Текст книги "Невидимые знаки (ЛП)"

Автор книги: Пэппер Винтерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 35 страниц)

Мы смотрели несколько минут, изо всех сил стараясь вглядеться в горизонт. Если бы у нас был мой телефон, мы могли бы сделать снимок и увеличить его, чтобы увидеть, что там находится (как дешевая версия бинокля).

Мы делали так несколько раз.

Коннор неоднократно снимал каждый сантиметр горизонта, увеличивая фото до максимального размера и изучая любые признаки жизни, любой другой остров, намек на то, что мы не одиноки.

За годы нашего пребывания здесь мы видели шлейфы коммерческих авиалайнеров, взмывающие на тысячи футов над головой. Мы заметили далеко-далеко в море рыболовецкий траулер, который не обратил внимания на наш наспех разожженный сигнальный костер. Нам слышались голоса, когда от усталости наши мысли превращались в кашу.

Но это... казалось ближе.

Реальней.

Это был танкер? Баржа? Паром? Какая-то морская магия, способная унести нас отсюда?

День клонился к вечеру, наши ноги устали, и мы один за другим сели на песок.

И смотрели.

Мы смотрели и смотрели, пока дневной свет не сменился лунным, и нам пришлось признать то, что мы повторяли в своих головах в течение нескольких часов.

Они исчезли.

Там никого нет.

Мы остались одни.

…

МАЙ

Шелест разноцветных перьев перевел календарь на май, подарив сотни пищащих попугаев нашему острову.

Мы не знали, откуда они мигрировали, но с благоговейным трепетом следили за странными существами, распределившимися по деревьям. Пиппа ходила под ними, собирая упавшие перья цвета индиго и изумруда, в то время как Коннор забирался на ветви, чтобы проверить, ручные ли они.

Мы не рассматривали их как еду.

Просто красивые животные, видом которых можно наслаждаться.

Они оставались с нами ненадолго.

Так же быстро, как и прилетели, они улетели.

Столпотворение попугаев в радужном тумане.

Несколько дней спустя Пиппа решила, что она больше не нуждается в Паффине в качестве защиты.

А Коко гораздо больше нравилась ее льняная кукла вуду, предоставленная Коннором, чем потрепанный плюшевый котенок.

Не знаю, почему это меня так расстроило. Выцветший кот был больше не нужен. Его больше не таскали по острову за лапу.

Он был отвергнут.

Однако я поселила его на наших полках в доме, где он занимает почетное место между миской с солью и сушеной мятой.

Прощай, Паффин.

Он получил новую должность в качестве талисмана.

ЗА ГОД ДО АВИАКАТАСТРОФЫ

– Вы знали об этом?

Я уставился в недоверчивые глаза своего куратора. Нам всем назначили соцработника, который передавал наши жалобы и просьбы руководству.

Я никогда не обращался к своему. Не было причин для этого. Так же как и у него не было причин обращаться ко мне. Я был убийцей, отбывающим пожизненное заключение. Нечего обсуждать.

До сих пор.

– Ответьте на вопрос, мистер Оук.

Я покачал головой.

– Нет, откуда?

– Вы не подбрасывали эти улики?

– Нет.

– Но вы признались в совершении преступления?

– Да.

– Зачем вы это сделали?

– Потому что это правда.

Мой куратор закрыл папку, лежащую перед ним.

– Ну, так уж вышло, что правда оказалась ложью.

Мое сердце (которое замерло с тех пор, как меня посадили в тюрьму) забилось.

– Что?

– Вы свободны, мистер Оук. Пришло время покинуть это место.

…

ИЮНЬ

Пришло время покинуть это место.

Мы слишком долго ждали.

У нас нет выбора.

– Я люблю тебя, Эстель.

Ее спина прогнулась, когда я вошел в нее.

Она была горячей, влажной и скользкой.

И всегда готова для меня.

Неважно, что сегодня был напряженный день после рыбалки и ремонта сети, после того как она зацепилась за коралл. Неважно, что у Кокос были коликиэж и она не могла успокоиться. Неважно, что наше счастье тускнело все больше и больше по мере того, как жизнь становилась все труднее и труднее. Она никогда не отказывала мне. Никогда не заставляла меня чувствовать себя надоедливым или помехой.

Я обожал ее за это.

Она продолжала улыбаться, когда смотрела в мою сторону. Все еще целовала меня, когда мы работали рядом друг с другом. И продолжала откликаться, когда я брал ее, независимо от времени суток.

Я любил ее.

Женился на ней.

Но не знал, как долго смогу её удерживать.

– Скоро мы постараемся уплыть отсюда, – пробормотал я, нежно входя в нее.

Ее ноги судорожно обвились вокруг моих бедер, руки обвились вокруг моих плеч. Сегодня вечером мы предпочли быстрое, тихое занятие любовью, оставшись в нашей комнате, декорированной корой, не было сил идти на пляж и предаваться ночному купанию.

– Это безопасно?

Эстель ахнула, когда я вышел и снова вошел.

Я не знал, как ответить на ее вопрос.

Поэтому не стал.

К тому же, это были не совсем сексуальные разговоры, но мысль о том, чтобы выбраться с нашего острова, была наиважнейшей. Это омрачало все. Мы все были одержимы этим.

Все, кроме Коко, конечно. Она не знала другой жизни. Она неуклюже перемещалась по пляжу и плавала, разбрызгивая воду в разные стороны. Ее любимой едой был ее тезка. Ее колыбельной и спокойствием были звуки острова.

Если мы уедем (когда мы уедем), она будет испытывать трудности. Мы были здесь чужаками, но если бы нам каким-то образом удалось вернуться обратно в общество, она была бы там словно пришелец. Ребенок без свидетельства о рождении, без паспорта, без дома.

Мое сердце сжималось при мысли о том, что она может застрять там, как мы когда-то застряли здесь.

Но этого не произойдет.

У нее будем мы. Все мы. Коннор и Пиппа будут жить с нами. Наша семья не разрушится, изменятся только наши нынешние обстоятельства.

– Перестань думать об этом, Гэл. – Эстель скользнула пальцами по моим волосам, притягивая к себе. – Думай только о сегодняшнем вечере. О нас.

Грудную клетку сдавило, и удовольствие сменилось беспокойством.

Она была моей женой.

И я повиновался ей.

…

ИЮЛЬ

Время было не на нашей стороне.

Оно либо летело слишком быстро, унося нас к безрадостному будущему. Либо сводило с ума своей медлительностью, замедляя наш прогресс.

Несмотря на наше стремление покинуть остров, это заняло гораздо больше времени, чем мы рассчитывали.

Наша энергия иссякала, но спасательный плот медленно обретал форму благодаря кровоточащим рукам и лопнувшим волдырям.

Эстель и Пиппа помогали.

Они трудились рядом со мной и Коннором, когда мы привязывали и закрепляли, проверяли и надеялись.

На этот раз я выбрал другую конструкцию.

Точно так же, как я усовершенствовал наш дом, так же я изменил оригинальную плавучую (или не очень плавучую) платформу.

На этот раз я приложил все усилия, чтобы связать бамбук в форме байдарки. Полые шесты соединялись в вершине, где мы должны были сидеть и грести, надежно закрепив малышку Кокос в середине, подальше от волн океана.

Хотелось бы надеяться, что выносная опора будет достаточно прочной и длинной, чтобы вместить припасы и выдержать вес воды в бутылках и одеял на случай холодов, и достаточно быстрым, чтобы доставить нас к новому дому, прежде чем мы умрем от голода.

Однако вместо того чтобы чувствовать себя активными и жизнерадостными, мы боролись. Чем дольше мы работали над судном, тем больше укреплялся наш страх. Счастье превратилось в апатичность, требуя мерзкой платы за все, чем мы наслаждались.

Наши нуждающиеся в нормальной пище тела заставляли нас действовать. Если мы хотели продолжать жить, то должны были покинуть остров. Но мысль о том, чтобы уплыть из единственного ценного места, не давала нам покоя и сна.

Коннор, несмотря на свою энергию шестнадцатилетнего, увядал так же, как и все мы. Его мышцы медленно уменьшались, а ребра выступали под кожей, словно нескладная арфа.

Пиппа была примерно такой же. Она еще не достигла половой зрелости, и на ее худеньком девичьем теле не было и намека на женские изгибы или растущую грудь.

Не то чтобы наши костлявые тела мешали нам усердно работать и подстегивать друг друга.

Если мы не трудились над спасательным судном, то выполняли другие задания.

Эстель готовила.

Пиппа сидела с ребенком.

Коннор сидел на пальме и наблюдал за окружением. Мы все стали отменными скалолазами, чтобы иметь возможность добраться до зеленых кокосов в ветвях, и иногда сидели на высоте, надеясь увидеть спасение, прежде чем броситься в неизвестное путешествие и отдать свои жизни на волю судьбы.

Наша байдарка была почти готова.

Наше время было на исходе.

Почему же я не мог избавиться от ужасного чувства, что трагедия снова надвигается на нас?

АВГУСТ

ТРИ ГОДА.

Три долгих, невероятных, трудных, удивительных, жутких, блаженных, ужасных года.

Двадцать девятое августа, день катастрофы, приближался.

По крайней мере, я думала, что сейчас был август.

После того как мой телефон сломался, мне пришлось вести учет дней, выцарапывая каждый закат на нашем зонтичном дереве, подсчитывая надсечки, понимая в глубине души, что мы все устали.

Мы пережили столько всего: штормы, лихорадки, желудочные инфекции и вирус, из-за которого мы все чуть не умерли, скорее всего, переданный нам комаром.

Несмотря на все это, мы вырастили из младенца здорового ребенка, из ребенка молодую девушку, а из мальчика способного шестнадцатилетнего подростка.

Коннор превратился из тощего мальчика в худощавого юношу. Его медные волосы от долгого пребывания в соленой воде стали более золотистыми, а кожа больше никогда не будет белоснежной, и навсегда останется бронзовой, словно у арабского принца.

Мне было жаль женщин, которые упустили такой великолепный экземпляр и добродушного человека. Я гордилась тем, что мы с Гэллоуэем (в какой-то малой степени) сыграли свою роль в его воспитании.

И из-за этих качеств, а также из-за того, что он был так любим всеми нами, то, что произошло дальше, стало еще более трагичным.

…

СЕНТЯБРЬ

– На помощь! Гэл! Стель! Помогите!

Холодный пот скользнул по позвоночнику, когда Пиппа ворвалась в дом, помешав мне поменять грязную футболку, ставшую подгузником Кокос. Оставив ребенка, я резко вскочила на ноги и схватила ее за дрожащие плечи.

– Что? Что случилось?

Пиппа едва могла говорить. Слезы текли по ее лицу, ужас поглотил ее.

– Ко… ему... ему... ему больно.

Гэллоуэй ворвался внутрь, ветки и листья торчали в его волосах, швейцарский армейский нож зажат в руке.

– Что случилось?

Взяв Пиппу за руку, я протиснулась мимо него.

– Коннор. Мы должны идти.

Мы все так быстро, как никогда, побежали к кромке воды, где Коннор лежал на мелководье на спине. Прилив омывал его, словно успокаивая то, что причинило ему боль. Извиняясь. Сочувствуя.

Я ненавидела воду за то, что она прикасалась к нему.

Презирала все, что причинило ему боль.

Опустившись на колени, Гэллоуэй положил голову Коннора себе на колени, шлепая его по щекам.

– Коннор, открой глаза, приятель.

Я взяла его за левую руку, а Пиппа – за правую. Мы все преклонили перед ним колени, словно перед алтарем, принимающим наши последние молитвы.

Нет!

Этого не могло произойти.

Аура смерти не была реальной. Зловоние агонии не было правдой.

Этого не произойдет!

Гэллоуэй снова потрепал Ко по щекам, пытаясь пробудить его.

– Коннор. Ну же. Открой глаза.

Коннор застонал, его лицо исказилось от боли.

– Я... не могу... дышать.

– Ко, нет. – Всхлипнула Пиппа. – Я буду дышать за тебя.

– Н-не выйдет, Пип...

Чудовищное отчаяние охватило ее.

– Ну же. Не будь придурком. – Смахнув слезы, она склонилась, словно желая сделать ему искусственное дыхание. – Все будет хорошо, вот увидишь.

– Пип, не надо.

Я удержала ее. Я не смогу ему помочь, если она будет в поле моего зрения. Что стало причиной его состояния? Что случилось?

Крови не было. Не было и следов укуса.

Кто посмел причинить боль моему сыну?

И тогда я увидела.

Корешок, смертоносное перо, ядовитая колючка, которую я надеялась никогда больше не увидеть. Но на этот раз... это была не легкая ссадина на ноге, а целый набор стрел, пронзивших его сердце.

Рыба-камень (прим. пер.: Бородавчатка, или рыба-камень, – морская хищная рыба семейства скорпеновых с ядовитыми шипами на спине, которая обитает на дне возле коралловых рифов и мимикрирует под камень. Считается самой ядовитой рыбой в мире).

Он всегда был осторожен. Рыбачил в шлепанцах. Делал все возможное, чтобы оставаться в безопасности.

Мои руки взлетели вверх, закрывая лицо, а с губ сорвался всхлип ужаса.

Глаза Гэллоуэя метнулись к моим, пробежались по моим исказившимся чертам, а затем к смертному приговору на груди Коннора.

– Черт.

Он побелел. Протянул руку к шипам яда, вырывая их из плоти Коннора так быстро, словно это были гранаты, готовые взорваться.

Но было слишком поздно.

Ущерб нанесен.

В прошлый раз Коннор обманул смерть. В этот раз... победителем был не он.

Этого не может быть.

Это невозможно!

Мои плечи содрогались, когда я начала всхлипывать.

На этот раз его не спасет горячая вода и припарки.

Гэллоуэй переместился, положил голову Коннора на мокрый песок и пересел сбоку от него. Сплетя большие руки вместе, положил их на сердце Коннора, готовый приступить к массажу, чтобы вернуть его к жизни, готовый реанимировать, оживить и обратить вспять ужасную, ужасную катастрофу.

Коннор скривился, его губы стали темно-синими, глаза покраснели. Его пальцы свело судорогой от токсинов, он вцепился в горло, когда его тело поддалось анафилактическому шоку.

Он задыхался.

На наших глазах.

– Коннор, нет!

Пиппа делала искусственное дыхание, пока Гэллоуэй делал массаж сердца.

Потрясение превратило меня в немое изваяние: длинные волосы Гэллоуэя развевались вокруг его лица при каждом нажатии, бледные щеки Пиппы раздувались, когда она выдыхала в рот брата, а теплый поток не прекращал свои ласки.

В больших дозах рыба-камень была смертельна. Сомневаюсь, что кто-то получал большую дозу.

Я должна что-то сделать.

Хоть что-то.

Но я знала, лучше, чем они, лучше, чем Коннор, что ничем нельзя помочь.

Даже если бы у нас было противоядие и скорая помощь, никто ничем не смог бы помочь.

Старуха с косой посетила нас.

Три года мы выживали без потерь. Смеялись, плакали, разнообразили свой рацион и стойко боролись с болезнями. Мы игнорировали все статистические данные, утверждающие, что такая катастрофа, как наша, в скором времени приведет к смерти.

Это не фортуна.

Это судьба.

И она наконец-то нас нашла.

Забирая слишком юную жизнь.

Коннор встретил мой взгляд, морская вода стекала по его щекам.

– Стел...

Я поймала его скрюченные спазмами пальцы, поднесла их к своим губам. Пока мой муж и дочь боролись за его жизнь, я предлагала уединенную и безопасную гавань, пока он покидал нас.

Покидал и угасал.

– Я люблю тебя, Коннор, – прошептала я. – Очень-очень сильно.

Он не мог ответить, но его взгляд горел карим огнем храбрости. Протянув руку, я коснулась плеча Пиппы, создав между нами треугольник.

– Тише, все хорошо, Пиппи. Я с тобой.

Как только моя рука коснулась ее кожи, Пиппу словно озарило. Ее позвоночник искривился, и слезы хлынули словно из ее души. Мое прикосновение открыло правду, правду, в которую она не хотела верить.

Он покидает нас.

Она разразилась истошными рыданиями.

– Нет. Нет! – Ее пальцы сцепились с пальцами Коннора, и она повторяла снова и снова: – Не засыпай, Ко. Пожалуйста, пожалуйста, не засыпай. Я не смогу без тебя.

Мои слезы превратили все словно в подводный мир, когда я обняла двух своих детей и отдалась душераздирающему, разрывающему сердце осознанию того, что мы приоткрыли дверь смерти.

Гэллоуэй сдерживал слезы, когда Коннор забился в конвульсиях в его объятиях. Сердце подростка колотилось так сильно, что пульс был виден на его побелевшей шее. Загар не мог скрыть распространения удушья, превратив его в ледышку.

– Все хорошо, Коннор, – пробормотала я. – Все хорошо.

Ничего хорошего.

В этом нет ничего хорошего!

Пиппа кричала и сопротивлялась.

Но Коннор не мог утешить ее.

Его глаза не отрывались от моих.

Коричневый оттенок сменился на ореховый, молодость на увядание.

Этот мальчик любил меня.

А я любила его.

Я зарыдала сильнее, отдавая ему каждую унцию своей любви.

– Я люблю тебя, Коннор.

Я напрягла спину, когда поднесла его руку ко рту и поцеловала. Я позволила гравитации притянуть меня к его пронизанному ядом телу и целовала его лоб, нос, щеки.

Его глаза оставались открытыми, любуясь последними проблесками этого мира. Его кожа потеряла жизненную силу, когда он сделал последний вдох.

В его теле было слишком много яда.

Его нервная система отказала.

Его сознание было последним, что связывало его с болью.

Я не хотела, чтобы он продолжал мучиться.

Гэллоуэй притянул нас с Пиппой к себе, когда мы прощались с нашим ангелом.

Пиппа осыпала поцелуями все его лицо, бормоча обещания и клянясь сделать то, о чем они договаривались. Гэллоуэй похлопывал его и гладил по щеке, не в силах сдержать печаль, клянясь, что будет оберегать нас с сестрой.

Глаза Коннора остановились на каждом из нас, когда его легкие отказали, а сердце перестало биться.

Его тело забилось в конвульсиях.

Его губы прошептали: Я люблю вас.

А затем...

он

покинул

нас.

…

ОКТЯБРЬ

Коннор.

Я не могла без слез произнести его имя.

Я не могла думать о нем, не желая разрушить прошлое и превратить все в фальшь, перевоплотить все в ужасный садистский розыгрыш.

Я даже с трудом произносила имя своей дочери, поскольку оно слишком напоминало мне ухмылку Коннора, когда она произнесла свое первое слово. Сходство между Коннором и Коко калечило мое сердце.

Он любил меня.

И оставил.

Несколько дней я не могла встать с постели.

Никто из нас не мог.

Мы лежали, неподвижно, не ели и не пили, предаваясь своей скорби и поднимались только, чтобы позаботиться о Коко, когда она кричала.

Коко.

Эти два символа навсегда остались запечатленными в горе.

Ко.

Ко.

Вернись.

Прости.

Я не могла понять, как иглы застряли в его груди. Он оступился? Упал? Возможно, волна натолкнула его на риф?

Или это была... непредвиденная, незапланированная, и мельчайшая ошибка, которая стоила самой лучшей жизни.

Мы никогда не узнаем.

Мы всегда будем гадать, что украло у нас Коннора.

И у нас не будет врага, чтобы отомстить.

…

Похороны состоялись две недели назад, но боль от его потери ощущается так, словно прошло всего пару часов.

Пиппа не произнесла ни слова с тех пор, как мы собрались на том же пляже, где похоронили пилота и ее родителей, и опустили тело Коннора на дно, чтобы его забрал прилив.

Он выглядел спящим. Холодным и отстраненным. Словно просто заснул.

Наблюдение за тем, как волны медленно поглощают его, скользят по закрытым глазам и приоткрытым губам, сводило меня с ума.

Гэллоуэю пришлось удерживать меня, терпя мои кулаки и крики, пока Коннор медленно покидал сушу и погружался в морскую пучину. Я жаждала утешения в объятиях мужа, но чувствовала себя недостойной этого. Кто будет обнимать и целовать Коннора?

Теперь он был один.

В ту ночь мы не уходили с пляжа. Пиппа хотела побыть в одиночестве, ей не нужны были наши объятия, и мы сидели в лунном свете, тихо скорбя.

Как только взошло солнце, и Коннор исчез, мы добавили его имя к маленькому святилищу родителей Эвермор с крестом и врезанной надписью о нашей вечной любви. Мы сорвали сотню красных цветов и рассыпали их по песку в память о нем. И каждому из нас необходимо было уединение, поэтому мы удалились в свои укромные уголки скорби.

В день, когда мы потеряли Коннора, мы лишились всей энергии, чтобы продолжать.

Я плохо помню те недели.

Не помню, чтобы меня утешали, чтобы я с кем-то говорила или делала что-то помимо того, чтобы ела, когда требовал организм, и постоянно плакала, потому что горе становилось слишком сильным, чтобы его можно было сдержать.

Пиппа свернулась калачиком в своей кровати, превратившись в безутешного призрака.

Гэллоуэй провел день, охотясь на всех каменных рыб, которых смог найти, и убивая их одну за другой. Меня пугала мысль, что он оступится и его постигнет та же участь, что и Коннора.

Смерть за смерть.

А когда он закончил, его плечи сотрясались от беззвучных рыданий, оплакивающих Коннора, наше будущее и прошлое, от которого он все еще не мог избавиться.

Даже Кокос скорбела.

Ее вопросы о Конноре прекратились очень быстро, потому что мы отрицательно качали головами и не давали ответа на вопрос о его возвращении. Ее лепет стал тихим и угрюмым, словно она даже в столь юном возрасте понимала, что ее любимый старший брат ушел навсегда.

Мы были такими храбрыми.

Сильными.

Но сейчас... сейчас был переломный момент, который, боюсь, мог разрушить нас.

…

НОЯБРЬ

У горя была ужасная манера затягиваться.

Оно обволокло не только наши скорбящие сердца и каждую мысль, но и преследовало на каждом шагу. Во сне и наяву.

После вынужденного одиночества мы снова нашли путь друг к другу.

В течение двух месяцев мы жили в оцепенении, постоянно ожидая, что Коннор прибежит с пляжа, неся пойманную рыбу, или величественно понесет Коко купаться.

Пиппа вздрагивала с надеждой каждый раз, когда ветер свистел в деревьях, болезненно подражая смеху Коннора.

Гэллоуэй бросил все силы на защиту Кокос. Он стал очень недоверчивым ко всему окружающему, и свет, сияющий в его глазах, как и в моих, погас.

На протяжении многих месяцев мы вместе преодолевали невзгоды... и теперь я чувствовала себя одинокой, как никогда.

Ночи превратились в кошмары. Я не могла от них скрыться. Не могла заглушить душевную боль от того, что мне его не хватает.

Однажды звездной ночью Гэллоуэй поцеловал меня в щеку и прижал к себе.

Я напряглась, ожидая секса. Секса, к которому не была эмоционально готова.

Вместо этого он прошептал:

– Мы любили его, Эстель. Любили его как сына, друга и брата. Но мы не можем продолжать горю поглощать нас. Его больше нет. Но мы все еще здесь. Мы должны жить дальше. Он хотел бы, чтобы мы жили дальше. Он доверяет нам заботу о Пиппе. – Он крепко сжал меня в объятиях. – Ради него мы обязаны не сдаваться.

Мои слезы появились вновь, но на этот раз это были слезы не горя, а прощания.

Этот мужчина был не моей второй половинкой.

Он был моим сердцем.

И что бы ни случилось, это никогда не изменится.

…

Дни пролетали, и мы не удосуживались их подсчитывать.

Сезон дождей обрушился на нас, но мы не обращали на это внимание.

Солнце обжигало, но мы не обращали на это внимание.

Постоянное однообразие влажного тропического острова было насмешкой над нашей болью.

Мы потеряли представление о том, как быть счастливыми, как смеяться в лицо страху и выживать назло смерти.

Мы поддались унынию и, в конце концов, смирились с тем, что если не покинем остров, то умрем.

Мы умрем, и нам было плевать на это.

Нас не радовал наш домик на пляже.

Мы перестали жить в фантастическом сне, вдали от общества, сезонного гриппа, и стресса от работы.

Это было реально.

Коннор умер.

Умер.

Мы портал и последний пункт назначения для жизни и смерти.

Мы морг, супермаркет, больница, дом, банк, аптека, ресторан. В конце концов, мы смирились с тем, что смертные и желание бороться, наконец, исчезло

…

ДЕКАБРЬ

Лишь несколько дат словно блики ясных воспоминаниях.

Несколько дат, которые навсегда останутся в памяти как судьбоносные.

Первое: День, когда Мэди загрузила мою песню и изменила мою карьеру.

Второе: Ночь, когда мы совершили аварийную посадку на наш остров.

Третье: Утро, когда родилась Коко.

Четвертое: День, когда Коннор умер у нас на руках.

Пятое: Предстоящий кошмар нашего будущего.

Пять дат, которые определили меня.

Пять дат, которые словно неподъемный груз.

Даже сейчас, спустя три месяца с тех пор, как Коннор умер, нам так же больно.

Прошло три месяца с тех пор, как мы искренне смеялись и улыбались.

Три месяца назад наша воля к выживанию иссякла.

Однако со смертью пришла жизнь, Кокос расцвела в одночасье. Из человеческого зародыша она превратилась в болтливую девочку, волшебным образом забирая нашу грусть и напоминая, как снова улыбаться. Ее маленькие щечки и умные глаза стали бальзамом для наших воспоминаний.

Слезы не прекращались, и Пиппа безвозвратно изменилась. Она стала незнакомкой, с которой мы делили наш остров. Последним выжившим членом ее рода.

Но жизнь тянула нас вперед, латая наши раны часами и днями, медленно исцеляя, несмотря на наши желания.

Черепахи посетили нас (как и каждый год), но на этот раз никто не остался, чтобы понаблюдать за их ночной кладкой.

Мы слишком устали.

Слишком слабы.

И с каждым днем становились слабее.

Однажды ночью желание соединиться с Гэллоуэем переполнило меня, и я взяла его за руку, чтобы отвести в постель.

Пиппа осталась у костра, глядя на пламя, как и каждый вечер. Она вспоминала о том, что жива, только когда я передавала ей на руки Коко. Она начинала моргать и разговаривать, сбрасывая с себя оцепенение, до тех пор, пока косолапый карапуз не решал, что с него хватит быть эмоциональным лекарством для очень грустной сестры.

Некоторое время я размышляла, не справедливее ли было судьбе забрать жизнь Пиппы, а не Коннора. Она слишком тяжело переживала смерть своей семьи. Возможно, было бы лучше, если бы она ушла, нашла своих мать и отца в царстве вечности и променяла это существование на небесное.

Но судьба распорядилась иначе. Она не раздавала приглашений на предстоящие события. Это просто происходило.

Мы не разговаривали, пока я тянула Гэллоуэя в нашу спальню и торопливо развязывала бантики своего бикини.

Глаза Гэллоуэя пылали с такой силой, какой я никогда раньше не видела, он сбросил свои шорты и заключил меня в объятия.

Наш поцелуй был диким и неистовым.

Наше совокупление было беспорядочным и жестоким.

И после того как мы насытились, мы лежали в темноте и принимали решение.

Пришло время.

– Мы отплываем на этой неделе, Эстель. Пора готовить лодку.

Мы попрощались.

Оставляя Коннора в раю.

Настало время возвращаться домой.

ЯНВАРЬ

С МЕНЯ ДОСТАТОЧНО.

Моя семья умирает.

Коннор уже покинул нас.

Я не хочу никого больше терять.

Я никогда ни по кому не скучал так сильно, как по нему.

Ни по матери, ни по отцу.

Коннор был для меня больше, чем ребенок, с которым я жил на одном острове.

Гораздо больше.

А теперь он исчез, оставив нас разбираться с последствиями.

Я ненавидел его за это.

Ненавидел то, что он ушёл и оставил нас здесь.

Себя я тоже ненавидел.

В то время как Эстель винила себя в его смерти, я корил себя за то, что позволил Коннору так сильно рисковать.

Рыбалка, сама по себе, была опасным занятием.

Ловля рыбы в одиночку – тем более.

О чем я только думал?

Почему я не пошел с ним? Почему не настоял и не заставил мальчишку остаться на берегу?

Я знал ответы на свои вопросы: потому что Коннор не принял бы моих ультиматумов. Если бы ему запретили выходить в океан, он бы забрался на дерево и сломал позвоночник. Если бы ему запретили рыбачить, он бы нашел какое-нибудь другое рискованное времяпрепровождение.

Это была его судьба.

Точно так же, как и крушение было нашей обшей судьбой.

Пиппе, в скором времени, должно было исполниться одиннадцать, но она умоляла нас не праздновать. Она решила провести день, свернувшись калачиком в льняном спальном мешке Коннора, одна.

Я беспокоился о ней.

Обо всех нас.

Горе было постоянной константой, проделывающей во мне множество болезненных дыр. Я хотел избавиться от этой ублюдочной эмоции, затянуть ее петлей, растоптать, а затем разрубить на куски нашим тупым топором.

Я не мог продолжать чувствовать себя таким отчаявшимся, бесполезным, и вечно грустным.

Поэтому я бросил все силы на поиски спасения для всех нас.

В течение недели мы запасались едой и готовили байдарку. Я соорудил балласт сбоку, чтобы удерживать нас в вертикальном положении при путешествии по неспокойному рифу, позаимствовав дизайн у балийского баркаса.

Пиппа помогала, но на автомате. Она предпочитала проводить время на пляже, где мы попрощались с Коннором и ее родителями.

Я с ужасом ждал того дня, когда мы наконец отправимся в путь.

Отправится ли она с нами или не сможет попрощаться? Их тела исчезли, но их души остались на нашем острове. И я не знал, сможет ли она бросить тех, кого обожала.

Пока Эстель заворачивала наши пожитки в пальмовые листья и рубила кокосы, я несколько раз плавал вокруг атолла (прим. пер.: Атолл – коралловый остров либо архипелаг, имеющий вид сплошного или разорванного кольца, окружающего лагуну. Точнее, атолл представляет собой возвышение на дне океана, увенчанное коралловой надстройкой, образующей риф с группой островков-моту, разобщённых проливами. Эти проливы соединяют океан с лагуной), чтобы проверить, насколько мореходное наше новое судно. Шаткая, перевязанная льном, изготовленная из бамбука выносная опора была достаточная выносливой. Однако четыре весла, сократились до трех.

Коннора не было рядом, чтобы помочь мне управлять или ориентироваться.

Его потеря разбила мое сердце вдребезги.

Наш дом постепенно становился все менее и менее ценным, просто остов, который мы должны были покинуть. Мы были готовы настолько, насколько это было возможно.

Однако при нашей заблаговременной подготовке нас задержала вода.

Январь был самым жарким месяцем.

От жары невозможно было спрятаться.

Ни одной дождевой тучи, чтобы пополнить запасы питьевой воды

Ни единого дуновения ветра, которое помогло бы нашей байдарке отправиться в путь.

И хотя внутренний голос говорил, что пора уходить сейчас, в этот самый момент.

Мы не могли.

Мы должны были подождать, пока совпадут некоторые факторы для путешествия.

Пришлось ждать, пока смерть не посетит нас в последний раз.

…

ФЕВРАЛЬ

Кокос исполнилось два года.

Мы не праздновали.

Пиппе исполнилось одиннадцать.

Она отказалась праздновать.

Жара наконец-то сменилась ливнями.

Мы не смогли отпраздновать.

Потому что, хотя мы ждали, что дождь освободит нас, реальность наконец-то дошла до нас.

Мы уплывали.

Навсегда.

Однако один из нас отправлялся в совершенно другое путешествие.

Незапланированное путешествие.

Круиз вверх по реке Стикс (прим. пер.: В греческой мифологии река Стикс (др. гр. Στύξ – «чудовище») была одной из рек подземного царства (Аида), через которую переводил души умерших Харон), а не по Тихому океану.

Будучи людьми, мы питаем отвращение к смерти.

Нас с рождения учат бояться неизвестного, цепляться за известное и существовать ограниченное время на земле.

Но что, если это ложь?

Что, если мы должны принять смерть?

Нам было бы спокойнее, знай мы, что те, кто покинул нас, существуют в другом измерении? Что мы не исчезаем в тот момент, когда испускаем последний вздох?

Смерть была моим врагом.

Но, в конечном счёте, может ли она стать моим другом?

Взято из резьбы на зонтичном дереве.

…

ТРИ ГОДА И ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ.

Четыре смерти.

Одно рождение.

Бесчисленные победы.

Неисчислимые неудачи.

Сорок два месяца.

Сто восемьдесят две недели.

Одна тысяча двести семьдесят шесть дней.

И одна перепуганная женщина, предчувствующая беду.

Наши тела не могли вынести большего, но мы были почти у цели... почти свободны.

Однако все изменилось в одночасье.

За эти годы Гэллоуэй построил много вещей – сарай для хранения дров, дождевые резервуары и даже пристройку, чтобы мы могли уединиться, когда того требует человеческая природа. В течение многих лет он рубил ветки, плел веревки и строил без особых сложностей.