Текст книги "Невидимые знаки (ЛП)"
Автор книги: Пэппер Винтерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 35 страниц)
У меня не было глушителя.
Люди слышали выстрел.
Меня заметили.
Старик принял решение.
Пока за мной гнались полицейские и неравнодушные люди, он покатился на коляске к кустам.
Собрав оставшиеся силы, поднял оружие (еще теплое, пропитанное порохом) и вытер отпечатки моих пальцев своим шарфом.
То, что произошло дальше, – это судьба, в очередной раз сыгравшая со мной злую шутку.
Пока меня арестовывали и отдавали под суд без права внесения залога (что вновь разбило сердце моего отца), старик заменил мои отпечатки пальцев своими на орудии убийства.
Он позаботился о том, чтобы шины его инвалидной коляски были видны на крыльце, а следы грязи на ковре вели к телу.
Он вернулся домой, упаковал пистолет, написал чистосердечное признание в полицию о том, что видел, как я нанес несколько ударов, а потом ушел. Что это он незаконно проник в дом этого человека и хладнокровно застрелил его.
Он оставил медицинские выписки обо всех случаях, когда его жена получала ненадлежащий уход. Он связался с пожилыми друзьями, которые также потеряли своих близких. И наконец, выявилась закономерность.
Он оговорил себя и привел достаточно аргументов, чтобы доказать, что доктор Сильверстайн, безжалостный ублюдок и дьявол, был недостойным гражданином. Он был социопатом, серийным убийцей.
Все это должно было спасти меня от тюрьмы.
Однако, во время почтовой пересылки, его посылка с чистосердечным признанием и оружием была потеряна.
Ее потеряли.
Посылка со штампом и пометкой «приоритет» была потеряна в устаревшей системе, взимающей слишком высокую плату и с очень долгой доставкой.
Я был признан виновным.
Осуждён.
Пожизненно.
И отсидел пять лет.
Я смирился с этим.
Потому что я сделал это.
Однако в один прекрасный день судьба решила прекратить свои игры, и посылка нашлась в почтовой системе. Она была доставлена. Документы прочитаны. Оружие исследовано.
И я был освобожден.
Вот и все.
Никаких извинений.
Никакой компенсации.
Просто сухое предупреждение, что они и я знают, что это сделал я.
То, что человек, отправивший письмо, умер через неделю после отправки, еще не означало, что они верили в то, что это сделал он. Им не понравилось, что вдовец оправдал меня из могилы.
Совершенно незнакомый человек спас мне жизнь.
И у меня не было возможности отблагодарить его.
Брэди К. Марлтон.
Мой герой.
…
Лязг двери камеры заставил меня открыть глаза.
– Оук... вы можете идти. Мы вызвали такси, которое отвезет вас в квартиру, где остановились мисс Эвермор и ее ребенок.
Мне хотелось разрыдаться.
На самом деле... большую часть своей жизни я был стойким. Очень злым. Я был полон неуместной ярости. Но в этот момент я плакал.
Я молча вышел, мои щеки оставались мокрыми все время, пока я подписывал временную визу, разрешающую въезд в Австралию, глотал слова благодарности всю поездку на такси и рухнул на колени, когда постучал в дверь квартиры «12F» и Эстель упала в мои объятия.
Я прожил три жизни.
Был англичанином.
Тюремным заключённым.
И выжившим в авиакатастрофе.
Но ни одна из этих жизней не определила меня.
Только одно имело значение.
Эта женщина.
Моя жена.
Мой дом.
Рассвет был встречен оргазмом, а не зевотой.
Когда Гэллоуэй упал в мои объятия, стоя на коленях и раскаиваясь, тяжело переживая прошлое, от которого он так и не смог избавиться, мы не могли перестать прикасаться друг к другу.
Я обняла его и погладила, а когда привела в квартиру, поцеловала.
Этот поцелуй перерос в другой.
И другой.
И еще один.
Поцелуи переросли в раздевание на кухонном столе.
После того как мы обнажились, его губы прижались к моему лону, а язык глубоко погружался в меня попутно облизывая.
Рассвет мы встретили тем, что он собственнически скользил внутри меня, утверждая на меня права, любя меня, укрепляя нашу связь, что бы ни случилось, кто бы ни пытался сломить нас, какие бы обстоятельства ни пытались нас убить, мы были одним целым, и вместе мы можем справиться с чем угодно.
Он не рассказал мне, как его отцу удалось оправдать его.
А я не стала ничего выведывать.
Когда-нибудь я спрошу.
Я знала только, что Майк Оук прислал по электронной почте документы, которые вернули свободу моему мужу. Вернул его мне.
Однажды я потребую, чтобы он рассказал всю историю, но не потому, что не верю, что он был хорошим человеком, а потому что он должен рассказать ее. Он будет вечно жить с тем, что сделал. Он не относился к своему прошлому легкомысленно, но теперь у него есть я, и я помогу ему облегчить бремя из-за лишения жизни другого человека. Даже если тот человек заслужил такой судьбы.
– Я люблю тебя, Эстель.
Я поцеловала его в губы, выгнув спину, непроизвольно прижалась грудью к его обнаженной груди. Мы оказались обнаженными на балконе, скрытые за стеклянными панелями, мы тянулись к шуму океана и успокаивающему ветерочку под открытым небом.
Мы долгое время мечтали о закрытых дверях и герметичных помещениях.
Но теперь, когда наши мечты сбылись, мне хотелось только одного: спать без окон, чувствовать свободу, когда дождь шлепает по льну. Мне хотелось собирать урожай в нашем райском уголке.
Забавно, как люди эволюционировали... чаще всего без их ведома или разрешения.
– Я пойму, если ты захочешь вернуться в Англию, Гэл, – прошептала я, целуя пружинистые волоски на его мужественной груди. – Австралия не особо гостеприимна.
Он засмеялся, прижимая меня к себе.
– Мне не важно, где мы будем жить. Лишь бы вместе.
– Мы всегда будем вместе.
– Слава богу за это.
Его губы скользнули по моей коже, и мы снова погрузились в чувственный поцелуй. Его член прижимался ко мне, и мысль о том, что мы занимаемся любовью на балконе под открытым небом с соседями, живущими сверху, которые в любой момент, если пожелают, могут посмотреть вниз, удержала меня от того, чтобы перевернуть его на спину и оседлать.
Очень много раз я делала именно так: толкала его в прибой, прилив окутывал мои колени, когда я покачивалась на нем, руки упирались в его грудь, ногти впивались в теплую кожу, а в его глазах мерцали последние лунные лучи.
Мы считали свое островное существование само собой разумеющимся. Мы не понимали, насколько особенной была наша жизнь, пока не стало слишком поздно.
Сомневаюсь, что мы когда-нибудь туда вернемся.
Но я бы все отдала, чтобы вернуться.
Забавно, что я стерла из памяти трудности последних лет.
Я могла вспомнить только счастливые времена.
Гэллоуэй оттолкнул меня от себя, его взгляд метнулся вверх, когда звуки открывающейся раздвижной двери оповестили о том, что пора одеваться, пока нас не арестовали за публичное непристойное поведение.
– Пойдем. Пойдем в душ.
Я поплелась за ним, обнаженная, не особо заботясь об одежде. Коко была слишком мала, чтобы обращать внимание на части тела, и она провела большую часть своей жизни, бегая голышом.
Теперь все изменится.
С этого момента она должна быть более цивилизованной. Ходить в школу. Взаимодействовать с другими.
Она теперь была не только моей.
Как и Пиппа.
Так много всего произошло с тех пор, как она ушла. У меня не было времени поразмыслить о том, как сильно я по ней скучала.
Ее уход был почти таким же болезненным, как смерть Коннора.
Как я могла продолжать дышать после того, как лишилась двух замечательных детей?
– Я влюблен в водопровод почти так же сильно, как и в тебя.
Гэллоуэй подмигнул, пытаясь шуткой разрядить напряжения после долгого стресса.
Я оценила его беззаботность.
Нам нужно было посмеяться. Вспомнить, что мы живы и заслуживаем передышки от печали прошлого.
Мое сердце затрепетало, но не от его заигрываний или мысли о том, что произойдёт в душе, а от того, что он выглядел счастливым. Он выглядел как дома за закрытыми дверьми и современным оборудованием.
Возможно, только я скучала по ФиГэл. Может, я была единственной, кто был настолько глуп, чтобы желать чего-то столь трудного, как выживание.
С момента причаливания в Сиднее мне хотелось спросить, не задумается ли он о возвращении. Если бы существовал хоть мизерный шанс, что все получится (мы не умрем, будем иметь доступ к лекарствам и необходимой пище)... он бы захотел вернуться?
Я не самоубийца, чтобы возвращаться в наш дом, в том виде, в котором он есть сейчас. Нам понадобилась бы провизия, модернизация, помощь.
Но если бы все это стало доступно... он бы согласился?
Однако, следуя за ним в ванную комнату и наблюдая за его одобрением, когда в душе забулькала мгновенно нагретая вода, я не стала задавать вопросы.
Мы были спасены.
Здесь нам было самое место.
С интернетом, ванными комнатами и мебелью. С телефонами, телевидением с развлечениями и электричеством, которое позволяло нагревать, охлаждать, готовить пищу и защищать.
Не там.
Мы снова стали частью общества.
А настоящие горожане не жаждали жить в окружении дикой природы.
В конце концов... мы не дикари.
ТУК-ТУК-ТУК.
– Можешь открыть? – крикнула Эстель из ванной.
Мы закончили второй раунд секса, ее руки были прижаты к белым кафельным стенам душевой, а я входил в ее стройное тело сзади, при этом мы пили свежую воду прямо из душевой лейки.
Это было похоже на ливень по запросу, только теплее.
Мне понравилось... но в то же время что-то настораживало.
Все было не так.
Неестественно... хотя тысячелетия эволюции утверждали, что все нормально.
– Конечно!
Обмотав полотенце вокруг пояса, я направился к входной двери.
Я не видел свою женщину, но слышал свою дочь. Она визжала, и плеск воды от ее игры в ванне эхом разносился по квартире. По крайней мере, в ванной не было каменных рыб, акул и тварей, готовых убить ее. Коко не погибнет такой же ужасной смертью, как Коннор, и не будет съедена незваным хищником в нашей бухте.
В возвращении в общество было очень много положительных моментов.
Почему же я помню только плохое?
Смог.
Стресс.
Предательство, ложь и отвратительное поведение?
Проведя рукой по влажным волосам, я отметил, что надо бы подстричься, чтобы не прослыть пещерным человеком, и открыл дверь.
Незнакомая женщина смотрела на меня.
Ее рот открылся, взгляд упал на мою обнаженную грудь (худую, но подтянутую), на низко висящее полотенце (я никак не мог привыкнуть к одежде, как бы мне ни хотелось ее носить), затем снова на мои глаза (которые теперь точно так же сканировали ее).
Рыжеволосая, с веснушками (как у Коннора), темно-зелеными глазами и губами, накрашенными вишневым цветом.
– Эм... я ошиблась квартирой?
– Не знаю. Кого вы ищете?
Коко внезапно выскочила из ванной, совершенно голая, пенные пузыри сползали по ее маленькому телу.
– Поймай меня!
Эстель бежала за ней, ее фиолетовый сарафан насквозь промок и облегал ее едва заметные изгибы. После столь долгого пребывания практически обнаженной она так и не смогла привыкнуть к нижнему белью. В эти дни мы предпочитали ходить без нижнего белья.
Дикие, одичавшие островитяне, которыми мы и были.
Глаза ее ожили, лицо исказилось от смеха.
– Вернись, угроза!
Ее улыбка предназначалась мне, но взгляд был устремлен на незнакомку у двери.
Она резко остановилась, и хлопнула ладонью по мокрому сарафану в области сердца.
– О, боже.
– Ох! – Рыжая пронеслась вперед, игнорируя меня. – Стел... – Ее глаза заблестели, наполняясь слезами, когда она потянулась к моей жене. – О мой...
– Мэди! – Эстель вздрогнула, а затем обняла девушку, о которой я так много слышал. – Мэди... это на самом деле ты.
Обхватив друг друга, они сползли на пол, образуя кучу из платьев, целуясь, обнимаясь, приветствуя и возвращаясь в жизнь, в то время как Коко, с голым задом, расхаживала по комнате.
ЭТОТ ГОЛОС.
Этот ритм.
Боже мой, как я по ней скучала.
Спустя столько лет я наконец-то обняла свою лучшую подругу. Когда мы сидели, обнявшись, на кафельном полу в коридоре, я ожидала язвительного замечания, удара по руке, только нам понятной шутки. Чего-то знакомого из нашей дружбы.
Однако она повергла меня в шок, когда разразилась рыданиями, зарывшись лицом в мою шею.
Гэллоуэй застыл, на его аппетитном теле блестели капельки воды, капающие с длинных волос. Он прочистил горло.
– Я... Я оставлю вас.
Я смутно помню, как он подхватил на руки нашу голую дочь и скрылся в спальне, примыкающей к гостиной, тихо прикрыв за собой дверь.
Мое сердце было с моей семьей, но мое внимание сосредоточено на плачущей Мэделин.
– Эй, все в порядке. Я здесь.
– Я думала... я думала, ты погибла! – Ее рыдания раздавались сквозь мои волосы, становясь громче с каждым всхлипом. – Я... – Она не могла закончить предложение, прижимаясь ко мне сильнее. – Когда мне позвонили и сказали, что ты зафрахтовала вертолет, который разбился... Я подумала, что это ошибка. О чем ты думала? Зачем ты сделала что-то подобное! Ты оставила меня.
Я улыбнулась.
Вскоре после этого я расхохоталась.
– Хочешь сказать... что после всех своих слов и утверждений, что не плачешь над телепередачами и книгами, ты плачешь, потому что я вернулась из мертвых?
Она отстранилась. Ее глаза покраснели, на щеках блестели слезы.
– Когда ты так говоришь, я начинаю думать, что не рада, что ты жива.
Я игриво кивнула, улыбаясь так, что у меня заболели щеки.
– Серьезно? Значит, слезы... это инсценировка, да?
– Я не скучала по тебе.
– Ага, врушка.
– Нет.
– Да.
– Это был рекламный трюк. – Она надменно вздернула нос. – Я тебя знаю. Ты бы предпочла долгие годы жить дикарем на необитаемом острове, чем выйдешь на сцену и споешь. Я твой менеджер. От менеджера не убежишь.
– Можно, если она тиран.
Ее щеки покраснели.
– Я не тиран.
Я не могла сдержать распирающий меня смех.
– Сделай это, Эстель. Сделай то. Мы должны пойти по магазинам. Мы должны вместе объехать весь мир. Ой, ой, я только что сделала тебя звездой Интернета, теперь ты должна всегда меня слушаться.
Она отмахнулась от меня, не в силах больше скрывать улыбку.
– Тебе это нравилось.
– В твоих мечтах.
– Ну же... признайся. Ты скучала по мне.
– Не-а.
– Да.
– Нет.
Мы уставились друг на друга, начав очередной раунд бессмысленных препирательств. Наши притворные взгляды сменились слезами, и мы снова обнялись.
– Боже, я очень рада, что ты вернулась. – Она поцеловала меня в щеку. – В следующий раз, когда тебе понадобится пространство, просто скажи, и я уйду. В тот же миг. Не так, как раньше. Я не буду тебя преследовать. Клянусь. Только... не пытайся снова покончить с собой, ладно?
Я погладила ее вьющиеся рыжие волосы. Я всегда немного завидовала ее удивительному цвету волос. Раньше цвет моих волос был скучным, светлым (не белоснежным от солнца, как сейчас), по сравнению с её они казались мне однотонными. Особенно если учесть, что я предпочитала серые и пастельные тона в гардеробе, а она – яркие, аляповатые.
Отстранившись, я указала на ее покрасневший нос.
– У тебя сопли смешались со слезами. Это довольно противно.
Она надулась.
– Ну, а у тебя больше нет сисек. Так что, думаю, я выиграла.
Я опустила взгляд, поспешно поправляя зияющий вырез своего сарафана.
– То, что у тебя второй размер, не делает тебя королевой.
– Так и есть. – Она оставила расстояние между пальцев. – Совсем чуть-чуть.
– Ты отстой.
– Но я права.
Она бросилась на меня, крепко обхватила руками, и поцеловала в щеку.
– Эстель, предупреждаю тебя. Никогда больше не покидай меня.
Я засмеялась.
Но мое сердце заныло.
Для нее все было прекрасно. Я вернулась домой. Была в безопасности. Я была там же, где и три с половиной года назад.
Но моей души здесь не было.
Я оставила её на ФиГэл, на нашем пляже, в нашем бунгало, с Коннором, уплывающим в закат.
Мне здесь больше не место.
И я не могла давать обещаний, в выполнении которых не была уверена.
Я был наедине с двумя женщинами.
С двумя сплетничающими женщинами.
Коко не понравились их громкие разговоры, и как только Эстель и ее подруга успокоились, я одел Коко в купленный в магазине подгузник (не в потрепанную футболку) и положил ее в гнездышко на полу, где одеяло с кровати превратилось в жёсткую, но теплую постель.
Как только она коснулась поверхности, ее маленькие глазки закрылись.
Не могу ее винить.
Последние несколько дней были чрезвычайно утомительными. Для всех. Я еще не спал (Эстель тоже не спала, мы болтали всю ночь), антибиотики так быстро восстановили мой организм, что я забыл, что всего неделю назад был на пороге смерти.
Я чувствовал себя нормально, но уровень энергии был на исходе, и соблазн подремать с дочкой, вместо того чтобы одеться (не дай бог) и вести вежливый разговор (убейте меня), был совершенно непривлекательным.
Но эта женщина была подругой Эстель. Она была частью жизни моей жены.
Поэтому я сделал над собой усилие. Оделся. Закрыл дверь перед своим спящим ребенком, постоял, прислушиваясь, после чего пошёл к подругам и стал наблюдать за тем, как Эстель общается с тем, кого любит.
Это было в новинку, она вела себя более легкомысленно, чем я видел раньше. Кроме того, это был отличный способ заглянуть в ее прошлое и узнать больше о женщине, которую люблю.
В какой-то момент я совершил набег на кухню в поисках еды. Шипение холодильника и поток холодного воздуха повергли меня в шок, пока я не вспомнил, как работают современные технологии.
Первые несколько дней на круизном лайнере освещение было волшебным, ковер – фантастическим, а обои на стенах – гораздо более гладкими, чем кора пальмового дерева. Однако через некоторое время странности улетучились.
Мы выросли с этими вещами. Почти четыре года отсутствия – недостаточный срок, чтобы стереть такие воспоминания, и я ненавидел, как легко смог вернуться к тому, чтобы открывать ящики в поисках посуды и использовать тарелки, а не вырезанную из кокоса чашу, для еды.
Около часа Эстель и Мэделин сплетничали, пересказывая интриги, накопившиеся за многие годы. Они ели виноград (черт возьми, я и забыл, какой он потрясающий) и пили кокосовую воду из бутылки (вместо того чтобы словно обезьяна взбираться на дерево и разделывать свежий орех).
Я сидел, как зритель, позволяя женским голосам окутывать меня, когда они обсуждали, что Мэди сделала после «смерти» Эстель. Как она убралась в квартире Эстель и вывезла мебель для заселения новых владельцев. Как связалась с моргом и провела необходимые поминки и проводы.
По всей видимости, она также взяла под опеку кота по кличке Лопата (несмотря на то, что у нее была легкая аллергия) и подарила ему любящий дом, пока он не скончался во сне год назад.
Эстель с грустью восприняла весть о том, что ее любимца больше нет, но сжала руку Мэди в знак благодарности за то, что она подарила ему хорошую жизнь.
Некоторое время я не мог понять, как эти две женщины смогли стать лучшими подругами. Эстель была тихой, серьезной, иногда отпускала забавные шутки, демонстрируя остроумие, обаяние и самоотверженность. Мэди, напротив, была шумной, жизнерадостной и не скрывала свои эмоции.
В середине нескончаемого разговора я снова заглянул в холодильник и откупорил первое за почти четыре года охлаждённое пиво.
После первого глотка все остальное перестало иметь значение.
Я с комфортом откинулся на спинку кресла и пил отличное терпкое пиво. И это было отличной идеей, потому что Мэди болтала без умолку.
Должно быть, я задремал, потому что мои глаза распахнулись, когда Эстель вскочила на ноги, закрыв рот рукой.
– Этого... этого не может быть.
Мэди торжественно кивнула.
– Так и есть. Как только закончились твои похороны – тебе, кстати, понравился бы гроб, который я выбрала, – вся бумажная работа перетекла ко мне. Ты, коварная мисс, не сказала мне, что записала меня как контактное лицо.
Взгляд Эстель переместился на меня.
Энергетика в комнате изменилась.
Я выпрямился в кресле, прищурив глаза, чтобы прогнать сонную пелену. И я снова задумался об очках, напоминая себе, что больше не нахожусь в затруднительном положении. Я мог бы прямо сейчас обратиться к офтальмологу.
Но что-то подсказывало, что я должен это услышать.
Что бы это ни было.
Эстель щелкнула пальцами.
– Ну, после смерти родителей и сестры... кто еще у меня был?
Мэди грустно кивнула.
– Знаю. И я была польщена, когда мне позвонил адвокат. Он сказал, что поскольку я единственная, кто указан в твоих личных документах, ответственность за распоряжение имуществом ложится на мои плечи. Я разобралась с домовладельцем и распродала все, что могла, из твоего имущества.
– Думаю, ты обрадуешься, узнав, что деньги пошли в приют для животных в Блэктауне, который ты поддерживала, и я сохранила твои драгоценности. – Она развела руками. – В любом случае, это не по теме. Важно другое, договор, который ты подписала перед тем, как по глупости села в вертолет, передав контроль над всем твоим творческим материалом. Они выкупили предыдущие песни на YouTube и еще не записанные тексты. Они перевыпустили те, что были записаны, но продали права на оставшиеся незаписанные тексты другим исполнителям.
Эстель ахнула, слегка дрожа.
– Ух ты, я и не знала, что у них есть такие права.
– Надо было читать мелкий шрифт. – Мэди похлопала Эстель по колену. – Не волнуйся. Я прочитала и убедилась, что получила все, что тебе причиталось, даже несмотря на то, что ты была мертва.
– Но... Мэди... это значит... – Она прижала руку к щеке. – Ох, ничего себе.
– Да, вау.
Я поставил пустую бутылку пива на журнальный столик и подался вперед, сцепив руки между ног.
– Кто-нибудь объяснит мне, что означает эта тарабарщина? Почему, черт возьми, моя жена побледнела?
– Подожди, жена? – вытаращив глаза, спросила Мэди.
Эстель вздрогнула.
– Оу, да. Эм... сюрприз?
– Сюрприз? – Глаза Мэди сузились. – Сначала я узнала, что ты предпочла мне смерть. Теперь узнаю, что ты вышла замуж, а я не была подружкой невесты. – Она схватилась за сердце. – Ты ранила меня. Я никогда не прошу тебя, поверь. Никогда в жизни!
Эстель рассмеялась.
– Да, да. Хватит драматизировать. Знаю, мне нужно многое объяснить, но и тебе тоже. Перестань издеваться и повтори то, что ты так легкомысленно сказала раньше. – Указывая на меня, она добавила: – Скажи ему, чтобы он перестал смотреть на меня так, будто я вот-вот потеряю сознание.
– Ты собираешься упасть в обморок? – Мои бедра напряглись, готовясь вскочить с кресла. Пережив голод и роды, живя со сломанными костями и болезнями, я не видел, чтобы она теряла сознание.
Мэди повернулась ко мне лицом, ее щеки были круглыми и розовыми.
– Что ж, мистер «я все еще ничего о вас не знаю», ваша жена стоит три миллиона двести тысяч и еще несколько жалких долларов.
Я разинул рот.
– Что?
Эстель покачала головой.
– Я... я понятия не имела.
Мэди шлепнула ее по руке.
– Разве я не говорила, что ты добьешься успеха, когда загрузила видео на YouTube?
– Что за видео на YouTube?
Я сполз на край кресла, втягиваясь все глубже в непонятный мне разговор.
Миллионы?
Откуда?
Она рассказывала мне, что пишет песни и иногда поет. Я провел рукой по волосам. Она сказала, что концертный тур был скромным. Она сказала, что это ничего не значит!
– Эстель... черт возьми, что ты от меня скрывала?
Она покраснела.
– Пустяки.
– Это не пустяки. Ты скрывала это от меня. – Мое сердце буквально разрывалось. – Как ты могла преуменьшить что-то подобное? Твои песни на нашем острове. Твоя музыка. Твой чертов талант. Я должен был знать, что такой голос, как у тебя, не останется незамеченным. Мне не нужно было обращать внимания на твои пресыщенные комментарии и копнуть глубже.
Я встал, не в силах больше усидеть на месте.
– Как ты могла хранить от меня такую тайну?
Эстель не сводила с меня пристального взгляда, пока я расхаживал взад-вперед, передавая сообщения только мне.
– У тебя тоже был секрет, помнишь? И ты рассказал мне его всего несколько дней назад под страхом смерти.
Я замер.
– Это другое.
– Нет.
– Нет? Ты должна гордиться своими достижениями. А я должен... должен...
– Что, Гэл? Ты будешь продолжать наказывать себя? Найдешь другой способ расплатиться? Ты уже достаточно заплатил, тебе не кажется?
Мои ноздри раздулись.
– Это не тебе решать.
Мэди встала, размахивая белой подушкой с дивана.
– Вау, эй, вы двое, тайм-аут.
Мы с Эстель сердито смотрели друг на друга, но остановились. Спор (подождите, это вообще был спор?) завис, ожидая малейшей искры, чтобы снова вспыхнуть.
Мэди достала из заднего кармана мобильный телефон.
– Прежде чем вы убьете друг друга, позвольте кое-что показать.
У меня все сжалось внутри, когда я вспомнил о старом, потрескавшемся на солнце телефоне, который мы оставили на нашем острове. Наши фотографии, где мы более молодые, упитанные и напуганные, медленно превращающиеся в выживающих. Видео с Коннором. Их с Пиппой театральные постановки и записи новорожденной Коко.
Боже, я бы все отдал, чтобы вернуть эту чертову штуку.
Я потер грудь: смерть Коннора и уход Пиппы тяготили меня.
Эстель положила свою руку на руку Мэди и провела пальцами по экрану телефона.
– Подожди, не показывай ему. Ему не нужно...
Я поднял руку.
– Не смей говорить, что мне не нужно это видеть, Эстель. Не смей.
– Успокойся, Гэллоуэй. – Она скрестила руки на груди. – То, что я люблю тебя, не означает, что я должна тебе все рассказывать.
– Должна.
– Нет.
– Я бы согласился, если бы это было что-то глупое, вроде того, что ты коллекционируешь марки или хранишь мягкие игрушки. Но, черт возьми, Эстель, это важно. Ты стоишь миллионы. Я ничего не стою. Как мне с этим конкурировать?
Спор грозил перерасти в настоящую ссору.
– Конкурировать? Нет никакой конкуренции, Гэл.
– Неправильный выбор слов. Я не соревнуюсь с тобой. Но как смириться с тем, что ты можешь предложить очень много, в то время как у меня нет ничего?
– Серьезно? Ты так решил все обставить? Прекрати говорить, что ты ничего не стоишь! – Она подошла ко мне, ткнув пальцем в мою грудь. – И деньги не определяют нас, Гэл. На острове мы были равны, когда у нас ничего не было. Не отнимай это равенство только потому, что у меня на банковском счёте большее количество нулей.
Мэди встала между нами.
– Я не совсем понимаю, что здесь происходит, но возьми вот это. – Она сунула телефон мне в руку. – Посмотри и прекращай ругань.
Эстель бросила на нее злобный взгляд, но отошла в сторону, когда я выхватил телефон. Я проклинал свою дрожащую руку. Не знаю, дрожала ли она потому, что я ненавидел ссориться, или потому, что был в ужасе от того, насколько Эстель была успешна, способна, богата, в то время как мне нечего было предложить.
Я был калекой. Я был слепым калекой без гроша в кармане.
Черт побери.
Эстель прикусила нижнюю губу, когда загрузилось видео на YouTube.
– Эта версия не очень хорошая. Она не самая удачная.
– Скажи, что это не очень хорошая версия тем пятисот миллионам просмотревшим его, Стел, – ухмыльнулась Мэди.
– Вот это да!
Я перевёл взгляд на количество просмотров, и, конечно же, 529 564 311 огромное количество людей видели то, как моя женщина поет с закрытыми глазами, светлые волосы каскадом ниспадают на плечи, а с губ срывается самая красивая, сексуальная, совершенная мелодия, и при этом она играет на пианино.
Она умеет играть на пианино?
Как только я нажал кнопку воспроизведения, внешний мир перестал иметь значение.
Только Эстель.
Только она.
По коже побежали мурашки, когда музыка проникла в мой разум.
Как случайные фразы могли так сильно изменить жизнь? Как они могли заставить меня полюбить ее еще больше, чем я уже любил?
Она полностью владела моим сердцем.
Что я могу дать ей, кроме своей души?
К моменту окончания песни Эстель дрожала.
Почему она дрожит?
От смущения?
От страха, что мне не понравится?
Какова бы ни была причина, я не мог выдержать эмоциональной дистанции между нами.
Она должна знать, как сильно я ее ценю, как боготворю.
Как преклоняюсь перед ней каждый день своей жизни.
Передав телефон Мэди, я схватил Эстель и притянул её к себе. Она ахнула и прижалась к моей груди.
– Я люблю тебя.
Запустив руки в ее волосы, я поцеловал ее крепко, быстро и совершенно неуместно на глазах у публики.
Но меня это не волновало.
Эта женщина была волшебна.
Эта женщина принадлежала мне.
Когда язык Эстель встретился с моим, в нос ударил аромат духов.
Мэди стояла рядом с нами, ухмыляясь, словно сумасшедшая кошка.
– Ох, это так мило. – Чмокнув меня в щеку, она поцеловала Эстель, а затем нахально помахала рукой. – Оставлю вас, голубки, наедине. Похоже, вам есть что обсудить. Финансовое положение, в том числе. – Она засмеялась. – Я буду ждать полного отчета о свадьбе и обо всем остальном, что вы мне не рассказали, к моему возвращению завтра вечером.
Эстель улыбнулась, ее губы блестели от моего поцелуя.
– Хочешь сказать, что я должна рассказать тебе и о нашей дочери?
Я поперхнулся.
– Ух ты, отличный способ свалить это на нее.
– Что? – спросила Мэди, не сводя глаз с Эстель. – Не могла бы ты повторить, пожалуйста?
Эстель засияла.
– Что? Ты имеешь в виду историю о том, как Гэллоуэй обрюхатил меня, и я родила на острове? Или о том, что у нас есть двухлетняя дочь?
Мэди завизжала, в точности подражая Коко.
– О, боже! Где? Могу я её увидеть? Где она?
Мой взгляд метнулся к закрытой двери спальни. Коко, несомненно, уже проснулась после этого визга.
Однако Эстель вырвалась из моих рук и потащила подругу к двери.
– Завтра, ох, какая нетерпеливая тетя.
– Я тетя?
– Ты будешь той, кем хочешь стать.
– Тебе лучше подготовиться к завтрашнему допросу, Стел. Ты была очень плохой подругой, раз оставила меня в неведении.
– Торжественно клянусь, что день за днем расскажу все, что со мной случилось.
– И начнёшь с того, какого черта ты залезла в вертолет в самый разгар стихии, хотя до этого утверждала, что не хочешь лететь со мной на Бора-Бора?
Эстель застонала.
– Не заставляй меня чувствовать себя виноватой за то, что мне необходимо было пространство.
– Могу и буду. Это мое право, как твоей лучшей подруги, которую бросили управлять твоим бренным существованием.
Эстель напряглась.
– Ты права.
– Разумеется, я права. Я всегда права. – Мэди замерла, держа руку на дверной ручке. – Подожди, в чем именно я права?
– Мое бренное существование. Я официально мертва. Все деньги, контракт на запись... они находятся в трасте у адвоката, а ты бенефициар. Это не мои деньги.
Мэди фыркнула.
– Пфф, я храню их для тебя, идиотина. Каждый пенни – твой. Ты их заработала.
– Нет, ты заслуживаешь их, – возразила Эстель. – То, что ты сделала для меня. Квартира. Переезд. Лопата. Мэди... спасибо тебе большое.
Отбросив шутки в сторону, женщины обнялись.
– Не говори глупостей. – Мэди поцеловала ее. – Ты отплатишь тем, что завтра познакомишь меня с моей племянницей.
Прервав объятия, Мэди открыла дверь.
– Пока, Гэллоуэй. Жду от тебя реального вклада в разговор в следующую встречу. Сегодня ты был словно беспризорник.
Я засунул руки в карманы.
– Беспризорник?
– Ага. Эстель нашла тебя и привела домой. Обычно так поступают с беспризорниками. – Подмигнув, она добавила: – Будь здоров. Желаю весело провести время, споря о том, кто купит дом.
