Текст книги "Невидимые знаки (ЛП)"
Автор книги: Пэппер Винтерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 35 страниц)
Прикусив нижнюю губу, она заколебалась, прежде чем промолвить:
– Мы родственники, деточка? – Подойдя ближе к Эстель, она добавила: – У вас фамилия моего мужа, но я не знала, что у нас есть родственники в Австралии.
Эстель провела пальцами по белокурым кудряшкам Коко.
– Нет, не думаю. Просто причудливое стечение обстоятельств.
Джоанна Эвермор преодолела последнее расстояние, остановившись рядом со мной.
– Позволите?
Я замер.
Что позволю?
Не успел я ответить, как ее костлявые руки обхватили меня.
– Спасибо. От всего сердца. Мой сын гордился бы тем, что вы любите его детей так же сильно, как он.
Отпустив меня, она притянула к себе Эстель, поцеловав ее в щеку.
– И вы. Я очень благодарна.
В отличие от меня, Эстель обняла ее в ответ.
– Хочу, чтобы вы знали, что Дункану и Амелии были устроены изящные проводы. Мы часто думали о них, и они свободны от своего трагического конца.
По напудренному лицу старушки текли слезы. Она могла бы быть красивой женщиной. Теперь же на ее лице морщины и следы беспокойства.
– Спасибо. Когда-нибудь я хочу услышать историю о том, что произошло. Но не сегодня.
Повернувшись к Пиппе, она раскрыла объятия.
– Сегодня я радуюсь возвращению члена семьи.
Эстель шмыгнула носом, когда Пиппа прижалась к своей бабушке.
– О, Нана, как бы я хотела, чтобы ты была там. Но у меня есть мамин браслет и папины часы. И их обручальные кольца.
Джоанна снова посмотрела мне в глаза.
– Вы сохранили их?
– Для Пип и Коннора. – Я вздрогнул, поняв, что облажался. Коннор больше не нуждался в таких банальных вещах. – Для вас. Для семьи.
– Ты моя семья, Гэл. – Пиппа застенчиво улыбнулась. – Всегда.
Ярость, сковывавшая мой позвоночник, улетучилась, оставив во мне пустоту и боль.
– И ты, Пиппи. Навсегда.
Пиппа подошла ко мне. Я опустился на одно колено, чтобы обнять ее. Ее торс склонился над моим плечом, и мы крепко, крепко, крепко прижались друг к другу.
К нам присоединилась Эстель.
Потому что мы знали.
Это было не обычное объятие.
Это было прощание.
Человек, ответственный за это ужасное собрание, прочистил горло, разрушая чары. Пиппа вытерла слезы, прижимаясь к своей бабушке
Я кивнул, словно это было совершенно логично. Мы были ее опекунами, но мы также были ужасным воспоминанием. Она любила нас, но всякий раз, когда смотрела на нас, видела Коннора, наш остров, боль, страдания и смерть.
Ни один ребенок не должен видеть это снова и снова.
Я не мог оторвать от нее глаз, но мужчина прервал мою грусть:
– Простите, не успел представиться. Я Александр Джонс, а это Дафна Мур. Мы здесь для того, чтобы сделать ваше возвращение в наш огромный город как можно более легким.
Тон встречи изменился.
Однако вместо того, чтобы сесть, мы с Эстель остались стоять, застыв на месте, словно в любую секунду Пиппа и ее бабушка могли исчезнуть.
Коко не сводила с нас сине-зеленого взгляда, вцепившись крошечными пальчиками в спинку стула.
Дафна спросила:
– У вас случайно нет паспортов? Это значительно ускорило бы процесс.
Я сжал кулаки.
Серьезно? Они хотели потратить наше время на эти вопросы? К счастью, Эстель ответила, потому что я был готов сорваться.
– Нет, они остались на острове. Кроме того, срок их действия истек.
– Ах, неважно. – Александр Джонс посмотрел на свой планшет. – Вам предстоит пройти полный медосмотр, несмотря на то, что врач судна заверил нас, что вы в хорошем состоянии, учитывая последние события.
В этой чепухе не было никакого смысла.
Мы молчали.
Дафна сказала:
– Наряду с медицинским обследованием, от вас потребуют отчет о том, как вы выжили, что готовили, как укрывались и почему зафрахтовали вертолет в такую плохую погоду. Поисково-спасательная служба обсудит параметры первоначального расследования, когда вы исчезли, и, уверена, у них будут вопросы. – Она слегка улыбнулась. – Конечно, это все может подождать. Это лишь предварительное предупреждение о том, что...
– Предупреждение? – Я напрягся. – Странный выбор слов, не находите?
Мисс Мур напряглась и посмотрела на своего партнера.
– Уф, ну...
– Не совсем, мистер Оук. Боюсь, у нас есть хорошие и плохие новости.
Конечно, кто бы сомневался.
Было бы слишком рассчитывать на радушный прием. Все становится слишком сложно, когда имеешь дело с бюрократами и волокитой.
Я скрестил руки, встав над Эстель и Кокос, готовясь защитить их от любой словесной глупости, которой мы подвергнемся.
– Нам нужно уточнить одну вещь, мистер Оук. Это... – Алекс в очередной раз посмотрел на свой планшет. – Вы не австралиец. Да?
Я хотел соврать. Сказать, что я австралиец, чтобы меня не разлучали с Эстель, но акцент выдавал меня.
Мой английский слишком сложно скрыть.
В любом случае, они уже знали правду. У них были все необходимые детали. Я не идиот. Мой вердикт был уже вынесен.
Не успел я ответить, как в дело вступила Дафна.
– Мистер Оук, вы из Кента, верно?
– У вас есть наши свидетельства о рождении и бог знает что еще. Вы на самом деле хотите, чтобы я ответил на это вопрос?
Оба офицера замолчали.
Эти вопросы – фарс.
Я крепко сжал руки в кулаки.
– Просто продолжайте. Какие хорошие и плохие новости?
Не обращая на меня внимания, Алекс продолжил:
– Вы направлялись на ФиГэл по рабочей визе на три месяца?
Они хотели поиграть?
Отлично.
– Да.
– Тем не менее, в итоге вы просрочили срок пребывания в стране на три года и три месяца.
– Вряд ли можно назвать аварийную посадку и отсутствие возможности покинуть остров умышленным превышением срока пребывания.
Что это за жуликоватые чиновники и напыщенная бумажная волокита? Неужели в них нет сочувствия? Неужели они не могли понять, через что мы прошли? Нам не нужна эта испанская инквизиция.
– В связи с этим мы не можем разрешить вам въезд в Австралию до тех пор, пока не будут заполнены необходимые формы.
– Что? Вы не можете этого сделать... – Эстель встала на мою защиту. – Он мой. Мы женаты. У нас общий ребёнок. – Она указала на Коко, как будто можно было ошибиться в смешении нашей крови. – Видите.
Алекс нахмурился.
– Это подводит нас к другой проблеме. Нам необходимо решить, что делать с младенцем.
Точно, так и есть.
– Что с ней делать? Не говорите о ней так, словно она доставляет неудобства, приятель. Она моя дочь.
Эстель положила руку на мое дрожащее предплечье.
– Все в порядке, Гэл. Уверена, они не это имели в виду.
– Не совсем. – Алекс покопался в бумажках перед ним. – Возвращаясь к сути дела. Мы требуем правильного оформления документов. Мисс Эвермор может свободно въезжать в страну, а поскольку ребенок явно принадлежит ей и не достиг пятилетнего возраста, она может путешествовать с условием посещения необходимых встреч для оформления гражданства.
– А что насчет меня?
Я сдержал свой гнев.
– С вами, сэр, немного сложнее.
– Я не понимаю, почему. Вы говорите, что мне необходимо заполнить документы. Ну, так дайте мне эти чертовы бланки, и я заполню их прямо здесь, прямо сейчас.
– Это так не работает.
– Это может работать так, как вы того захотите.
– Боюсь, это не тот случай.
Эстель сжала мою руку в своей.
– Мы женаты. Разве это ничего не значит?
– Официально? – Дафна приподняла бровь. – У вас есть свидетельство о браке и доказательства этого союза?
Эстель выпрямилась, борясь за меня. За нас.
– Во всех смыслах. Да. Коко – доказательство наших отношений. Конечно, этого достаточно.
– А документально?
Эстель промолчала.
Я ответил:
– Нет, у нас нет ни одной чертовой бумажки. Но это не имеет значения. Мы не расстаемся. Конец чертовой истории.
Два офицера уставились друг на друга так, словно мы были нарушителями спокойствия, а не давно пропавшими людьми, вернувшимися домой.
Позади нас Джоанна Эвермор не могла перестать прикасаться к Пиппе. Чем дольше Пиппа оставалась со своей бабушкой, тем больше она теряла образ дикого сорванца, способного на все, и превращалась в испуганную одиннадцатилетнюю девочку, кланяющуюся старшим.
Не будь таким ребенком, Пиппи.
Я знал ее гораздо лучше. Это был просто шок.
Где была эта тихая, но очень умная молодая девушка? Где была остроумная шутница, любознательная морская фея?
Я знал, где... на острове. Как и все остальные.
Джоанна Эвермор перебила:
– Кстати, о документации. Полагаю, с нашими документами все в порядке?
Эстель вскинула голову.
– Какие документы?
Сотрудники иммиграционной службы кивнули.
– Да. Временный паспорт выдан, и вы можете свободно вернуться в Америку.
– Что? – Эстель запнулась. – Нет!
Коко шмыгнула носом, ее лицо покраснело от готовых пролиться слез.
– Вы не можете. Я не позволю. – Эстель бросилась к Пиппе. – Ты не хочешь возвращаться в Америку, Пиппи. Оставайся с нами. Мы теперь твоя семья. Ты, я, Гэл, Коко и Конн...
Она слишком поздно поняла свою ошибку.
Лицо Пиппы сразу посуровело и вытянулось.
– Мой брат мертв.
Она наконец-то произнесла это.
Лучше бы она этого не говорила.
– Мне нужно быть с семьей.
– Мы твоя семья. – Эстель схватила ее за локти, не обращая внимания на то, что старуха что-то бормочет себе под нос. – Пип, не делай этого. Мы будем жить вместе.
В ее взгляде читалась мудрость, превосходящая годы. Она обняла Эстель.
– Я всегда буду любить тебя, Стелли. Я буду навещать тебя, звонить и никогда не забуду. Но... я хочу домой.
Домой.
Оказалось, что никто из нас не сказал на «наш остров». Пиппа была самой молодой из потерпевших крушение, и дольше всех сохраняла иллюзию цивилизации. Она была верна нам, пока мы обитали на острове, думая, что наше пребывание там навсегда.
Я не мог осуждать ее за это. И я не мог позволить ей уйти с чувством, что она нас подвела.
Несмотря на то, что задыхался внутри, я подошел к ней и заключил в обожающие объятия.
Джоанна Эвермор вежливо отодвинулась, доказав, что она не такая плохая, какой я хотел ее видеть.
Она была всего лишь бабушкой, которая считала, что потеряла всю свою семью, и только потом обнаружила, что один член семьи восстал из мертвых.
Если бы я был на ее месте, я бы тоже захотел увести Пиппу при первой же возможности.
– Мы любим тебя, Пиппи. – Я говорил ей в волосы, вдыхая фиГэлйский бриз и запах кокосов нашего острова. – Сдержи обещание и оставайся на связи.
Она кивнула, когда я отпустил ее.
– Всегда, Гэл. Я всегда буду любить тебя. Всегда.
Я коснулся ее подбородка.
– Коннор и твои родители очень гордились бы тобой.
Она заставила себя слабо улыбнуться.
– Я надеюсь на это.
Эстель пыталась задержать ее, но я притянул ее к себе и крепко держал. Я не отпускал ее, пока Пиппа махала нам напоследок и брала бабушку за руку.
Улыбнувшись и пообещав позвонить, когда они приземлятся, Пиппа навсегда ушла из нашей жизни.
Потребовались дни, чтобы влюбиться в нее, годы, чтобы узнать ее, а теперь мы потеряли ее в считанные мгновения.
Это было самое страшное, но когда мы повернулись лицом к офицерам, оказалось, что это не единственная ужасная новость.
Это еще не все.
– Эстель Эвермор, вы получили разрешение на въезд в Сидней и будете размещены во временной квартире до тех пор, пока ваши дела не будут приведены в порядок и свидетельство о смерти не будет аннулировано. К сожалению, ваш дом был продан вместе с имуществом, но ваша последняя воля и завещание находятся в ведении Мэделин Берроуз.
Эстель встрепенулась, переключаясь на новые темы.
– Я не... я не знала, что у меня есть завещание. И Мэди. Она здесь?
Алекс покачал головой.
– Мы не знали, что с ней нужно связываться. Капитан «Pacific Pearl» не давал таких указаний. Однако ваш адвокат был поставлен в известность, и он сообщил мисс Берроуз о вашем благополучном возвращении. Думаю, она заглянет к вам, как только вы устроитесь.
Эстель сосредоточилась на хороших новостях, а я – на плохих. У нее был дом, куда она могла поехать, разрешение взять нашу дочь и подруга, ожидающая её возвращения.
Я... присяжные еще совещались.
Если они были похожи на последних присяжных, с которыми я столкнулся... я был в полном дерьме.
Каждый мускул напрягся, когда мужчина огласил мой приговор.
– Что касается вас, мистер Оук. Мы знаем о вашем испытании и при обычных обстоятельствах из сострадания разрешили бы въезд на некоторое время. Мы не будем обращать внимания на то, что у вас нет необходимых виз, и вместе с вами займемся оформлением будущих документов. Однако вы осужденный преступник. У вас есть судимость.
– Согласно австралийскому законодательству, мы не разрешаем въезд в страну преступникам без полной проверки и обсуждения. Но и в этом случае гарантии нет. – Он посмотрел на меня через линзы очков. – Особенно это касается убийц.
И вот так... я превратился из почти мертвого в запрещенного.
Эстель больше не была моей.
Мое прошлое наконец-то настигло меня.
Все кончено.
ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ.
Я не могла этого допустить.
Гэллоуэй принадлежал мне.
Я принадлежала ему.
Я родила ему дочь.
Мы любили друг друга.
– Вы шутите? – Мой голос напоминал пронзительную скрипку. – Что вы собираетесь делать?
Иммиграционный офицер (ставший моим заклятым врагом) прочистил горло.
– Он будет находиться в центре временного содержания до завтрашнего рейса и депортирован в Великобританию.
Я не переставала дрожать.
Нет, нет, нет...
Коко спрыгнула со стула и помчалась на своих крошечных ножках, чтобы ухватить меня за бедро.
– Ма-ма. Домой?
Я машинально подхватила ее на руки, не отрывая взгляда от мудака, пытающегося разрушить мою семью.
Он уже лишил нас Пиппы.
Он не мог забрать и моего мужа.
– Все в порядке, Коко. Не волнуйся. – На одном дыхании я прорычала: – Куда он, туда и я. Хочешь посадить его в клетку – хорошо. Но и меня туда сажай.
Я наблюдала за этой сценой, словно сторонний наблюдатель. Я видела, как напрягся Гэллоуэй и как его охватила ярость от моего обвинительного тона. Я знала, что он будет спорить и призывать меня вернуться домой (уже не в свой дом) и позволить ему разобраться со всем по прибытии в Англию.
Но я этого не допущу.
Мы были вместе каждый день в течение почти четырех лет. Я думала, что потеряла его. Я видела, как он умирает. Я ни за что на свете не позволю им запихнуть его в самолет и расплачиваться за преступление, за которое он уже заплатил.
То, что я могла смотреть на этих людей и стоять рядом со своим мужем, зная, что он убил, но, не зная о фактах, можно было расценить как слепую наивность.
Но я знала Гэллоуэя.
Он отбыл свое наказание.
Даже, несмотря на то, что он не сидел в тюрьме последние несколько лет, его совесть и душа платили за это. Снова и снова.
Он был очищен и прощён.
– Стел, подожди. – Гэл схватил меня. – Подумай о Коко. Они могут запереть меня, но я не позволю им посадить в тюрьму мою дочь. – Он держал мои щеки дрожащими руками. – Пожалуйста... сделай это ради меня. Скоро мы снова будем вместе.
Все оставшиеся осколки моего сердца разлетелись в пыль.
– Ты не знаешь, о чем меня просишь.
– Да, да, знаю. – В его голубых глазах пылал ужас. – Думаешь, я хочу снова оказаться в тюрьме? Меня это чертовски пугает, но я готов сделать все необходимое, чтобы обеспечить твою безопасность. И если депортация – это ключ... пусть будет так.
– Нет, я полечу с тобой в Англию. Я отказываюсь от Австралии. Если они способны на такую жестокость, я больше не хочу здесь жить.
– Стел, мы должны быть благоразумны. Мы не знаем, что произойдет. Мне не удалось связаться с отцом, хотя капитан заверил меня, что он жив, когда я сообщил ему подробности. Не знаю, в приюте ли он, болен ли, или где мы окажемся в конечном итоге.
Ненависть к себе и презрительное признание проступили на его лице.
– Я без гроша в кармане, Эстель. У меня ничего нет. Я разорен. Не хочу отправлять тебя и Коко в неизвестную страну, где нет дома. Подумай, как испугается бедный ребенок. Там холодно. Нет пляжа. Нет солнца.
Он вздрогнул, прижимая меня к себе.
– Это единственный выход. Здесь она будет в замешательстве, но, по крайней мере, будет рядом с тем, что помнит. Мы найдем способ вернуться друг к другу, вот увидишь.
– Ты идиот, Гэллоуэй. Неужели думаешь, ей есть дело до океана, когда она вот-вот лишится отца? – Я ударила его кулаком в грудь. – Нет! Я не позволю тебе этого сделать.
Мужчина-офицер подошел ближе, прижимая к себе планшет, словно это могло спасти его от моего яростного взгляда.
– Мистер Оук, боюсь, автобус уже прибыл, чтобы отвезти вас на территорию комплекса. Если вы сможете попрощаться, я прослежу, чтобы мисс Эвермор и ее ребенка отвезли в квартиру.
Гэллоуэй вихрем бросился к мужчине, сжимая кулаки, в его взгляде читалось убийство. Блеск пота свидетельствовал о том, что он не так силен, как кажется. Хотелось убить всех за то, что они лишили его того, чего он добился.
– Не говорите нам о прощании. Ясно? Вы дадите нам нужное время. Это самое малое, что вы можете сделать.
Мужчина замер, а затем медленно отступил.
– Хорошо... да, конечно.
Гэллоуэй повернулся ко мне и повел прочь.
– Доберись до квартиры и позвони моему отцу.
– Твоему отцу?
Я вспомнила наши разговоры. Поздно ночью, под звездами, все еще жаждущий электрического света и кубиков льда, Гэллоуэй рассказал немного о своей семье. Его отец страдал постоянными вирусными инфекциями после того, как его жена умерла от рака груди, потому что горе подорвало его иммунную систему.
В его устах история его отца звучала болезненно и печально, но в то же время чувствовалась сила. Оставаться в живых, когда твоя вторая половинка умерла? Я прожила в этом ужасе несколько часов и чуть не сломалась.
Я не могла представить, что мне придется жить с таким лишением всю оставшуюся жизнь.
– Позвони на мой старый номер. Капитан оставил сообщение на автоответчике, когда не смог дозвониться. Я передал отцу, что позвоню ему, когда мы причалим. Он будет ждать звонка, если прослушал запись.
Он глубоко вздохнул.
– Я не рассказал тебе всю свою историю, Стел, но это сделает мой отец. У него есть все необходимое, чтобы очистить мое имя. Я не знаю, почему это произошло. Я даже толком не знаю, как это случилось. Но есть причина, по которой меня освободили после того, как приговорили к пожизненному заключению. Если английские суды могут отменить подобный приговор, то эта же информация убедит этих придурков, что я не собираюсь совершать убийства в центре Сиднея. У меня была причина. Мой приговор был отменен. Моя судимость должна была быть снята. Мой отец поможет нам снова быть вместе.
– Я... я... – Мысль о разговоре с человеком, который вырастил из Гэллоуэя такого невероятного человека, пугала меня.
Кто я такая? Я просто женщина, которая разбилась с ним на вертолёте. Женщина, которая настолько плохо вправила ему сломанную лодыжку, что он постоянно прихрамывал.
Я недостойна.
Но я также женщина, которая завладела его сердцем.
Женщина, выносившая его ребёнка.
Женщина, которая любила его больше всего на свете.
Если это не делало меня достойной... то, что же?
Губы Гэла коснулись моих в крепком поцелуе.
– Обещай, что позвонишь ему.
За последние несколько дней я дала столько обещаний, что уже не могла уследить за ними. Я обещала не оставлять его, пока он умирает. Обещала любить его, слушаться, бороться за него.
Я выплакала больше слез, чем когда-либо в своей жизни, но мне еще немало предстояло их пролить.
– Обещаю, Гэл. Я позвоню ему. Я разберусь с этой ужасной неразберихой.
Его поцелуй стал порочным.
– Спасибо. Спасибо, что доверилась мне и была на моей стороне.
– Всегда. Я всегда на твоей стороне.
– Я люблю тебя.
– Знаю.
Я не могла сдержать слез, когда Гэллоуэй поцеловал меня в последний раз, поцеловал свою дочь, крепко обнял нас, а затем исчез вместе со своим тюремщиком, чтобы его депортировали.
УЖАС.
Это единственное слово, которое я мог использовать, чтобы описать свои ощущения, когда вошел в камеру предварительного заключения. Эта комната отличалась от той, в которой я находился в последний раз. Это помещение было больше похоже на обычный гостиничный номер. Нормальный туалет со стенами (а не металлическая кастрюля без возможности уединения), кровать с простынями (а не раскладушка с драными одеялами), и еда, подаваемая на посуде, а не выливаемая в пластмассовые корыта на шведском столе.
Но ничто не могло изменить того факта, что в течение нескольких невероятных лет я был свободен.
Я был счастлив.
Я был лучшим мужчиной, каким только мог быть.
А теперь... они лишили меня всего.
Украли мою жену.
Похитили мою дочь.
Лишили меня семьи.
Все сначала.
Паника от того, что кто-то другой распоряжается твоей судьбой. Ужас от того, что приходится полагаться на чужих людей, которые все исправят.
Беспомощность одиночества.
Такова моя жизнь.
Новая жизнь.
Мне нужна моя прежняя жизнь.
Когда жизнь еще одного дня не зависела от взяток и поклонов.
Когда судьба не была предметом переговоров при условии, что мы платили правильную цену.
Сейчас?
Понятия не имею, чего стоит мое будущее.
Взято из блокнота «Narrabeen Apartments».
...
БИП-БИП.
Бип-Бип.
Я была одержима идеей позвонить по номеру, который Дафна Мур дала мне (любезно предоставленный капитаном информационный пакет) для поиска отца Гэллоуэя.
Поездка на такси по новому адресу. Беготня от журналистов, которые меня окружали. Я вошла в тесную двухкомнатную квартиру, где стены были отделаны керамогранитом, а кухня украшена белыми глянцевыми шкафами, отражающими полуденное солнце.
Она была стерильной.
Не жилой.
И я ненавидела ее, потому что Гэллоуэя здесь не было.
Моя тюремная надзирательница покинула меня, как только убедилась, что ее задача выполнена. Положив ключ на кухонную стойку, она пробормотала какие-то нелепые извинения за то, что разлучила мою семью, и ушла.
Она поступила мудро, уехав.
Я не проронила ни слова. Я не отвечала на ее неуклюжие попытки завязать светскую беседу. Не смотрела на нее, когда она потянулась к Коко и издавала успокаивающие звуки в такси.
Я игнорировала её.
Потому что, если бы я этого не сделала.
Я бы убила её.
Тогда Гэллоуэй был бы не единственным осужденным за убийство.
Моя душа болела из-за Пиппы, мне её не хватало – моей компетентной няни, Коко кричала и рыдала от новизны в своей жизни.
Я ворковала с ней. Укачивала ее. Делала все возможное, чтобы остановить ее слезы, пока снимала телефон с подставки и набирала номер.
Всего было слишком много. Слишком тяжело. Слишком сложно.
Но я прижала телефон к уху, ожидая, ожидая, ожидая, что он соединит меня с моей последней надеждой.
– Алло? – ответил сонный голос.
К черту часовые пояса. К черту сон и резкие пробуждения.
Я не стала утруждать себя представлениями.
Я израсходовала всю цивилизованную утонченность, и у меня не осталось сил.
– Мистер Оук. Ваш сын задержан, и завтра его депортируют. Он мой муж, отец моего ребенка, я австралийка, но ему не дают въезд в страну из-за криминального прошлого. – Я издала икающий всхлип, едва держа себя в руках. – Пожалуйста... Гэллоуэй сказал, чтобы я позвонила вам. Он сказал, что вы знаете, что делать. У вас есть документы, доказывающие, что он не тот, за кого его выдают, и вы найдете способ, чтобы ему разрешили остаться.
Целую вечность никакого ответа.
Потом послышалось тяжелое дыхание, когда человек, которого я никогда не видела, всхлипнул.
Казалось, в эти дни меня преследуют слезы.
– Вы сказали, что вы его жена? Что у вас есть... дети? Что он жив.
– Да, мы вместе потерпели крушение. Мы выжили, и у нас родился ребенок. Девочка. Кокос... долгая история. И да. У нас нет этой дурацкой бумажки, делающей наш брак официальным, но мы вместе. Мы женаты. Я люблю его всем сердцем.
– Мой сын жив. – Громкое сопение. – И у него есть семья. Не знаю, кто ты, но я обожаю тебя.
Я рассмеялась... такая странная реакция, но почему-то я успокоилась.
– Так вы мне поможете?
– Дитя... я точно смогу тебе помочь. – Он замолчал. – Во-первых, мне нужен номер электронной почты или факса тех ублюдков, которые задержали моего сына. Во-вторых, мне нужно знать все о том, где вы были и как выжили. И, в-третьих, я хочу познакомиться с женщиной, которая стала моей невесткой.
Я улыбнулась впервые за несколько дней.
– У меня есть визитная карточка людей, которые его забрали. Я продиктую информацию. И... меня зовут Эстель.
– Приятно познакомиться, Эстель.
– Мне тоже, мистер Оук.
– Нет. Ничего подобного. Зови меня Майк. – Послышалось шарканье, за которым последовал зевок. – А теперь... дай мне адрес их гребаной электронной почты, и давай вытащим моего сына из тюрьмы. Снова.
…
Я сделала все, что могла.
Вкратце описала последние три с половиной года.
Продиктовала требуемый адрес электронной почты.
Я повесила трубку.
Я верила, что Майк Оук во второй раз вызволит сына из тюрьмы, и сосредоточилась на том, чтобы успокоить свою обделенную вниманием дочь.
Кокос потребовалась целая вечность, чтобы успокоиться. Даже теплая ванна (которая была все еще в новинку) не помогла.
Она не хотела плюшевую черепаху (любезно предоставленную компанией «P&O»). Она не хотела сыр (который был ее любимой едой с тех пор, как она попробовала его четыре дня назад). И она не хотела иметь ничего общего со стерильной, безжизненной квартирой, в которой мы сейчас живем.
Это была полная противоположность нашему дикому острову с его резкими направлениями и неумолимыми границами.
В белых-пребелых стенах не было свободы.
Даже я почувствовала клаустрофобию и беспокойство.
В конце концов, я открыла балконную дверь и вышла из квартиры на двенадцатом этаже в двух улицах от пляжа Наррабин, где я раньше жила. Смеркалось, а люди все еще бегали трусцой по песчаному берегу, напоминая, что это не частный пляж. Этот пляж нам не принадлежал. Отныне нам придется делиться.
Я вздохнула так, словно мои легкие сейчас разлетятся на бетонную парковку внизу.
Коко выскочила на воздух, остановилась и придерживала мою ногу под фиолетовым платьем в горошек, которое подарила круизная компания.
Мы стояли и слушали.
Просто слушали.
Дышали.
Думали.
Находя что-то знакомое в бризе, в океане, в просторе дикой природы.
Волны успокаивали ее. Маленькие плечи расслабились, выражение страха исчезло с ее лица, и она положила голову мне на бедро, погружаясь в дремоту под звуки нашего старого дома.
Я всегда жила у океана. Всегда была связана с водным горизонтом, который невозможно приручить. Я бы не подумала, что волны станут моим сердцебиением, дыханием, надеждой.
Я вздохнула... Пиппа, Коннор, Гэллоуэй... все ушли.
Я не была одна три с половиной года.
Когда-то давным-давно я наслаждалась тишиной. Я жаждала покоя. Я жестко, оберегала свое время. Даже бедняжку Мэди держала на расстоянии, когда жизнь становилась слишком шумной. Но сейчас... Я бы все отдала за компанию. Я бы вплавь добралась до ФиГэл, если бы это означало, что мой мир вернется в прежний рай.
До того, как наши тела лишились питательных веществ.
Прежде, чем смерть попыталась нас уничтожить.
Я хотела, чтобы Коннор был жив.
Хотела, чтобы Пиппа вернулась.
Хотела, чтобы Гэллоуэй был свободен.
Так много желаний... и только одно, надеюсь, точно сбудется.
Но не сегодня.
Подхватив на руки сонную дочь, я стянула с кровати одеяло, разложила две подушки и легла на тонкий ковер.
Твердость была приятной.
Подушки великолепны.
Мы поели, приняли рекомендованные витамины для восстановления истощенного организма, и, погружаясь в сон, я заметила, что уже несколько часов темно, а я ни разу не включила свет.
Я купала дочь в темноте.
При свете звезд приготовила ужин из сыра и крекера на полностью укомплектованной кухне.
Я жила так, как жила, почти четыре года...
В успокаивающих лунных тенях.
Мое заточение закончилось так же быстро, как и началось.
Я с удовольствием съел приготовленный ужин (хот-дог), тупо уставился в телевизор, прикрепленный к стене (какой-то глупый романтический сериал), и неохотно улегся в постель (все время испытывая физическую тягу к Эстель).
Я спал с ней так долго, что сейчас засыпал с трудом. Меня беспокоило её самочувствие. Я беспокоился за Коко, испытывал мучительную боль от прощания с Пиппой и неуверенность в том, что отец сможет снова освободить меня. У меня раскалывалась голова (побочный эффект целлюлита), и палец все еще болел.
Но мне не стоит беспокоиться.
Я должен верить.
В конце концов, не из-за отца я досрочно освободился от наказания. Даже если он не согласился с приговором суда и собрал свидетельства родственников пациентов, убитых доктором Джозефом Сильверстайном, он не имел силы, когда дело дошло до того, чтобы поколебать холодные неопровержимые доказательства того, что я спустил курок.
Однако, чудесным образом, не я один замышлял убийство.
Несколькими неделями ранее другая семья, о которой мы не знали, потеряла свою мать в результате халатности. Сильверстайн был лечащим врачом этой женщины на протяжении десятилетий. За это время он убил уже двадцать человек (одних – из-за небрежного обслуживания, других – с умыслом: выписывал смертельные дозы лекарств, назначал ненужную химиотерапию, умышленно убивал, притворяясь заботливым, обеспокоенным врачом).
Только на этот раз, когда женщина обратилась к нему с жалобами на хрипы в груди, боли в спине и затрудненное дыхание, он отправил ее домой с антисептическим спреем для горла. Он не послушал ее легкие, не измерил температуру и кровяное давление. Он проигнорировал признаки пневмонии у восьмидесятичетырехлетней женщины. Он отказал ей в самом элементарном лечении... в том самом лечении, о котором говорится в клятве Гиппократа.
Он отправил ее домой.
Она позвонила на следующий день, умоляя о помощи.
Он посоветовал ей перестать ныть.
Она ослабла.
Страдала.
Через несколько дней она умерла от осложненной пневмонии с плевритом, которые любой другой врач смог бы устранить (или, по крайней мере, отправить в больницу). Если бы он послушал ее грудную клетку. Обратил внимание на ее жалобы. И поступил бы правильно.
Но в Джозефе Сильверстайне не было ничего правильного.
То же самое он делал с моей матерью. Он изо дня в день просил ее довериться ему. Когда она сказала, что хотела бы получить второе мнение, он вселил в нее невообразимый страх сложными терминами и медицинским сленгом. Он говорил, что знает, что для нее правильно.
И при этом он получал удовольствие, наблюдая за тем, как ее покидает жизнь.
Однако это была моя мать. И я решил отомстить за неё.
Мужу, теперь уже вдовцу, было девяносто два года, сердце разбито, и он жаждал мести. Прожив в браке шестьдесят три года, он жаждал смерти, потому что без жены его жизнь не имела смысла.
Его история до жути была похожа на мою.
Он купил незарегистрированный пистолет.
Сел в поезд (его лишили прав из-за плохого зрения) и, настроив электроколяску на быстрый режим, помчался к двери человека, убившего его жену.
Только я пришел туда первым.
Он видел, как я бежал с места преступления с окровавленными руками и дымящимся незарегистрированный оружием. Он видел, как я, плохо соображая, бросил пистолет в ближайшие кусты, как любопытная соседка выбежала из дома с криками о том, чтобы вызвали полицию.
