Текст книги "Невидимые знаки (ЛП)"

Автор книги: Пэппер Винтерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 35 страниц)

Эстель закрыла дверь, когда Мэди вышла в коридор.

Она вздохнула.

– Она всегда была такой. Раньше мне очень надоедало то, как она крутится вокруг, словно заводная белка, но теперь, теперь я нахожу это волнительным.

– Она что-то с чем-то, – согласился я.

– Однако, у нее благие намерения.

– О, в этом я не сомневаюсь. – Я опустил голову, наблюдая за ней из-под опущенных ресниц. – Однако, не могу сказать того же о своих намерениях.

Тот факт, что наш поцелуй был прерван, не был забыт ни моими губами, ни моей полутвердой эрекцией.

Эстель скользнула вперед и снова оказалась в моих объятиях.

– Твоих намерениях?

– Не знаю, что мне с тобой делать. Отшлепать за то, что умалчиваешь о таких вещах, или расцеловать до потери сознания за то, что облегчила наше будущее.

Ее глаза потемнели при упоминании о сексуальном наказании, но чувство вины победило.

– Прости, Гэл. Прости, что не сказала тебе о прибыльности того тура.

– Прости, что рассказал тебе о своем прошлом и показал, за какого мужчину ты вышла замуж.

– Нет. Я польщена, что ты мне доверился.

– А ты мне доверяешь?

– Безоговорочно.

– Значит, больше никаких грандиозных открытий? Ничего настолько эпического?

Она улыбнулась.

– Насколько мне известно, нет.

– Это хорошо.

– О?

– Теперь я могу перестать на тебя злиться.

– Ты больше не злишься?

– Нет.

– И что это означает?

– Это означает... что у меня есть еще одна проблема, о которой нужно позаботиться.

Я прижался своим телом к ее, прижимая свою твердость к ее животу.

– О, да, это очень важная проблема. – Встав на цыпочки, она поцеловала меня. – Думаю, смогу помочь тебе в этом.

– Уверен, что сможешь.

Наши губы соединились, когда она вздохнула:

– Итак... на чем мы остановились?

Деньги.

Счастье нельзя купить.

За их счет можно обеспечить счастье.

Но на них не купишь здоровье. Не купишь любовь.

Нельзя купить будущее, которое бесценно.

Деньги делают все проще, но они не могут купить мечты.

А мечты – это то, что мне нужно.

Взято из нового блокнота Э.Э.

...

Наши жизни изменились неизмеримо за следующие несколько недель.

Мы еще раз прошли медицинское обследование, чтобы убедиться, что витамины действуют и наши тела набирают необходимый вес. Мы встретились с поисково-спасательной службой, изучили схему обследования и обсудили, как далеко мы находились от радиуса их поисковой операции (не так уж далеко, но достаточно, чтобы не обнаружить нас). Мы выдержали еще несколько бесед с представителями австралийской иммиграционной службы по поводу нашего места жительства. Послали благодарственное письмо компании «P&O Cruises» за то, что они нас нашли. И посетили (к моей досаде) еще одного стоматолога, чтобы убедиться, что врачи круизной компании ничего не упустили.

Если учесть, что мы пропали три с половиной года назад, то ничего особенно плохого у нас не обнаружили. Только разбитое сердце после смерти подростка и пустота после ухода жизнерадостной девочки.

Но когда меланхолия пыталась одолеть, мы вспоминали, что у нас есть.

Мы были друг у друга.

У нас была Коко.

Мы живы и нас нашли.

Нам повезло.

На следующий день после визита Мэди Гэллоуэй отвез нас с Коко в ближайшую оптику, и там в течение часа проводили осмотр глаз и подбирали оправу. Его радость от того, что он наконец-то получил новые очки, стоила того, что мы заблудились в городе, к которому никак не могли привыкнуть.

В течение недели мы приспосабливались к оживленному миру. Мы ходили ужинать в рестораны и скрежетали зубами от громких звуков, назойливых посетителей и переработанных продуктов. Мы мирились с темпераментной малышкой, которая требовала тишины, как на пляже, и ночного света звезд. И мы ждали (не очень терпеливо), пока будут подготовлены очки для Гэллоуэя.

Иногда мы отваживались зайти в супермаркет, где все, что нам было нужно на острове, было доступно в обмен на деньги.

Деньги.

У меня они были.

У меня их было очень много.

Я была воспитана так, что необходимо оставлять несколько тысяч долларов сбережений, чтобы иметь нормальное существование. Уехав с Мэди в Америку, я стала откладывать несколько сотен тысяч, полностью уверовав в то, что моя жизнь устроена.

Но сейчас у меня было несколько миллионов.

И пока я не могла понять, что означает такое богатство.

Это было нереально.

Коко не останется без еды. Мы с Гэллоуэм не должны были беспокоиться о том, где жить и как мы себе это позволим.

Нам повезло.

Наши трудности закончились, и мы были вознаграждены.

Однако по мере того, как каждый день перетекал в следующий, я не могла избавиться от чувства подавленности. Здесь я была расстроена больше, чем когда-либо на нашем острове (даже в ужасно мрачные дни в конце).

Здесь я чувствовала себя не на своем месте.

Я по-прежнему готовила при свете луны, и мы ни разу не включали телевизор.

Как будто мы стали недоверчивы к подобным удобствам и предпочитали упрощенное существование.

Единственное изменение, которое мы приняли, – это Мэди.

Она вписалась в нашу жизнь так, словно постоянно была с нами.

Она вернулась на следующий день, и мы провели его в разговорах ни о чем и обо всем. Гэллоуэй рассказал ей, как нам удалось выжить. Я поделилась пикантными подробностями нашего брака. А она играла с Коко, словно была рождена для того, чтобы стать тетей.

Почти каждый вечер она забегала после работы, чтобы поздороваться и потусоваться. И Гэллоуэй был с ней очарователен и обходителен – совершенно не так, как он принял меня. Там, где мне был оказан холодный прием и яростные взгляды, Мэди встретили тепло и радушно.

С другой стороны, по словам Гэллоуэя, все его недовольство мной было основано на похоти. Он хотел меня, но не мог обладать.

Мэди, в этом плане, не привлекала его (слава богу). Но мне впервые пришлось конкурировать за его расположение. Я не была единственной женщиной, а он не был единственным мужчиной. Если он забегал за чем-то в магазин, я панически боялась, что он может найти другую девушку, привлекательнее меня. Что, если мое костлявое тело со светлыми растяжками перестанет привлекать его?

Однако у него были те же опасения. И мы поделились ими однажды вечером, когда слово за слово наша легкая перепалка переросла в жаркую дискуссию о неопределенности в наших отношениях.

Мы оба были такими дураками.

Мы вместе не потому, что были единственными взрослыми на нашем острове. Мы вместе, потому что наши души соединились, наши сердца склеились, и мы стали единым целым.

После этого все стало немного проще. Всякий раз, когда Мэди появлялась рядом, Гэллоуэй вел себя наилучшим образом. Я догадывалась, что нейтральная территория заставляет его вести себя хорошо. Однако мне хотелось верить, что дело во мне.

Я излечила то, что съедало его изнутри. Это тяготение все еще присутствовало в нем, но он мог дышать без чувства вины. Он мог смеяться, не испытывая к себе ненависти.

Он стал спокойнее.

И когда он держал Коко на руках, он оживал.

В постели, перед сном, мы часто говорили о Пиппе и Конноре. Мы были рады этим воспоминаниям, и когда Пиппа, наконец, позвонила нам (на мобильный телефон, который нам дала иммиграционная служба), мы молчали несколько часов. Нам было физически больно из-за того, как мы по ней скучали.

Она казалась счастливее. Не излечившейся. Не довольной. Но счастливее.

В новом месте – вдали от нас, острова и призрака Коннора – у нее мог появиться шанс на выздоровление. Я не знала, будет ли она в порядке душевно, духовно, но, по крайней мере, физически мы сделали все возможное, чтобы защитить ее.

И я хотела, чтобы она была счастлива. Я хотела этого настолько, что держалась на расстоянии, пока она не захочет вернуться к нам.

Ночью было труднее всего.

Мы не могли привыкнуть к мягкому матрасу. И отказались от него в пользу ковриков для йоги, которые нашли в шкафу квартиры. Мы расстелили их в гостиной, между нами спала Коко, а балконные двери оставались открытыми, обдувая наш дом влажным бризом и донося далекий шум океана.

Только тогда мы обретали спокойствие.

Истинный покой.

Мир, который не был искусственно создан или куплен.

Иногда мы также спали в гостиной с широко распахнутыми дверями, потому что Коко кричала, когда не слышала шум моря. Когда мы выходили в город, она плакала. Если мы пытались угостить ее шоколадом или конфетами, она плакала. Она была поистине земным ребенком, который находил удовольствие и сопричастность в песке, просачивающемся между пальцами ног, солнце на лице и простой сладости кокоса и папайи.

– Это поможет? – тихо спросил Гэллоуэй, добавляя в банановое пюре, предназначенное для Коко, кокосовую стружку.

Ее маленькое личико сморщилось.

– Нет.

– Ну же. Это очень вкусно.

– Нет!

Мы перепробовали все, но она по-прежнему не хотела есть ничего слишком соленого или сладкого. Ее вкусовые пристрастия сводились к простой, деревенской пище, и она устраивала истерику, когда мы пытались познакомить ее с ароматными блюдами, такими как спагетти болоньезе или блюда из мяса.

Я была вегетарианкой и убежденным любителем морепродуктов, а вот Гэллоуэй был настоящим мясоедом. Оказалось, наша дочь, в этом вопросе, взяла с меня пример.

Однако я по-прежнему не могла есть баклажаны или халлуми (прим. пер.: Халлуми – Халуми – левантийский сыр, известный в Европе по кипрской кухне. Он изготавливается из смеси козьего молока и молока овец, хотя иногда содержит и коровье молоко), не после болезненных ассоциаций со смертью моей семьи.

В последнее время все потери и одолевшая меня печаль не давали покоя, и я постоянно думала о родителях и сестре. Из-за возвращения в Сидней их смерть казалась совсем недавней, переплетаясь с болью от потери Коннора и ухода Пиппы.

Это слишком.

– Думаю, она скучает по ФиГэл, – прошептала я, потирая виски от легкой головной боли, которая мучила меня весь день.

Коко посмотрела прямо на меня.

– ФиГэл. ФиГэл. Домой!

Ложка в руке Гэллоуэя с грохотом упала в миску.

– Я знаю, маленький орешек. ФиГэл был твоим домом. Но теперь все изменилось. Теперь мы живем здесь.

В ее зелено-голубых глазах заблестели слезы.

Я не могла оторвать взгляда от ее загорелой кожи цвета мускатного ореха (сомневаюсь, что она когда-нибудь поблекнет), светло-русых локонов и решительного подбородка.

Она была идеальной смесью Гэллоуэя и меня, глубоко внутри нее таились те же самые желания.

Да, малышка, я бы тоже хотела вернуться домой.

Мое внимание привлек Гэллоуэй.

Мне не нужно было спрашивать, чтобы понять, что он чувствует то же самое.

Я не спрашивала.

Я не стала допытываться.

Но я понимала, что он тоскует по дому.

Почему мы здесь?

Зачем мы вернулись, если готовы променять все на то, что у нас было раньше?

До того, как Коннор умер?

До того, как Гэллоуэй чуть не погиб?

До того, как моя семья не погибла?

Столько смертей, и все же я хотела вернуться.

В этом не было смысла.

Мы должны быть счастливы, что находимся здесь, в безопасности, что вокруг нас лекарства, врачи и люди.

Оторвав взгляд от его лица, я встала, чтобы отнести посуду на кухню.

Момент был прерван.

О доме не упоминалось.

На следующий день мы с Гэллоуэм впервые заговорили о том, где будем жить. Мы не хотели задерживаться в квартире (благодаря щедрости австралийского правительства), и нам нужно было пустить корни, чтобы чувствовать себя комфортно.

Мы обсуждали, чем бы он хотел заниматься на работе. Не потому, что ему это было нужно, а потому, что он не мог сидеть без дела. Он не мог сидеть без дела на ФиГэл и не собирался бездельничать здесь.

Мы договорились, что он перевезет сюда дипломы об окончании архитектурного факультета и займется строительством. Однако все это было невозможно до тех пор, пока не закончится бумажная волокита, и нас не воскресят из мертвых.

Этим занимался мой адвокат, в том числе и разморозкой моих средств и активов. Я еще не разговаривала со звукозаписывающей компанией, но Мэди сообщила, что они знают о моем воскрешении и ждут, когда я буду готова обсудить условия контракта.

Столько ответственности.

Столько всего происходит одновременно.

Я к этому не привыкла. Мне хотелось убежать куда глаза глядят.

После долгого дня неопределенности и бесконечных вопросов нам, наконец, позвонили и сообщили, что можно забрать очки Гэллоуэя.

Держа Коко за руку, я ждала у входа в оптику, потому что Гэллоуэй запретил мне входить. Он вернулся с коробкой, уложенной в пакет, вместе с очистителем для линз и инструкцией по уходу.

Он их не надел.

Держа Коко за руки, мы молча пошли обратно в квартиру. Хромота все еще была очевидна, но он стал лучше ее скрывать. Несколько дней назад я спросила, не стоит ли нам купить машину. У меня все еще были действующие права. Это облегчило бы нам жизнь, особенно в плане покупки продуктов.

Однако Гэллоуэй отказался.

Мы не были готовы к покупке автомобиля.

Мы ходили пешком последние четыре года. И будем ходить еще несколько лет. Кроме того, мы лишились возможности плавать целыми днями. Мы не были готовы к тому, что нам придется заново учиться ходить из одной точки в другую.

Когда мы подошли к квартире, я с трудом сдержала любопытство из-за того, почему он не надел очки.

Чего он ждёт?

Зайдя в квартиру, он поднял Коко на руки и спросил, можно ли ему самому уложить ее спать.

Я пожала плечами и оставила их, слегка обидевшись на то, что он не надел очки, которые очень давно хотел. Он часто жаловался, что хочет чётко видеть детей и меня.

Сейчас у него появилась такая возможность, но он ею не воспользовался.

Почему?

Налив стакан воды, я босиком вышла на балкон и стояла с закрытыми глазами, представляя, что перенеслась туда, где вместо стен пальмы, а пол из песка.

Наконец Гэллоуэй вышел из спальни, где укладывал Коко. Он не стал укладывать ее в гостиной, что означало, что он либо хочет поговорить, либо...

Мои соски покалывало при мысли о сексе.

Неистовый голод в крови застал меня врасплох, он подошел сзади и положил подбородок мне на плечо.

– Можешь пойти со мной, пожалуйста?

Я кивнула, взяла его за руку и пошла за ним к дивану.

– Чем вы занимались? С Коко?

В моем голосе слышалось любопытство, когда я садилась на диван.

Он улыбнулся.

– Впервые увидел ее.

– Ты надел очки?

– Да.

– И?

Он посмотрел в потолок, его глаза блестели.

– И она очень красива.

Мое сердце заколотилось.

– Да. Она идеальна.

Его рука легла на подушку, рядом с которой лежал футляр для очков. Глубоко вздохнув, он открыл его и достал сексуальную черную оправу.

– Теперь мне нужно увидеть, насколько красива ее мать.

Я затаив дыхание, наблюдала за тем, как он надевал очки.

Он опустил глаза, приспосабливаясь к ясности зрения.

Затем... поднял голову.

Его рот раскрылся.

Его голубые глаза обжигали.

И с каждой секундой его любовь ко мне увеличивалась.

– Ты... ты...

Его голос надломился.

– Я?

– Ты гораздо более сногсшибательная, чем я мог предположить. – Его руки дрожали, когда он провел большим пальцем по моей скуле. – После столь долгого отсутствия ясности. После того, как на протяжении столь долгого времени влюблялся в женщину, которая, как я знал, была прекрасна внутри и снаружи, теперь я могу видеть ее. По-настоящему. И я не могу поверить, что мне настолько повезло.

Я прижалась лицом к его ладони.

– Спасибо. Значит...

Он поцеловал меня, скользнул пальцами по моему затылку и притянул к себе.

– Я могу совершенно искренне сказать, что у меня самая потрясающая жена в мире.

Наши языки соединились, и вспыхнула страсть.

Его очки перекосились, когда я забралась к нему на колени и стала целовать его со всех сторон. До этого момента я не понимала, как сильно боялась, что он увидит меня. Как сильно полагалась на его нечеткое зрение, чтобы защитить себя от того, что, возможно, после того как он разглядит меня – разлюбит.

Но теперь эти страхи исчезли.

Эти страхи не просто исчезли, их поглотила похоть, когда я расстегнула его Гэлнсовые шорты и сдвинула в сторону бикини под своей белой юбкой (я отказалась от трусов и лифчиков).

Наши губы не отрывались друг от друга, пока Гэллоуэй поднимал мои бедра и скользил внутри меня.

Наши лбы соприкасались, а тела раскачивались, любя друг друга.

Я обняла его за плечи, задыхаясь от нахлынувшего оргазма.

И когда он отстранился, чтобы посмотреть, как я раздеваюсь, его освобождение пронзило его так сильно, порочно, что мы скатились с дивана продолжая кончать на кафельном полу.

Только когда мы спустились с небес на землю, я заметила, что он кончил в меня.

Мы договорились не делать этого до тех пор, пока я не начну принимать противозачаточные средства, потому что теперь, когда я начала принимать витамины и обильную пищу, мой цикл, несомненно, восстановится.

Однако... мы больше не были предоставлены сами себе.

Если я забеременею на этот раз, это не будет вопросом жизни и смерти.

Медленная улыбка растянула мои губы, когда Гэллоуэй прижал меня к своей груди и обнял.

– Я знаю, что только что сделал. И не собираюсь извиняться.

Я поцеловала его в горло.

– Знаю.

Он замолчал.

– Ты не возражаешь?

– По поводу чего?

– Ты знаешь.

– Что ты можешь снова меня обрюхатить? Почему я должна возражать?

В ответ он сильнее сжал меня.

В ту ночь, после занятий любовью и дремоты в объятиях Гэллоуэя, я проснулась с влажными глазами и слезами на щеках.

Я плакала от неземного счастья.

Я оплакивала потерю ФиГэл.

Я плакала о будущем, с которым мы еще не определились.

Я плакала, надеясь на лучшее.

Я плакала от тоски.

Я плакала, потому что наша жизнь снова изменилась навсегда.

АПРЕЛЬ

Я думал, что с легкостью вернусь в общество.

Легко расслабиться, быть благодарным и принять то, что потерял, когда потерпел крушение.

Но на самом деле это было не так просто.

Мы вернулись пять недель назад.

Прошло пять недель.

Единственной безоговорочно радостью в нашей жизни на данный момент было то, что мой отец прилетел и провел с нами две недели. Он снял квартиру в том же здании, где нас поселили, но все время проводил в нашей.

Первая встреча с ним (несмотря на то, что я был истощен и восстанавливался после болезни) была лучшей встречей в моей жизни.

Он плакал.

Я сделал все возможное, чтобы, как и он, не разрыдаться.

Но чувствовать, как его руки сжимаются вокруг меня после того, как я потерял надежду увидеть его живым, было единственной хорошей вещью, произошедшей в Сиднее.

В течение нескольких дней он не мог оторвать от нас взгляда, недоверчиво моргая, требуя все подробности о том, как нам удалось выжить. Однажды мы с ним проговорили до рассвета: о катастрофе, моих отношениях с Эстель и о том, как я, наконец, освободился от чувства вины, которое преследовало меня.

После того как мы пережили трогательное воссоединение, он помог нам в поисках нового дома для переезда.

Я был невероятно рад снова увидеть отца. Но мне было грустно от того, что он по-прежнему так же одинок, как и тогда, когда я исчез. С таким же разбитым сердцем.

Несколько раз я замечал, как он смотрит на нас с Эстель с мечтательным обожанием в глазах.

Однако он нашел утешение в Эстель (они ладили так, словно она была его дочерью, а не я – сыном) и обожал Кокос.

Когда его поездка подошла к концу, было очень тяжело прощаться.

При виде его в моей голове зародились идеи, которые не имели права там находиться. Идеи, которые вылились в одержимость. Это не давало мне спать по ночам. Вселяло надежду, пока мы с Эстель и Коко боролись за возвращение в этот нежелательный мир.

Нам предоставили бесплатную аренду ровно на три месяца. Эстель считала это чрезмерной щедростью и настаивала на оплате коммунальных услуг. А я... я считал, что этого недостаточно после того, как нас пытались разлучить.

Неделю назад мы с Эстель пообщались по скайпу с семьей Акина и в почтительном молчании почтили память погибшего летчика. Мы ответили на их вопросы о месте его упокоения, и они успокоили нас, заверив, что не считают нас виновными. Акин совершал полеты в худшую погоду и выжил. Это просто стечение обстоятельств.

Газетчики продолжали преследовать нас, требуя интервью, а бумажная волокита, необходимая для официального восстановления нас из мира мертвых, была скучной и удручающей. Адвокат настаивал на оценке всего имущества Эстель и посоветовал ей заключить брачный договор.

Не стоит и говорить, что она выбежала из его кабинета, громко хлопнув дверью.

Мне было бы все равно, если бы она попросила меня подписать брачный договор. У меня не было намерения завладевать ее деньгами. Но у меня также не было намерения когда-либо отпускать ее, так что эта проблема отпадала сама собой.

Не помогало и то, что каждый день Коко испытывала стресс. Она ненавидела бетон, металл и пластик. Она ненавидела обувь и нижнее белье и визжала, если, не дай бог, мы пытались помыть ее белокурые кудри шампунем с запахом клубники.

Это должен быть кокос и ничто другое.

Она отказывалась плавать в крошечном общем бассейне квартирного комплекса, и вполне обоснованно, так как ее кожа покрылась сыпью от хлорированной воды. Однако стоило нам опустить ее в океан (хотя он был намного холоднее, чем на нашем острове), как она превращалась в самого счастливого ребенка, какого только можно себе представить.

Она строила замки из песка, собирала ракушки и вывалялась вся в золотистых песчинках. На пляже она чувствовала себя как дома, потому что именно там она родилась. Она родилась в море. Она принадлежала морю.

Как она сможет адаптироваться в жестоком мире города?

Как справится со школой и тем, что не такая, как все?

Она навсегда останется свободолюбивой или, в конце концов, повзрослеет, наденет деловой костюм и станет генеральным директором какой-нибудь крупной корпорации?

Как ни старался, я не мог представить свою дочь в офисе, пялившуюся в ноутбук. Я видел ее морским биологом, с такими же белыми, как у Эстель, волосами, когда она маркирует дельфинов и следит за китами.

Она была ребёнком дикой природы, а не города.

Но это не имело значения, потому что теперь наш дом был здесь.

…

МАЙ

Мы старались. Мы на самом деле старались соответствовать городской жизни.

Мы встречались с Мэди и ее друзьями.

Мы делали все возможное, чтобы приобщить Коко к новому, хотя она и выла от досады.

Мы еще не нашли дом, но, как ни странно, нас это мало волновало.

Коко предпочитала проводить каждую свободную минуту на пляже и иногда настаивала на том, чтобы мы разбили лагерь под луной.

Здесь было не так тепло, как на ФиГэл, поэтому мы снимали с кроватей одеяла и спали на ковриках для йоги, расстеленных на песке. Под россыпью звезд, слушая расслабленное дыхание дочери, я не мог отрицать, что здесь чувствую себя более уютно, чем под белым потолком и уродливой люстрой.

Единственное, что разрушало наше счастье, – это появляющиеся с рассветом серферы, которые смотрели на нас, словно на бездомных.

Это разрушало фантазию.

Фантазию о том, что на самом деле мы находимся не здесь, а на нашем острове.

Проходили дни, а мы изо дня в день делали одно и то же.

Мы немного бродили по городу.

Мы заставляли себя акклиматизироваться, ездить в поездах, ходить на дни открытых дверей, хотя в глубине души я понимал, что мы никогда не сможем полностью адаптироваться.

Мы были потеряны.

Только на этот раз были потеряны не тела, а сердца.

Несмотря на внешние проблемы, мы с Эстель сближались.

Мы настолько были близки, что однажды вечером я ушел, пока она купала Коко, и направился в ювелирный магазин в местном торговом центре в десяти минутах ходьбы от нашего квартала.

Я снял немного денег со счета, который отец открыл для меня на те скудные средства, которые я заработал, трудясь в тюрьме.

Я потратил все.

Я купил ей кольцо.

И я вернулся в квартиру, встал на одно колено и сделал предложение.

Ещё раз.

Удивление не означает благоговейный трепет или шок.

Удивление бывает приятным и неприятным.

Удивление означает, что любимый человек знает тебя лучше, чем ты сам.

Это и есть высший признак совершенства.

Взято из нового блокнота Э. Э.

...

Гэллоуэй удивил меня.

Более чем удивил.

Я была ошарашена.

– Не могу поверить, что мы это делаем.

– Поверь. Теперь... все официально. Навсегда.

Гэллоуэй улыбнулся, он выглядел очень красивым в черной рубашке и Гэлнсах. Его загар не потускнел, въевшись в кожу за три с половиной года под палящим солнцем, и черная ткань подчеркивала его ярко-голубые глаза. Его очки сексуально поблескивали, а губы изгибались идеальным образом, и мне захотелось его поцеловать.

Целовать, целовать, целовать.

На мне был похожий наряд – Гэлнсы, черная блузка с открытыми плечами. Я заплела волосы в косички «рыбий хвост», чтобы они красиво ниспадали на плечи (больше не ломкие от солнечных лучей или немытые), и втайне мне нравились белые пряди на фоне темной ткани.

Мой наряд был далёк от свадебного платья... но я его и не хотела. И не нуждалась в нем. В моем понимании, мы уже были женаты.

Это была лишь формальность.

Однако я обожала свое обручальное кольцо.

Я не могла перестать его крутить и любоваться.

В нем не было ни дорогого бриллианта, ни броских драгоценных камней. Простой золотой ободок с надписью: Ты потерпела крушение вместе со мной. Я влюбился в тебя. Я люблю тебя.

Кольцо было идеальным, и я не снимала его со своего пальца.

Я даже не сняла кольцо, чтобы Гэллоуэй официально надел его мне на палец во время церемонии вместе с нашими клятвами.

Ни за что. Я надела его раз и навсегда.

Мэделин стояла позади меня с Коко на руках, Гэллоуэй, взяв меня за руку, смотрел мне в глаза.

Мы стояли в небольшом помещении, напоминающем бежевую коробку, в углу которой бесформенно висел австралийский флаг.

Напротив нас с Гэлом стоял свадебный регистратор.

– Вы готовы?

Мы кивнули.

Посмотрев на Гэллоуэя, она сказала:

– Поскольку это простая формальность, я задам самый простой, но самый важный вопрос, – она усмехнулась. – Берете ли вы Эстель Мари Эвермор в законные жены?

Гэллоуэй облизал нижнюю губу.

– Да.

Ее взгляд переключился на меня.

– И берете ли вы Гэллоуэя Джейкоба Оука в законные мужья?

Я очень нервничала.

– Да.

Регистратор захлопала.

– В таком случае объявляю вас мужем и женой. Во второй раз.

Мы поцеловались.

Мы праздновали.

Мы старались не обращать внимания на боль из-за отсутствия Пиппы и Коннора.

Они были на первой церемонии нашего бракосочетания.

В этот раз их не было рядом.

Рядом с нами не было детей, но у нас появилась та самая заветная бумажка.

И уже на следующий день я сменила фамилию Эвермор на Оук.

Наш брак был официально оформлен.

Спустя месяц после свадьбы мы так и не определились.

Мы сделали все возможное.

Мы попытались.

Мы были открыты, благодарны и полны надежд.

Но с этим пора заканчивать.

Я был несчастлив.

Мне надоело быть отцом капризного двухлетнего ребенка, который каждый раз умолял вернуться в место, которое (для большинства людей) существует только в сказках.

Почему мы должны преклоняться перед тем, что было нормой? Почему мы должны верить, что для достижения успеха в жизни необходимо иметь шикарный дом, дорогую одежду и напряженную работу?

Почему нельзя быть честными? Почему мы не могли признать, что наши желания и стремления лежат не в пафосных городах и изысканных ресторанах? А в диких просторах архипелагов и черепашьих рассадниках?

Как-то вечером мы с Эстель гуляли по пляжу на закате. Коко играла позади нас, выстраивая песочные замки, болтала со своей плюшевой черепахой и в этих действиях находила счастье, которого не могла найти больше нигде.

Тихое журчание прилива по нашим ногам влекло меня больше, чем бетон или стекло. Что-то внутри изменилось навсегда, и я не мог от этого избавиться.

И если быть до конца честным, я не хотел от этого избавляться.

Я взглянул на Эстель, и моё сердце сжалось от того, как прекрасна она была в свободном белом платье и с распущенными волосами. На прошлой неделе у нее начались месячные, что означало, что она не беременна, но ее тело способно к этому.

Эта мысль одновременно и возбуждала, и пугала.

Если мы откажемся от этой жизни и вернемся туда, куда я хотел, мы не сможем позволить себе роскошь иметь ещё одного ребенка... если только...

Мысли, которые не давали мне покоя в течение нескольких месяцев, разрастались, формировались. Я не поделился ни одной из них с Эстель, но больше не мог их сдерживать.

Как только вся бумажная волокита была закончена, и наш мир восстановлен, Мэди, по просьбе Эстель, уволилась с должности помощника генерального директора и начала управление империей, о которой та даже не подозревала. Юристы вернули контроль над трастом Эстель, но Стел оставила Мэди бенефициаром за ее честность и преданность.

Звукозаписывающая компания связалась с ней и потребовала больше песен, текстов, всего. И если бы захотела, Эстель могла бы сделать карьеру, о которой всегда мечтала.

И я знал, что она мечтала об этом, потому что застукал ее за игрой на рояле в фойе отеля, где мы ужинали, пока я расплачивался.

Она выглядела так же прекрасно, как и на видео в YouTube. Однако что-то кардинально изменилось. Если раньше музыка была ее отдушиной и страстью, то теперь она отошла на второй план по сравнению с её основными желаниями.

Она хотела того же, чего желал я.

Того, чего очень хотела Коко.

Мы все, черт возьми, этого хотели.

Мы хотели вернуться в наш райский уголок.

Мы бы многое отдали, чтобы вернуться к тому, что там приобрели.

Но у нас не хватало смелости сказать об этом вслух. Не хватало смелости признать, что мы готовы отказаться от водопровода и электричества, не хватало смелости сказать, что мы готовы променять богатство и социальное положение на то качество жизни, которое мы создали на нашем острове.

Если бы мы продолжали в том же духе, то провели бы остаток своих дней, жалея, что у нас не хватило сил признаться в том, в чем мы на самом деле нуждаемся.

Я не мог этого допустить.

Я больше не желал и дня прожить, не получив того, чего так сильно желал. Я больше не мог позволять своей дочери кричать, пока она не уснет, потому что она не могла видеть звезды сквозь смог, или плавать в успокаивающих волнах океана лаская своими крошечными пальчиками морских обитателей.

Я больше не могу смотреть на мучения своей семьи.

Притянув Эстель к себе, я положил обе руки ей на плечи.

– Мне нужно кое-что сказать. Что-то безумное, глупое и очень правильное, и не знаю как.

Ее глаза расширились, кожа покрылась мурашками, когда я обнял ее.

– Что ты имеешь в виду?

Я посмотрел на нашу дочь. Она подняла голову, размахивая корягой, а не пластмассовой лопаткой, которую мы ей купили. Она ненавидела гладкие на ощупь искусственные игрушки, предпочитая резную морскую звезду, которую я сделал на прошлой неделе на балконе.

– Думаю, мы должны вернуться.

– Что ты имеешь в виду? Вернуться? – сузив глаза, она смотрела на меня. – Ты хочешь снова оказаться на необитаемом острове? Без помощи. Ты хочешь полностью отрезать нас от мира?