Текст книги "Невидимые знаки (ЛП)"
Автор книги: Пэппер Винтерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 35 страниц)
– Да, – с трудом признала я. – Ты был прав. Я не хочу быть только твоим другом.
– Ты хочешь большего?
Я покраснела.
– Тебе обязательно спрашивать? В ту ночь, когда я сняла твою шину... я не могла перестать думать об этом. Я хочу... я хочу…
Его глаза сузились.
– Ты хочешь?
– Я хотела бы не останавливаться. – Я облизнула нижнюю губу. – Как бы мне хотелось взять тебя за руку и увести из лагеря, чтобы закончить начатое. Я хочу тебя, Гэл. Я устала отрицать это.
Я не издала ни звука, когда его губы коснулись линии моих волос. Его дыхание опаляло кожу головы. А его тело разрушило все мои страхи и ограничения.
Тяжело вздохнув, я отдалась ему, растворившись в его объятиях.
– Я никогда ничего не хотел так сильно, как тебя. – Он целует мои веки. – Никогда ни с кем не хотел быть так отчаянно, как с тобой. – Он целует мои щеки. – Я добьюсь тебя, Стель. Я собираюсь заявить на тебя права, удовлетворить, развратить. – Он целует уголок моего рта. – Я собираюсь соблазнить тебя, и как только ты будешь моей, я не позволю тебе уйти.
Ее взгляд завладел моим разумом.
– Могу я поцеловать тебя?
Мои губы покалывало от предвкушения.
– Я боялась, ты никогда не спросишь.
Он возвышался надо мной, его шея изящно и целеустремленно изогнулась, приближая наши губы друг к другу.
Я желала лишь одного, чтобы он овладел моими губами.
Он замешкался.
– Я не смогу остановиться.
– Я не хочу, чтобы ты останавливался. Не в этот раз.
Стон застрял у меня в горле, когда моя грудь прижалась к его груди. Потрепанная серая футболка, в которую он был одет, выцвела на солнце и покрылась солевыми разводами, но он выглядел потрясающе. Все – от его отросших каштановых волос до мягкой бороды и острых скул.
Меня никогда никто так не привлекал.
– Ты прекрасна, – прошептал он.
– Ты тоже...
Он поцеловал меня.
Его губы были мягче меха, мягче атласа. Поцелуй Гэллоуэя подобен освобождению после долгого заключения, словно глоток свежего воздуха.
Ладонями он обхватил мои щеки. Он наступал, заключая мое тело в ловушку. Его губы перестали быть нежными, превращаясь в нечто иное.
– Гэл...
Я задыхалась, когда его поцелуй стал сильнее, быстрее, неистовее. Мы ощущали привкус отчаяния, наши языки пытались запечатлеть каждое скользящее ощущение.
Взрыв лакрицы и мускусной страсти одурманил меня, пальцами я вцепилась в его одежду, умирая от желания прикоснуться к пылающей коже и прекратить страдания.
Я застонала, когда он крепче прижался ко мне.
Я вскрикнула, когда его губы сменились зубами, прокладывая себе путь от моего рта к горлу.
Я выгнулась дугой, покачнулась, отдавая весь контроль. Я не хотела бороться. Больше не хочу.
Мы начали двигаться.
Гэллоуэй потянул вниз лиф моего бикини, срывая бесполезную преграду с моего набухшего от возбуждения соска.
Он оторвался от моей шеи, глаза превратились в серебристо-голубые маяки, по красоте сравнимые с восходом солнца.
Я шагнула к нему, задыхаясь, когда теплый прилив обдал мои икры, смывая песок с моих ног.
Я задрожала, когда Гэллоуэй согнул колени и взял мой сосок в рот. Я зарылась пальцами в его волосы, прижимая его лицо к себе.
Он прикусил мой сосок, и тело обдало волной возбуждения. Что-то было по-другому, такого никогда не было раньше.
Я потеряла чувство времени, пространства, не знала, что правильно и неправильно.
Я забыла о Конноре, Пиппе, катастрофе, острове и о том факте, что могу больше никогда не увидеть свой дом.
Все, что я знала, все, что меня волновало – это дрожащий, страстный мужчина в моих объятиях и волшебная способность наших тел доставлять друг другу удовольствие.
Отпустив меня, Гэллоуэй сорвал с себя футболку и дернул за шнурок, удерживающий его шорты. От него исходил жар, безумие и тоска. Он смотрел на меня расплавленным тлеющим взглядом, словно я завладела еще одной частичкой его души. Я разрушила все воздвигнутые им стены. Он выглядел сломленным, но в то же время исцеленным.
Я падала и падала.
После катастрофы я нашла спасение в его объятиях.
Он высвободил свой член, отшвырнул шорты. Ему было наплевать на сохранность своего скудного гардероба.
– Иди ко мне.
Он вытянул руку, обнял меня за талию и притянул к себе, другой рукой развязал черные банты на моих бедрах.
Последний клочок одежды сорван с моего тела, мы стоим друг перед другом, раскрасневшиеся от страсти и солнечных лучей.
Я облизнула губы, он приподнял меня, и я инстинктивно обхватила его бедра ногами, прижимаясь к твердости, которую отчаянно желала.
Мысль о презервативах и контрацепции промелькнула и быстро испарилась. Если мы делаем это, то, между нами, не должно быть бывших любовников и историй болезней. Это произойдет по доверию и взаимному согласию, мы здесь, обнажаем... наши тела и души.
Его мышцы напряглись из-за моего веса, его лицо исказилось от желания и нетерпения
Сейчас не время для чувственных перегрузок, настало время удовлетворить наши желания.
Не разрывая зрительного контакта, я протянула руку между нами и схватила его член.
Он покачнулся, прикусив губу.
В наших глазах отражалось все, что мы не могли сказать, я вынулась в его объятиях и располагаю его у своего входа.
Он сжал челюсть, в тот момент, когда я медленно ввела его в себя. Судорожно сжала ноги вокруг его талии, зрение затуманилось, блаженная радость эхом отозвалась в моей сердцевине.
Никогда в жизни не чувствовала себя настолько контролируемой и управляемой. Никогда не чувствовала себя такой наполненной и опустошенной.
Погрузив его насколько возможно, я остановилась.
Но он не позволил мне остановиться.
Большой рукой обвил мое бедро, нежно погружая последний дюйм, мучительная боль забыта, он заполнил не только мое тело, но и сердце.
Мы стояли, покачиваясь от прилива, плескавшегося вокруг нас, наше дыхание было таким же прерывистым.
Как бы мне не хотелось портить момент, я должна была кое-что сказать. Хоть я и признала, что была неправа, отдаляясь от него. Но в целом я была права. Нельзя допустить беременность. Мы могли бы быть счастливы вместе, но на этом наша связь должна была закончиться.
Прижав его к себе, я прошептала ему на ухо:
– Люби меня, бери меня, я твоя. Но не кончай в меня.
Он содрогнулся; его глаза искали мои. Понимание последовало незамедлительно, и его член дернулся внутри меня.
Мы застонали в унисон, он удивил меня, прижавшись лбом к моему, подавшись вперед.
– Обещаю.
Мое сердце сбросило оковы, воспарив, отчаянно стремясь к нему. Знание того, что он поможет мне предотвратить будущее, полное ужасающей неопределенности, позволило полностью расслабиться с момента нашей встречи в аэропорту Лос-Анджелеса.
Потому что даже тогда я знала. Чувствовала единение, возникшее между нами. Я чувствовала, как стальные тиски медленно пробираются в мою душу, сплетая наши жизни, хотим мы того или нет.
Споткнувшись, Гэллоуэй упал на колени в воду. Болезненная гримаса показала, что это не было запланировано, в этом виновата плохо зажившая лодыжка.
Брызги воды наполнили наши рты солью.
Но это не остановило нас и не изменило планов.
Выбравшись на берег, омываемый волнами, Гэллоуэй уложил меня, его руки были по обе стороны от моей головы, он приподнялся.
Все исчезло.
Мои ноги разомкнулись.
Пальцы сжались.
Он погрузился глубже.
– Господи, Эстель.
Он поцеловал меня, и мы двигались в унисон, наши языки подражали телам, обоюдное желание обеспечивало неземное блаженство.
Толчок за толчком отправлял меня в космос, я чувствовала себя сверхновой звездой.
Толчок за толчком мой страх, что он кончит, омрачал мое удовольствие.
И когда с его губ сорвался рычащий стон, спина напряглась, а лицо исказила гримаса удовольствия, я запаниковала.
– Остановись!
Он этого не сделал.
Снова поцеловал, заставляя мое тело игнорировать последствия и жить этим моментом. Кончить вместе с ним. Потому что он был в нескольких секундах оргазма.
– Нет! – закричала я, пятками ударяя по его спине.
Его бедра перестали двигаться, глаза округлились от ярости.
– Что? Я не причиню тебе боли. Я обещал, что не причиню тебе вреда. – Ярость сменилась ошеломленным ужасом. – Ты сказала, что доверяешь мне!
Мой голос задрожал от нахлынувших слез.
– Доверяю? Ты обещал. Ты сказал, что не кончишь в меня.
Его брови взлетели практически до линии волос.
– Нет. Я бы не поступил так с тобой.
– Ты был на грани.
Дети, беременность и осложнения.
Страсть переросла в панику.
– Я бы не нарушил обещания, Эстель. Я уже собирался выйти.
Я толкнула его в плечи.
– Что ж, выходи сейчас. Я не могу... не могу этого сделать.
Это не то, что стоило говорить.
Он закрыл глаза. Не говоря ни слова, двинул бедрами, оставляя меня пустой. Сев на колени, он нахмурился.
– Счастлива?
Поднявшись, я обняла колени, чувствуя себя глупой и голой.
– Нет. Не счастлива. Знаю, что все испортила. Мне жаль. Я не могу... не могу
– Я не собирался кончать в тебя, Эстель. Ты просила этого не делать. Я бы послушался.
Мне нечего было сказать.
Я была глупа, поторопилась и испортила что-то настолько идеальное.
Но я все испортила, и у меня не было сил спасать ситуацию.
Не сегодня.
Опустив руки, я встала, борясь с желанием прикрыться.
– Прости, Гэллоуэй.
Повернувшись к нему спиной, я подняла намокшее бикини, плескавшееся в воде, словно черное пятно, и, не оглядываясь, ушла.
Я РАЗРУШИЛ ЭТО.
Так же, как я испортил все остальное хорошее в моей жизни.
Той ночью я лежал в постели и мучительно думал о том, как я мог предотвратить ужасный конец после лучшего сексуального опыта в моей жизни.
Эстель была всем, чего я хотел. И не только потому, что она была единственной женщиной на острове. И не только потому, что я находил ее привлекательной и умной.
Она была моим человеком.
Единственное совершенное создание, только для меня.
И осознание того, что я расстроил ее, сделав что-то, чего она не хотела...
Это чертовски убивало меня.
Я пытался поговорить с ней, как только вернулся в лагерь. У нас был целый день, чтобы прояснить ситуацию и решить, как исправить то, что было испорчено. Но Эстель с головой ушла в заботу о Пиппе и Конноре. Она собирала хворост, закупоривала емкости, наполненные свежей водой, жарила серебристую рыбу в кокосовом молоке и дополняла блюдо свежим салатом и поджаренными кусочками кокоса.
К тому времени, когда луна выгнала палящее солнце со своего трона, недосыпание после предыдущей ночи наблюдений за черепахами и стресс от того, что я расстроил Эстель, привели к тому, что я провалился в беспокойный сон на своей стороне от перегородки.
Всю ночь она не приходила ко мне. Она не обошла льняной барьер и не прижалась ко мне.
На следующий день все было так же плохо.
Натянутые и неестественные улыбки. Сладкие слова и вежливые разговоры закрашивали правду о том, что нам нужно было сказать.
Это было ужасно.
Худший день в моей чертовой жизни.
Но с помощью магии ретроспективы оказалось, что он был не самым худшим.
Не совсем.
Я думал, что крушение – это плохо. Сесть на мель. Страх выжить и никогда не быть найденным.
Оказалось, все может быть еще хуже.
И оно надвигалось на нас.
Мы просто не знали об этом.
Удача благоволит счастливчикам. Неудача благоволит тем, кто ее заслуживает.
Мир имеет своих любимчиков, как и каждый мужчина, женщина и ребенок имеет своих. У нас есть любимый человек, любимая еда, любимое воспоминание.
И, к сожалению, у Вселенной тоже есть свои любимчики. И тех, кто не играет по ее правилам, ждет несчастье и невезение.
Я думала, что была одной из любимчиков.
Оказывается, я ошибалась.
Взято из блокнота Э.Э.
…
Беда не приходит одна (или, по крайней мере, так гласит выражение). Наше везение – из-за того что мы потерпели крушение и были предоставлены сами себе в течение четырех месяцев – могло нас покинуть. И чувствовалось, что мы не очень нравимся Вселенной в ту неделю, что последовала после того, как я переспала с Гэллоуэем.
Во-первых, Коннор.
На следующий день после моей неудачной попытки, Коннор, как и каждый день, собрал свое рыболовное копье и отправился с утра за завтраком, обедом и ужином.
Он стал настолько умелым, что я больше не беспокоилась о том, что он не сможет выплыть из глубины или случайно проткнуть себя. Риф вокруг нашего острова защищал нас от бьющихся волн, а спокойный атолл был безопасен, как хлорированный бассейн для опытного охотника.
За несколько часов я вместе с Пиппой сплела еще одно одеяло взамен первого и пополнила запасы дров. Я подожгла еще несколько кокосовых осколков на плоском камне, поставила кипятиться котелок с водой, чтобы приготовить обед с салатом из моллюсков, и даже нашла десять минут, чтобы написать пару фраз в блокноте, пока никто не видит.
Но потом...
Случилось несчастье.
Оказалось, что риф не так безопасен, как бассейн, наполненный мочой. Не так безопасен, как бассейн с красивой мозаичной плиткой на стенах.
В бассейне не было врагов.
Пиппа увидела его первой.
Сбросив тонкую лозу, которую она украшала скелетами рыб, она с визгом бросилась по пляжу к хромающему, задыхающемуся брату.
О, боже.
Гэллоуэй, который вернулся с места крушения, чтобы забрать лишний кусок фюзеляжа, бросил топор в песок и побежал за ней. Он бежал, прихрамывая, в одних шортах, не обращая внимания на крики собственного тела, сосредоточившись на мальчике, который стал нашим сыном.
Пожалуйста... нет...
– Коннор! – Я бросилась за ними.
Мои ноги пронеслись по мягкому песку и поставили меня на четвереньки как раз в тот момент, когда Коннор рухнул на руки Гэллоуэя.
– Я держу тебя. – Гэллоуэй опустил его на пляж, прижав спину Коннора к своей груди.
Мой взгляд остановился на правой ноге Коннора, когда он разогнул ее. Его обычная коричневая кожа была морщинистой и белой, а на пятке зиял красный прокол.
– Нет! Коннор. Нет! – Пиппа попыталась схватить его, но Гэллоуэй оттолкнул ее.
– Пип, не надо. Позволь мне разобраться с этим.
Коннор застонал, слабо улыбнувшись Пиппе.
– Я в порядке, Пиппи. Не надо... – Агония оборвала его; он зарылся лицом в грудь Гэллоуэя. – Пусть это прекратится. Боже, сделай так, чтобы боль прекратилась.
Я содрогнулась, как будто землетрясение силой в десять баллов обрушилось на мое сердце. Схватив Пиппу, я остановила ее, вцепившуюся в Коннора, и вытерла ей слезы.
– Тише, все хорошо.
– Это не хорошо! – Ее причитания усиливались, пока звук не отразился эхом от пальм. – Коннор... пожалуйста. – Она сломалась пополам, повернулась в моих руках и зарыдала на моем плече.
Я поглаживала ее по спине, делая все возможное, чтобы успокоить ее, в то время как ужас разрывал мою душу.
– Что случилось, приятель? – Гэллоуэй прижал Коннора к себе, вытирая его засыпанные песком волосы. – Что случилось? Скажи мне, что болит.
Коннор открыл рот, чтобы заговорить, но вместо этого его вырвало. Гэллоуэй переложил его так, чтобы его вырвало на пляж. Он не переставал бормотать утешительные слова, пока Коннор поддавался тошноте и токсинам, проникающим в кровь.
Слезы Пиппы превратились в реки; она вырвалась из моих рук и схватила Коннора за руку.
– Не засыпай, Ко. Пожалуйста, не засыпай.
Я хотела успокоить ее – она скоро впадет в икотный шок, – но паника за Коннора сделала меня безжалостно сосредоточенной.
Я оттолкнула ее.
– Пиппа... Мне нужно посмотреть на него, хорошо? Я хочу убедиться, что он не заснет.
Не обещай того, чего не можешь выполнить.
Мои зубы клацнули.
Пиппа боролась, но она не могла сравниться с моей силой. В глубине души я ненавидела себя за то, что так жестоко обошлась с ней, но она была жива.
А Коннор умирал.
Подойдя ближе, я встретилась с глазами Гэллоуэя. Его скулы резко выделялись, а в бирюзовых глазах темно-синей нитью проступала паника. Он кивнул, когда я взяла ногу Коннора, осматривая рану.
Зернистый песок прилип к струйке крови, вытекающей из раны, но ничего не выглядело так, будто застряло внутри. Крошечное отверстие уже хотело закрыться, забиваясь осколками.
– Ты помнишь, что произошло? – Я пощупала его ногу, морщась от его горячей, горячей плоти.
Я ломала голову, что же могло такое сотворить.
– Я не... не видел его, – прохрипел Коннор, держась за грудь, как при приступе астмы. – Я подумал, что это был... камень.
– Ну, теперь ты в порядке, Ко. Не торопись. – Гэллоуэй с беспокойством наблюдал, как губы Коннора посинели. – Не пытайся говорить слишком много, приятель. Просто дай нам основную информацию.
Слезы жили в моих пальцах, в моих ногах, в моем сердце, но ни одна не смела мучить мои глаза. Я смотрела сухим взглядом и была сосредоточена.
Коннор был наш. Я бы не позволила ему умереть. Я не позволю никому, кого я любила, снова умереть.
Мои родители... моя сестра. Их забрали у меня. Судьба не отнимет у меня второй шанс на семью.
Мы. Не. Умрем. Здесь.
В памяти всплыли предостережения моего детства. Когда мы жили в Австралии, нам рассказывали о ядовитых существах, змеях, пауках и медузах. Еще не умея ходить, мы знали, как плотно примотать что-нибудь к месту укуса и кому звонить за противоядием.
В конце концов, мы жили в стране, где обитало девяносто процентов самых смертоносных животных в мире.
– Эстель... – Голос Гэллоуэя заставил меня поднять голову. – Что... что это может быть?
Коннор застыл в его объятиях, задыхаясь.
Дерьмо!
Он сказал камень.
Он на что-то наступил.
Что-то колючее, ядовитое и...
Думай!
Многочисленные рыбы были ядовиты. Рыба-скорпион, рыба-дракон... но только одна была похожа на камешек.
– Рыба-камень.
Гэллоуэй вздрогнул.
– Рыба-камень? Разве они не... – Он остановил себя, но слово повисло в воздухе.
Смертельны.
Я тяжело сглотнула.
– Нет, если доза была достаточно мала. Нет, если укол сделан в конечность, а не в грудь или горло. – Я изо всех сил старалась казаться знающей и уверенной, но внутри... внутри я была маленькой девочкой, которая кричала, чтобы ее родители все исправили.
Пиппа зарыдала еще сильнее.
– Не умирай, Коннор! Не надо. Не засыпай. – Она уткнулась в грудь Коннора, Гэллоуэй поглаживал ее по волосам, не отпуская брата.
Мальчик выглядел больным и испуганным, его глаза были круглыми, а белая кожа блестела от пота.
– Что мы можем сделать? – Гэллоуэй посмотрел на меня. – Эстель... думай, черт возьми.
– Я не знаю.
Лгунья. Ты знаешь.
По крайней мере... мне так кажется.
Воспоминания медленно пробивались сквозь ржавые засовы, пробиваясь сквозь паутину и потускневшие от возраста воспоминания. Чем дольше я думала о школьных уроках и материнских наставлениях, тем больше вспоминала, что нужно делать.
Каким-то образом Гэллоуэй почувствовал это. Он обратился ко мне, чтобы вылечить мальчика, которого мы полюбили. Как англичанин, живущий в стране, где самым смертоносным животным был барсук, он не имел опыта.
Но зато у меня был.
Я могу это сделать.
Фальшивая уверенность превратилась в настоящую, когда мои навыки медсестры перешли в регламентированные действия.
Отстранив Пиппу (снова), я склонилась над Коннором.
– Ко, я знаю, что это больно, и я собираюсь помочь тебе. Но сначала мне нужно знать, как долго ты стоял на ней. Ты помнишь?
Его лицо скривилось.
– Только секунду. Я наступил, было больно. Я отпрыгнул.
– Это хорошо, да? – Голос Гэллоуэя граничил с яростью и тревогой.
Надеюсь, что так.
Я кивнула.
– Это здорово.
У него гораздо больше шансов выжить.
– Ждите здесь. – Поднимаясь по пляжу, я благодарила небеса за то, что уже поставила кипятить воду для обеда. Она уже нагрелась, бурлила в своем фюзеляжном контейнере. Мои воспоминания о том, как лечить такой укус, были в лучшем случае неполными, но я помнила что-то о горячей воде – настолько горячей, насколько мог выдержать пострадавший (иногда кипяток) – и вытягивании как можно большего количества яда с помощью промывания и дезинфекции.
Схватив скорлупу кокосового ореха, я зачерпнула кипяток, взяла швейцарский армейский нож, новый кокос из кучи у зонтичного дерева, сильно поредевшую аптечку из кабины и порванный кусок одежды, который мы хранили для уборки.
Обнимая свои пожитки и изо всех сил стараясь не облить пальцы кипятком, я полетела обратно к Коннору.
Приземлившись на колени, я ошпарила костяшки пальцев, осторожно вставляя в песок капающую кокосовую скорлупу.
Пиппа снова распростерлась на своем брате и рыдала.
Разочарование сквозило в моем голосе.
– Пиппа, дорогая, мне нужно, чтобы ты отпустила Коннора. – Я толкнула испуганную девочку. – Гэллоуэй, мне нужно, чтобы ты положил Коннора на спину.
Не говоря ни слова, Гэллоуэй повиновался, отпустив Коннора на песок и взяв Пиппу на руки, чтобы она не мешала, пока я работаю.
Заставив себя улыбнуться Коннору, я наклонилась над ним.
– Сейчас будет больно, но я обещаю, что боль утихнет. Хорошо?
Его маленькие кулачки сжались, ноздри раздувались. Но он кивнул, как солдат Первой мировой войны в тылу врага.
– Хорошо.
Я поцеловала его в лоб.
– Хороший мальчик.
Поднявшись на ноги, я проверила воду. Она уже не кипела, но все еще была слишком горячей. Но у нас не было антибиотиков; ничего, что могло бы победить то, что боролось в нервной системе Коннора. Я скорее сожгу его, чем позволю ему умереть от анафилактического шока.
– Сделай глубокий вдох.
Взяв его ногу, я опустила ее в горячую воду.
Он закричал.
– Какого черта, Эстель? – крикнул Гэллоуэй.
Пиппа завизжала, ее рыдания перешли в истерику.
– Прекрати! Не мучай его!
Тревога и ужас от того, что я причиняю еще большую боль, заставили меня сорваться.
– Замолчите. Все вы. Так и должно быть. – Я толкнула его ногу обратно в воду. – Пожалуйста, Коннор. Будь храбрым.
Он стонал и бился, но его маленькое сильное сердце давало ему мужество держать ногу в таком огненном жаре. Как только я поняла, что он будет держать ее там, я повернулась к аптечке и открыла предпоследнюю упаковку дезинфицирующих тампонов, которые у нас были.
Вытащив его ногу из воды, я тщательно промыла рану.
Я не обращала внимания на его крики и попытки отстраниться. Я боролась с недоверчивым взглядом Гэллоуэя, поскольку намеренно причинила боль бедному мальчику.
Но я поступала правильно.
Я помогала.
Поэтому я продолжала скрести, сильно и быстро, используя ногти там, где это было необходимо, чтобы в ране ничего не осталось.
Коннора снова вырвало, он схватился за живот, когда начались судороги.
Снова вернулись воспоминания о том, через что ему предстоит пройти. Следующие двенадцать часов превратились бы в ужасный кошмар: спазмы в животе, одышка, слабость, головная боль, диарея, рвота, паралич и даже отслоение кожи на зараженном участке.
Но это только в том случае, если он получит полную дозу.
Незначительный укус принесет ему огромную агонию с пиком лихорадки в течение первого часа или двух... после этого все начнет стихать.
Надеюсь.
Пожалуйста... пожалуйста, пусть это сработает.
Коннор отключился до того, как я закончила чистку, а Пиппа стала почти бесчувственной от слез.
Мои собственные слезы грозили смыть меня, но я отгородилась от всего и сосредоточилась на том, чтобы подержать ногу Коннора в обжигающей воде, а затем облить ее свежим кокосовым соком (из-за любых антибактериальных и антиоксидантных свойств, которыми он может обладать).
Остаток дня был самым длинным в моей жизни. Я оставалась медсестрой для Коннора, порхая вокруг него, как нервная колибри, в то время как Гэллоуэй превратился в борца с кошмарами и защитника от слез для Пиппы.
Она дремала и просыпалась с криком. Она плакала и теряла сознание от усталости.
Бедняжке пришлось хуже, чем Коннору, потому что он хотя бы отключился от боли и позволил своему телу исцелиться без сознания.
Неважно, бодрствовал он или спал, я никогда не отходила от него.
Мы с Гэллоуэем обменялись многочисленными взглядами, постепенно переходящими от ужаса перед возможной потерей Коннора к облегчению, когда Коннору постепенно становилось лучше.
Мои расчеты оказались верными.
Коннора ужалили в час дня в субботу (спасибо моему телефону и его непоколебимой способности определять время, даже если он не ловил сигнал). К часу ночи в воскресенье Коннор пережил самое худшее и погрузился в глубокий сон без сновидений.
…
Прошло три дня, и все мое внимание было приковано к Коннору.
У меня не было времени думать о том, будем ли мы с Гэллоуэем в порядке. Я не размышляла о том, что мы не кончили, и не думала о том, что вокруг нас витают невысказанные мысли.
Все, на чем я могла сосредоточиться, это Коннор.
У нас с Гэллоуэем все было хорошо. Мы были друзьями. Мы преодолевали неудачный опыт и двигались дальше. Секс не был главным. К тому же, я любила его гораздо больше.
Но сейчас... он во мне не нуждался.
Коннор нуждался.
К счастью, рана зажила быстро. Кожа вокруг укуса не сошла, но осталась ярко-красной (от яда и обжигающей воды), но это не помешало ему начать капризничать и захотеть снова отправиться на рыбалку.
Мы с Гэллоуэем категорически запретили ему, и Гэллоуэй взял на себя ответственность, принеся домой еще одного осьминога и большого угря, который, как ни странно, по вкусу напоминал курицу (как все и говорили). Мои вегетарианские предпочтения отошли на второй план в пользу того, чтобы мой живот получил полноценный обед.
Пиппа перестала плакать, когда Коннор ложился спать, а Коннор большую часть дня дразнил ее за то, что она так суетится, когда он болен. Она была настороже, не доверяя его выздоровлению, словно ожидая, что он в любой момент может умереть и сыграть с ней ужасно злую шутку.
Из-за своего нервного страха она никогда не отходила от него, прижималась к нему, когда он хромал в ванную, и донимала его, когда настаивала на том, чтобы есть почти у него на коленях.
Коннор закатывал глаза, подкалывал и шутил, но ни разу не огрызнулся, чтобы она оставила его в покое. Он понимал, как это было страшно для нее.
В конце концов, он тоже потерял своих родителей.
Пиппа была всем, что у него осталось.
Несмотря на то, что проходили дни и Коннор становился все сильнее, Пиппа снова начала сосать большой палец.
Мы все прошли через ужасное испытание. Но, по крайней мере, наша семья все еще была цела.
Поздно ночью, когда я спала в своей постели и чувствовала благодарность за то, что мы достигли, меня пронзило осознание того, насколько мы были незначительны.
Вопреки всему, мы создали здесь дом. Мы научились добывать пищу и охотиться. Мы научились строить и создавать. И все же... мы были так уязвимы перед матерью-природой и ее созданиями.
Это напоминание уничтожило остатки моей наивности, что однажды нас спасут и мы вернемся домой. С момента аварии я верила, что пока мы продолжаем движение, продолжаем верить в то, что нас найдут, все будет хорошо.
Но это была ложь, в которую я больше не могла верить.
С каждой неделей шансы на спасение становились все меньше и меньше. Мы жили в долг.
Время, заработанное тяжким трудом.
Время, которое не было к нам милосердным и не собиралось давать нам передышку.
Мы все исцелились после нашего крушения, но это не означало, что мы не будем страдать от других травм, болезней, ошибок и последствий.
Мы не выйдем из этого невредимыми. Как бы нам этого ни хотелось.
Мы были на грани вымирания.
И мы не могли ослабить бдительность.
Никогда.
…
Неудача посетила нас во второй раз.
На этот раз... она принесла опасную погоду.
На четвертый день после несчастного случая с Коннором тучи нагнали солнце поздним вечером, накрыв наш остров ложной тьмой. Ветер поднялся из ниоткуда с грохотом грома и молниями, словно сам Зевс вел войну со своим братом Посейдоном.
Наша задача по подготовке ужина была приостановлена, так как спустя секунду капли дождя размером со школьный автобус упали тяжелым потоком. Мы все бросились в дом, который построили Гэллоуэй и Коннор, и грызли кокосы и соленую рыбу, пока бешеный ветер трепал и разрывал нашу крышу, срывал оконные переплеты, бурил дыру для импровизированного потолочного люка и угрожал разрушить стены.
Шторм снова напомнил нам (как и рыба-камень), что мы ничтожны, совершенно не существенны и зависим от милости всего, что пожелает дать нам мир.
Воспоминания о крушении самолета не давали нам покоя. Подсчет количества дней, прошедших с тех пор, как мы были защищены стеклом и металлом, а не бамбуком и льном, сопровождался печалью.
Мы прижались друг к другу под запасным одеялом, каждый из нас был поглощен мыслями о близких и о том, что они никогда не узнают, что мы живы... или мертвы, если не выживем.
Это была долгая ночь.
К счастью, по мере того, как на ФиГэл медленно светлело, потоки воды постепенно стихали. Стены держались, а небу надоело пытаться нас убить.
К тому моменту, когда мы выбрались из относительной безопасности нашего бунгало, мокрые от капель, с огромной задачей восстановить наш дом и запасы еды, мы оставили оптимизм в прошлом, осматривая наш остров.
Повсюду песок был усеян обломками. Это была беспорядочная солянка из сломанного мусора, выброшенного океаном. Морские водоросли сползали на белый песок, как внутренности гигантского кальмара, а на деревьях развевались пластиковые пакеты от давно сделанных покупок.
Мы не произносили ни слова, пока двигались к береговой линии, собирая полезные вещи, отданные в благотворительных целях штормом.
К тому времени, когда мы обгорели и нам нужно было укрыться от полуденной жары, мы собрали сломанный шезлонг, который пролежал на дне океана несколько десятилетий (судя по налипшим на его ржавом каркасе ракушкам), пустую бочку из-под масла, несколько мертвых чаек, гниющую рыбу и спутанную зеленую рыболовную сеть.
Помимо туш мертвых существ, каждый сантиметр морского мусора имел свое предназначение.
Каким-то образом неудача пыталась погубить нас, но случилось обратное.
Мы получили то, чего у нас не было раньше.
То, что позволит увеличить продолжительность нашей жизни в разы.
Вместо того чтобы называться ночью из ада, ее окрестили рождественским утром. Праздничный сезон мог задержаться на несколько недель, но Санта-Клаус наконец-то нашел нас со своими санями и оленями.
…
Несмотря на то, что счастье пришло после ночи катастрофы, я все еще не могла избавиться от воспоминаний о том, как это было, когда мы впервые оказались на мели.
Первая паника.
Первая беспомощность.
Первые молитвы о спасении.
Я забыла глубину тоски по дому и бесконечные мольбы о спасении. Время адаптировало нас, и вместе с физическими возможностями развивались и наши мысли. Шли дни, когда я была довольна. Даже недели.
Я была довольна нашей жизнью и поглощена вожделением и потребностью в Гэллоуэйе.
Мы все стали виновны в забывчивости. И скоро... кто знал, что будет означать слово «дом». Станет ли этот остров домом? Станет ли это дикое существование предпочтительнее крысиных бегов общества?
Я не знала.
Я не знала, хотела ли я узнать.
Потому что если это действительно станет домом, а наши разношерстные бандиты станут настоящей семьей... что это будет означать для будущих целей? Неужели мы никогда не попытаемся уехать? Смиримся ли мы с тем, что это наша судьба, и пустим ли корни более постоянные, чем те, что у нас уже были?
