежде чем меня найдут и вернут к жизни, которую я знала прежде?

Не думай об этом.

Но было трудно не задумываться о таких вещах.

Вопросы рождались в моей голове: «что, если» и «когда», и «как», и «почему», и, и, и...

Прекрати!

Остановившись, я сделала глубокий вдох. Я сосредоточилась на сокращении моих легких, небе, омытом дождем и резкой боли в моих ребрах. Приятный петрикор наполнил воздух ароматом «после дождя».

Слова.

Они были моей спасательной шлюпкой в море чувств. Слова были моим оружием, и они успокаивали меня, давая возможность использовать такой красивый термин, как «петрикор», чтобы обозначить росистый запах сырой земли, витающий вокруг меня.

У меня есть моя жизнь, мой словарь из любимых букв. У меня достаточно всего, чтобы быть сильной.

Начнем все сначала.

Мне нужно понять этот новый мир. Нужно во всем разобраться и выяснить, насколько все плохо, прежде чем делать идиотские выводы.

Нигде не говорилось о том, что мы приземлились на необитаемом острове. Только потому, что вчера вечером не было видно никаких огней или признаков жизни, не означало, что ее здесь нет.

Это не один из тех островов, где заблудшие путешественники умирают, выброшенные на берег и в одиночестве.

Это невозможно. Не в наши дни и не в нашу эпоху. Не с технологиями, спутниками и радиомаяками.

Мой телефон!

Я начала бежать и застонала, замедлившись из-за боли в ребрах. Если я найду свою куртку, то смогу позвать на помощь. Мой телефон водонепроницаем, должен пережить ночной шторм без каких-либо повреждений.

Видишь? Ты зря развела панику.

Продукты питания и убежище – ха! К обеду я уберусь с этого острова (если это вообще был остров).

Шагая вперед с новой целью, я продолжила свой путь между плотно растущими растениями. Я не знала их названий. Не имела ни малейшего понятия, под каким кустом ютилась ночью.

Пока продолжала двигаться, я потеряла счет времени. Температура воздуха увеличилась, мой топ прилип ко мне, и не из-за того, что я промокла под дождем, а из-за того, что я вспотела. Лучи палящего солнца поцеловали лесной покров, воруя капли дождя и напоминая мне, что в ближайшее время... воды не будет.

Пей. Пока все не исчезло.

Я ненавидела инстинктивные порывы моих мыслей. Откуда пришло это стремление собрать немного дождевой воды? Была ли я чрезмерно пессимистичной или осмотрительно умной?

В конце концов, это не имело значения, потому что я снова хотела пить и нашла несколько больших листьев со свежими большими каплями. Взяв один из них, мне удалось осторожно поднять его и сделать воронку, так что я не потеряла драгоценные капли, и начала пить жадными глотками.

Сделай запас.

Мысль появилась снова, только более настойчива. Я бы охотно поддалась моему доминирующему сознанию, но как? Хранить в чем? У меня не было бутылки, графина или хрустальных бокалов. Я не знала, как соорудить водонепроницаемый контейнер из листьев.

Я не естествовед или ботаник, или специалист по выживанию.

Я поэт-песенник и время от времени певица.

Смахнув со щеки жалкую слезу, я пошла вперед. Чем дольше я шла, тем реже становился лес. Возвращение к месту крушения заняло больше времени, чем я помнила, и я начала беспокоиться, что прошла мимо или вообще заблудилась.

Я продолжила идти по редеющему лесу, следуя за солнцем к звукам манящих и мягких волн.

Волны.

Пляж!

Моя ходьба перешла в бег, причиняющий боль. Я выбежала из-за деревьев на мягкий, как сахар, песок к безупречной бухте.

Прикрывая глаза рукой от яркого солнечного света, я подошла к кромке воды и оглянулась. При приливе мягкие волны ласкали щиколотки, наполняя водой мои балетки. Мой взгляд упал на потрепанный штормом остров.

Весь пляж вокруг меня был усеян обломками после кораблекрушений и разными вещами, сброшенными с кораблей. Пластиковая бутылка, искореженная волнами, устроилась в пучине водорослей.

Деревья, из-за которых я только что появилась, возвышались надо мной, но как-то неуверенно, будто боялись, что дождь снова будет беспощадно хлестать их своими каплями-пулями за их надменность и загадочность.

Расцветки тропиков играли яркими красками, белый песок сверкал, и красота отражалась в каждом сантиметре этого дикого, первобытного места.

Слева от меня пляж исчезал за поворотом, ведущим на неизвестную мне территорию. Справа бухта продолжалась песчаным великолепием, пока береговая линия также не исчезла. Не было ни места для швартовки кораблей, ни отмели, ни намека на то, что на этом острове есть цивилизации.

Ни шезлонгов, ни счастливых отдыхающих.

Мое сердце сделало все возможное, чтобы успокоить меня. Было еще больше территорий для исследования, можно осмотреть другой берег, надежда еще томилась в глубине души.

Но на данный момент у меня ничего не осталось.

Мои худшие опасения душили меня.

Я одна.

На острове.

Повернувшись к морю, моя надежда разбилась вдребезги, и слезы выступили на глазах.

На острове не было спасения, но, быть может, будет в океане.

Лодка?

Самолет?

Мой взгляд отскочил от воды к рифам в поисках хоть чего-нибудь.

Но ничего.

Просто чистая, безупречная гладь голубой воды.

У меня потемнело в глазах, когда я снова попытался встать.

Давай же. Поднимайся на свои проклятые ноги!

Я потратил всю энергию, игнорируя незначительные порезы и царапины, и сделал все возможное, чтобы встать на сломанную ногу.

Я пытался снова и снова. Я прислонился к дереву позади себя. Отполз в сторону, приполз обратно, вперед, назад (все, что, блядь, почти убило меня) все, лишь бы оторвать свою задницу от земли.

Но я не мог этого сделать.

Я до сих пор был скован в движениях, полулежал, прижавшись к пальме, и делал все возможное, чтобы не обращать внимания на пульсирующую боль, которая только усилилась теперь, когда шок и адреналин немного ослабли.

Еще одна попытка.

Собрав все оставшиеся силы, я оттолкнулся руками от земли. Согнул здоровую ногу, готовясь подняться в вертикальное положение, но в эту же секунду поломанная нога сдвинулась, и я рухнул назад, корчась в агонии.

– Черт побери!

Скорчившись, я жадно хватал ртом воздух. Разочарование и страх заполнили мои мысли. Буря миновала, взошло солнце, и до сих пор никто не пришел, чтобы спасти меня.

Тот факт, что никто не явился полюбопытствовать или позвонить в соответствующие службы, дал ответы на все мои вопросы.

На этом острове нет курортов и людей. Этот остров очень быстро может стать моей могилой, если я не поднимусь на ноги.

Я был таким самоуверенным, играя в бессмертного, когда был немного моложе. Я поступал беспечно, не задумываясь о последствиях. После того, что случилось с моей мамой, я усвоил жестокий урок: я – пустое место.

И это...

Такая простая задач, как подняться на ноги, научила меня еще одному уроку. Я бесполезный. Абсолютно и полностью бесполезный.

Я ударил землю, добавив ушиб кисти в свой список травм.

Треск в кустах заставил меня поднять голову.

– Эй?

Мысль о компании (даже если они окажутся каннибалами) была намного лучше, чем оставаться в одиночестве.

– Эй? Вы меня слышите?

Шум появился снова, за ним последовал самый прекрасный звук в мире.

Шаги.

– Я здесь. – Я попытался сесть в более удобное положение. Мои ноги были вытянуты передо мной, покрытые грязью от попыток встать всю ночь.

Мое сердце застучало быстрее, я затаил дыхание, когда встретился взглядом с нерешительным мальчишкой, вышедшим из зарослей.

Ребенок.

Коннор Эвермор.

Слава богу, что выжил не я один.

– Эй. – Я улыбнулся, смахивая грязь, прилипшую к подбородку. – Помнишь меня? Я не причиню тебе вреда.

Ребенок подошел ближе, держа руки за спиной, что-то скрывая.

Протягивая руку, я подозвал его ближе.

– Все хорошо. Иди сюда.

Один шаг. Второй. Медленно он начал идти по мокрой земле и остановился в нескольких метрах от меня. Его взгляд упал на мои Гэлнсы, и он вздрогнул, когда понял, что произошло с моей напухшей и вывернутой в странное положение ногой.

Он переступил с ноги на ногу и опустил глаза.

– Ты в порядке?

Я проигнорировал вопрос. Я не был эгоистичным ублюдком, который ждет заботы от ребенка.

– Не беспокойся об этом. – Указывая на то, что он скрывал за спиной, я сказал: – Меня больше волнует вопрос, в порядке ли ты?

Коннор пожал плечами.

– Жить буду.

Храбрый парень.

Я ненавидел, что ему пришлось пережить аварию и все, что будет дальше, но мне было легче от того, что он был здесь. Так же сильно, как я отталкивал людей раньше, сейчас я не хотел оставаться один. Не сейчас. Не в этой ситуации.

Позади Коннора хрустнула ветка. Он развернулся на месте.

– Я сказал тебе подождать…

Я улыбнулся, когда появился еще один выживший. Слава богу, они оба живы. Они еще дети и не заслуживают того, чтобы умереть такими молодыми.

Не двигаясь, чтобы не пугать маленькую девочку, я сказал Коннору.

– Ты нашел свою сестру. Это замечательно.

Коннор кивнул, когда рыжеволосая девочка подбежала к нему и встала на расстоянии вытянутой руки. У нее был огромный синяк на скуле, с запекшейся кровью на щеке. Она дрожала, слезы сверкали в ее огромных, как блюдечка глазах.

Что-то внутри меня смягчилось, и моя собственная боль была забыта. Я никогда раньше не контактировал с детьми. Я не знал, как себя с ними вести. Но при виде бедственного положения (людей или животных), я превращался в какого-то супергероя из комиксов, где он борется на смерть, чтобы мстить и помогать.

Это то, что случилось с мамой, и посмотри, что из этого вышло.

Я фыркнул, отключив мысли, прежде чем они вернули меня обратно в темноту. Я был единственным взрослым, и этим детям нужен защитник. Они заслужили услышать утешительную ложь, что все будет хорошо.

Я совру им.

Я защищу их... как-нибудь.

– Не лучшая посадка, да? – Я улыбнулся. – Ты в порядке... Пиппа, верно?

Маленькая девочка кивнула. Кажется, ей около семи или восьми лет. Она немного выше, чем другие дети, но худее. Она и ее брат были в грязи, смешанной с кровью, и я понятия не имел, что с этим делать.

– Где мы? – спросил Коннор, стоя рядом с сестрой. Он крепко держал ее правую руку, не отпуская ни на секунду. У него также был большой синяк, но не на лице, как у Пиппы, а на шее красовалось огромное красно-синее пятно.

– Где-то на фиГэлйских островах.

Коннор поджал губы, недовольный моим никчемным ответом.

Я не мог его винить. Если бы я был им, я бы тоже злился.

Я попытался сказать что-то хорошее.

– Хотелось бы надеяться, что мы находимся на острове, где есть гостиница или какая-то деревня. Там знают, что делать.

Вместо того чтобы поверить в мою ложь, дети неуверенно посмотрели друг на друга.

Что, черт возьми, с ними случилось?

Где вертолет?

Где их родители?

Я проглотил этот вопрос. Ответ может мне не понравиться.

Тем не менее, Коннор не дал мне никакого выбора.

– Ты единственный, кого мы нашли в живых.

Господи.

Пиппа всхлипнула, придвигаясь ближе ко мне, как будто я мог изменить правду.

– Они не двигались.

Коннор пошел за своей сестрой.

– Все хорошо, Пип. Все будет хорошо.

– Как? Она не просыпалась! – Пиппа упала мне на колени. Ее костлявые руки приземлились на моей сломанной голени.

Ах, ты ж гребаное дерьмо, как же больно.

Потребовалась каждая частичка контроля, чтобы не оттолкнуть ее. Вместо этого я стиснул зубы так сильно, что они чуть не сломались, и обнял девочку. Ей нужна поддержка больше, чем мне. Никто не должен видеть, как умирают их близкие, особенно в таком молодом возрасте.

Когда я прикоснулся к ней, мои пальцы окрасились в красный цвет.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Потянув за ее разорванную футболку, я посмотрел на ее спину. Из большой глубокой раны на плече сочилась кровь.

Мое сердце замерло.

Как бы я ни хотел, я не мог помочь ей. Я был абсолютно бесполезным этим детям... этим... осиротевшим детям.

– Ты ранена.

Она кивнула, зарывшись лицом у меня на коленях.

Коннор схватил свою маленькую сестру за руку, вырывая ее из моих рук. Его поведение было враждебное – он воспринимал меня как врага, поскольку только что большая ответственность был сброшена на его молодые плечи.

– Она будет в порядке. Она храбрая. Правда, Пип?

Пиппа шмыгнула носом, облизав слезы, которые подкатились близко к ее губам. Она посмотрела на меня и прошептала:

– Коннор сказал, я получу любую его иг-игрушку, какую захочу, если не буду пла-плакать и буду делать то, что он говорит мне.

Коннор сжал челюсти.

– Все, что захочешь, сестричка.

Пиппа улыбнулась; она корчилась от боли, слезы все еще бежали по ее щекам, но она пыталась держаться ради своего старшего брата.

Я должен был отвести взгляд, чтобы не смотреть на чистую любовь между братом и сестрой. Коннор едва достиг подросткового возраста, но за эту ночь он стал не по годам стойким, храбрым и мудрым.

Мы не говорили в течение нескольких минут, все пытались осмыслить произошедшее.

Коннор сказал, что я единственный, кого он нашел в живых. Означает ли это… что Эстель…

Я осекся.

Мысль о смерти родителей Конора опустошили меня. Образ женщины, с которой я недавно общался, разрушил меня.

Сделав глубокий вдох, я попытался как можно сильнее завуалировать свои вопросы, чтобы не расстроить Пиппу.

– Коннор... когда ты говоришь, что я один, кто...

Коннор понял сразу. Взглянув в кусты, откуда они пришли, он вздрогнул.

– Они мертвы. – Обвив свое тело руками, он заставил себя продолжить. – Мама и папа там. И пилот, все возле вертолета.

– Мама и папа? – оживилась Пиппа. – Они ведь спят, Ко. – Она потянула его за руку. – Я хочу вернуться. Я хочу, чтобы мама, остановила мою боль.

Коннор зажмурил глаза, прежде чем прижал сестру к себе и поцеловал ее в висок. Она вскрикнула, когда он дотронулся до ее кровоточащего плеча, но не попыталась вырваться.

– Пип, мамочка не может помочь вам. Помнишь, что я сказал?

Черт, он сам все ей объяснил?

Этот парень невероятный.

Пиппа нахмурилась.

– Ты сказал, что они спят.

– Что еще я сказал тебе?

Она посмотрела на землю.

– То, что это что-то вроде вечного сна, и они не проснутся.

Коннор нахмурился, борясь с собственным горем, чтобы скрыть трагедию от сестры.

– А ты помнишь, почему я сказал, что они не проснутся? Помнишь, что случилось с Чи-Чи, когда она ушла на небо?

– Кошечка легла спать и так и осталась лежать неподвижно. Она не мурлыкала и не игралась лапкой со мной. Она просто продолжала спать.

– Точно. – Его челюсти сжимались от боли. – И это то, что делают мама и папа. Они навсегда уснули, и независимо от того, насколько ты хочешь, чтобы они были рядом, они не проснутся. Понятно?

Пиппа замерла, осознание, наконец, пришло в ее чересчур молодую для потерь душу.

– Но…

Коннор проглотил свое горе, делая все возможное, чтобы быть храбрым.

– Но ничего, Пип. Они мертвы. Поняла? Они не вернутся…

Пиппа вырвалась из его объятий.

– Я не верю!

– А тебе не надо верить мне! Это правда.

Брат и сестра смотрели друг на друга.

– Я хочу вернуться!

– Мы не можем вернуться! Они мертвы, Пип.

– Я не хочу, чтобы они были мертвы. – Из глаз Пиппы брызнули свежие слезы. – Они не могут быть мертвы.

Я проклинал то, что не мог подняться на ноги и обнять их. Они были слишком молоды, чтобы иметь дело со смертью, слишком невинны, чтобы справиться с болью, и слишком чертовски совершенны, чтобы быть брошенными в одиночестве после аварии.

К черту все.

Стиснув зубы, я согнул здоровую ногу и толкнулся вверх. Мир перевернулся, боль ослепила меня, и переломы в моих костях бросили меня обратно вниз.

Твою мать!

Пиппа начала колотить грудь Коннора, когда он попытался схватить ее.

– Я хочу домой. Мне не нравится это место.

– Ты думаешь, я не хочу? – Он схватил ее за руки. – Я хочу, чтобы они проснулись точно так же, как и ты!

Задыхаясь от боли, я зарычал:

– Ребята, прекратите. Вы не можете…

– О, господи. Вы живы.

Ссора прекратилась, и мы резко повернули головы в сторону еще одного голоса.

Мое сердце пропустило удар, когда я увидел светловолосое, кареглазое видение, превратившееся в грязную, но чертовски сексуальную женщину. Длинноногая и прекрасная, она олицетворяла все, что, я думал, потерял, и все, чего я слишком боялся желать.

Она – мое спасение. Даже если она – моя погибель.

– Эстель? – В моем голосе звучал шок и облегчение. – Ты выжила.

Она слегка улыбнулась мне и повернулась к детям. В глазах Пиппы застыли слезы, сбегающие вниз по ее щекам.

Эстель не проронила ни слова, просто остановилась перед ними, упала на колени и крепко обняла их.

Пиппа растаяла, уткнувшись лицом в ее влажные волосы, и, не сдерживаясь, зарыдала. Смотреть на это было душераздирающе больно, но это было к лучшему. Ей необходимо выплакаться; только тогда она сможет столкнуться с реальностью лицом к лицу и принять то, что несет ее будущее.

Коннор стоял неподвижно, не поддаваясь объятиям Эстель, его руки опущены и сжаты в кулаки.

Но постепенно броня его отваги треснула, и у него потекли слезы.

Склонившись над Эстель, он позволил себя обнять, заглушая боль от потери случайным актом доброты.

Я ненавидел то, что не мог присоединиться; что не мог предложить то, что Эстель сделала так легко. Все, что я мог сделать, это сидеть там, сражаясь с бесполезностью и скорбеть вместе с ними. Если Коннор прав, и его родители и пилот мертвы, это означало, что из семи нас стало четверо, и никто знает, что ждет нас в будущем.

Я не знаю, сколько времени прошло, но медленно слезы Пиппы прекратились, и Коннор отстранился.

Поцеловав Пиппу в щеку, Эстель выпрямилась, при этом немного морщась, придерживая себя за ребра.

Она тоже ранена.

Все мы пострадали в какой-то степени.

Взглянув в мою сторону, Эстель сразила меня до глубины души. Она заставила меня чувствовать себя важным; она заставила меня чувствовать себя храбрым. Она заставила меня чувствовать, что она нуждалась во мне, даже в то время, когда я нуждался в ней.

Я даже не знаю ее, но она вытащила столько эмоций из меня. Эмоции, с которыми я не хотел иметь ничего общего, потому что она сделала меня слабым, а я должен быть сильным в этом месте. Сильным ради нее и ради детей.

Но как я мог остановить ее власть, когда все, чего я хотел, чтобы она обняла меня так же, как и детей?

Прокашлявшись, я отвернулся.

Эстель подошла и стала передо мной.

– Она сломана? – Она указала на мою лодыжку.

Я прищурился из-за солнца, что пробивалось сквозь деревья, и видел лишь ее силуэт.

– Я не врач, но уверен, что здоровая нога не должна так сгибаться.

Она нахмурилась.

– Не надо быть таким язвительным. Это был простой вопрос.

Что?

Мой ответ не предполагал в себе неприветливость и грубость. Она выбила меня из колеи. Это было слишком, я не имел в виду это дерьмо.

Перебросив свои длинные волосы через плечо, она пробормотала:

– Ты можешь хотя бы стоять?

Опустив глаза, я сделал все возможное, чтобы ответить без какого-либо намека на грубость:

– Нет. – Я не дам ей еще одной причины думать, что я мудак.

– Настолько больно? Или ты просто не пытался?

Способ заставить меня чувствовать себя еще большим неудачником, чем я есть на самом деле.

Я стиснул зубы.

– Конечно, я, блядь, пытался.

Она ахнула от моего ругательства.

Дети прижались ближе, перестав плакать, и сосредоточили свое внимание на мне, а не на своих умерших родителей.

– По шкале от одного до десяти, насколько плохо? – Эстель присела на корточки рядом со мной, положив свои маленькие ручки на мои ноги.

Я вздрогнул. Тепло ее пальцев разрывало меня сквозь Гэлнсы. Даже после крушения, огромной боли и ночи во время шторма, мой член все еще мог дергаться от желания.

Я не знал эту женщину, но мысли о ней сковали ошейником мою шею, и все, чего мне хотелось, – это умолять ее о крохах внимания. Почему она должна была лететь именно со мной? Почему она согласилась на это дурацкое вертолетное такси? Почему она не могла держаться подальше?

– Ты собираешься мне ответить? – Она наклонила голову. Солнечный свет озарил ее обнаженные руки, выделяя порезы, ссадины и грязь, но каким-то образом делал ее еще более красивой. Ветки и листья запутались в волосах, как будто она спала на дереве, а ее губы были влажные и розовые.

Черт, о чем она меня спрашивала?

Я заставил себя не смотреть на ее переливающуюся камнями футболку, которая манила меня заглянуть под нее, где виднелся бюстгальтер.

– Земля вызывает Гэллоуэя.

Мое сердце помчалось вскачь, услышав свое имя на ее губах.

Она наклонилась ближе, давая мне заглянуть под ее футболку и увидеть упругую грудь. Желание загоралось у меня между ног, прежде чем ужас заменил его, когда я увидел порез на ее идеальной коже. Кровотечение остановилось, но были видны кровоподтеки, а большая рваная рана показала, насколько больно ей было.

Дерьмо.

– Кого это волнует? Как насчет тебя. Насколько сильно тебе больно?

Она подняла бровь и последовала за моим взглядом. Прикрывая рукой порванную футболку, она фыркнула.

– Не твое дело. Я спрашивала о тебе.

Я потянулся к ней, желая оттянуть линию выреза футболки и заставить ее признать, что она не в порядке. То, что это я должен заботиться о ней, а не наоборот.

– Дай посмотреть.

Она шлепнула по моей руке.

– Ни за что. – Она сердито посмотрела на меня. – Ответь на мой проклятый вопрос и не думай обо мне. По шкале от одного…