Текст книги "Невидимые знаки (ЛП)"

Автор книги: Пэппер Винтерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 35 страниц)

Он не знал, что Гэллоуэй был родом не из Австралии. Как и Пиппа. А у Коко не было свидетельства о рождении. Мы все собирались ехать в одно место, потому что я была жадной и хотела увидеть Мэделин. Я хотела обнять свою подругу и рассказать ей, кем стала. Кем я стала. И пусть она защитит меня от того, что будет дальше.

Несмотря на то, что я нервничала, общаясь с таким количеством незнакомых людей, они тяготели к нам, привлеченные нашим статусом знаменитостей благодаря капитану, объявившему о нашем неожиданном прибытии. Если ограниченная аудитория была настолько одержима нами, то, что будет в городе? Насколько суматошным будет наше будущее после того, как мы восстали из мертвых?

Я снова встретилась с капитаном и попросила прощения за свой драматизм. Он обнял меня (меня постоянно обнимали) и сказал, что все понимает. Он расспрашивал о нашей истории. Задавал вопросы. Интересовался, как мы выжили.

Я не хотела делиться с ним лишним. То, что мы пережили, принадлежало только нам. Это была не та история, которую следует рассказывать с излишним приукрашиванием. Это не повод для злорадства и выяснения, мог ли пересказчик сделать историю лучше.

Это была наша жизнь.

И я не хотела, чтобы меня осуждали.

Поэтому вместо того чтобы отвечать на его вопросы, я улыбнулась, и переключилась на другую тему. Я узнала о реконструкции «P&O» больше, чем мне было нужно. Он рассказал о своей морской карьере и показал фотографии двух своих мальчиков на Тайване.

На фотографиях были изображены близнецы в возрасте шестнадцати лет.

Я заплакала.

Я старалась не плакать, но ничего не могла с собой поделать.

Коннору было шестнадцать.

Коннор умер до того, как нас нашли, и теперь... теперь нас забрали.

И скоро... Пиппу тоже могут забрать у меня.

Ей было всего одиннадцать лет. Но она вела себя как взрослая. Она умела ловить рыбу, готовить, строить, лечить. В ней было больше женщины, чем в любой другой девушке, которую я когда-либо встречала. И она была моей.

По какому-то странному стечению обстоятельств у нас была одна и та же фамилия.

Но мы не были родственниками, как бы мне этого ни хотелось.

Наше будущее менялось, и былая власть, которую я имела над нашими судьбами, больше не действовала.

Я снова стала просто автором песен без ручки, чтобы писать.

– Не могу поверить.

Руки моего отца (те самые руки, которые, как мне казалось, я никогда больше не почувствую за пределами тюрьмы) крепко обхватили меня.

Я свободен.

Свободен.

Каким образом?

Я все еще не знал.

– Ты это сделал? – спросил я, вырываясь из его объятий.

Мне говорили, что я очень похож на отца, но во мне было что-то и от матери. Я унаследовал от него рост, цвет кожи и, возможно, цвет глаз.

Его глаза наполнились слезами.

– Нет. Я имею в виду... Я пытался, Гэл. Очень долго, черт возьми, пытался. Я составлял письменные показания. Умолял о новом слушании. Но ничего не вышло. Пока мне не позвонили.

– Кто?

– Тот, кто сказал, что они предъявили обвинение в убийстве не тому человеку.

– Но, папа. Я убийца.

Отец обнял меня за плечи и повел от ворот тюрьмы.

– Мы с тобой это знаем, но кто-то... решил спасти тебя. Это чудо, Гэл. Я планирую найти этого человека и поклониться ему за то, что он проявил такую доброту.

…

Она сказала, что будет рядом со мной.

Она не солгала.

Я открыл глаза, и увидел ее. Коко спала у нее на руках. Моя женщина так сосредоточенно наблюдала за мной, что мне показалось, будто она выдернула меня из сна силой мысли.

Пиппа стояла позади нее, ее губы расплывались в улыбке.

Эстель закрыла рот рукой, когда наши глаза встретились.

По ее щекам потекли слезы.

Мои эмоции достигли пика и обрушились, угрожая смыть меня прочь после того, как я так крепко цеплялся за жизнь.

– Ты очнулся, – прошептала она. – Наконец-то ты здесь.

– Я... – пролепетал я.

Мое пересохшее горло не привыкло к разговорам. Чем больше я приходил в себя, тем слабее становился. Першение в горле было наименьшей из моих проблем. Пальцы на ногах покалывало, а конечности болели так, словно я бегал несколько недель без отдыха.

Но это не имело значения.

Эстель отдала Коко Пиппе и тут же скользнула в мою постель. Экстаз от ее тепла, когда она прижалась ко мне, исцелил меня лучше любого сна, быстрее любого лекарства.

Я глубоко вздохнул, когда ее голова легла мне на грудь.

Моя левая рука (та самая, из-за которой я чуть не умер) обвилась вокруг неё, начала покалывать и все остальное.

Другой рукой я потянулся к Пиппе и Коко, заключил их в объятия и поцеловал.

Слезы Эстель пропитали мой белый больничный халат, оставив на нем полупрозрачное пятно.

Пиппа отпустила меня, прижимая к себе Коко.

– Очень рада тебя видеть, Гэл.

– А я тебя... – Я откашлялся. – Пиппи.

Эстель вздрогнула, крепко прижавшись ко мне.

Не в силах остановиться, я прижался губами к ее волосам. Я практически потерял ее. Попрощался с ней. Заставил уйти.

– Ты не сказала... – вздохнул я, прижимаясь к ней, любя ее.

Эстель напряглась.

Напоминания не требовалось. Она знала, в чем отказала мне на пороге смерти.

Я понял, почему она так поступила (вроде бы). Понял, что она не хотела прощаться. Не хотела окончательно расстаться с чем-то таким душераздирающим.

Но тот факт, что она этого не сказала, сломил меня.

– Я люблю тебя, Гэл.

Ее губы прижались к моим.

Сломанные части исцелялись.

Ее губы имели вкус клубники и сахара. Ее рот двигался под моим, повторяя вновь и вновь:

– Я люблю тебя. Люблю тебя. Прости меня. Я люблю тебя. Я очень тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю.

Мы подтвердили, что все еще живы. Все еще вместе. Никто из нас не ушел. Ни о каком разводе не могло быть и речи. Никакого прощания.

Это было приветствие, и я хотел, чтобы оно длилось вечно.

Мы долго обнимались.

Пришел врач, но не стал нас прерывать. Он позволил нам побыть вместе, а затем на цыпочках приблизился и проверил мои показатели.

Эстель смахнула слезы и с искренней легкостью улыбнулась доктору. Она рассказывала, что на протяжении многих лет переносила присутствие толпы и незнакомых людей, и это было очень сложно. Я не сомневался, что находиться среди стольких людей будет нелегко. Я гордился тем, что она такая смелая.

Пиппа и Коко отошли в сторону, когда доктор подошел ближе.

– С возвращением, мистер Оук.

Я вздрогнул.

Много лет меня не называли по фамилии. Никто, кроме Эстель и моей островной семьи, не разговаривал со мной почти четыре года.

Просто смотреть на кого-то незнакомого, на кого-то, кто не знал ни одного шрама, солнечного ожога, растяжку было самым странным ощущением.

– Спасибо, что спасли... – Я снова закашлялся. – Меня.

На бейГэлке было написано, что мой лечащий врач – доктор Финнеган. Его рыжие волосы выдавали ирландские корни, несмотря на австралийский акцент.

– Мне было приятно заниматься вашим лечением. – Он перевел взгляд на аппараты и капельницы, медленно вводящие то, что спасло мне жизнь. – Все признаки говорят о полном выздоровлении. В таких тяжелых случаях, как ваш, должен предупредить, что хотя инфекция не распространилась на кости, она находилась в вашей крови достаточно долго, чтобы с возрастом вызвать осложнения с лимфоузлами и иммунной системой. Вы должны быть осторожны с любыми порезами и царапинами в будущем и продолжать проявлять бдительность при укусах насекомых и отеках. Вам все понятно?

– Да.

– Действие антибиотиков восстановило организм. Однако вам нужно будет, в течение двадцати одного дня, после того как мы причалим, принимать перорально лекарства (прим. пер.: Пероральный приём лекарственных средств – приём лекарства через рот (лат. per os, oris), путём проглатывания лекарства). Это очень сильные препараты, но после столь долгого отсутствия достаточного количества витаминов ваш организм слишком ослаб, чтобы бороться самостоятельно.

Заговорила Эстель:

– Я прослежу, чтобы он принял все таблетки, доктор. Я думала, что потеряла его однажды. Я не позволю ему покинуть меня во второй раз.

Финнеган усмехнулся.

– Хорошо, что мы в одной команде, мисс Эвермор.

– Пожалуйста... зовите меня, Эстель. Я просила вас об этом два дня назад. Вы познакомились с моими детьми. Я хочу, чтобы их вы тоже называли по именам.

Улыбаясь, она указала на двух девочек.

Я так привык видеть их полуголыми, что их персиковые сарафаны в тон были нарочито яркими.

– Это Пиппа, но вы можете называть ее Пиппи, а Коко – это сокращение от Кокос.

Финнеган коснулся своего виска в знак приветствия.

– Очень приятно. – Наклонившись, чтобы пощекотать Коко под подбородком, он усмехнулся. – Значит, тебя назвали в честь дерева, которое прозвали чудом, да?

Коко хихикнула.

– Ко-ко-кокосы. Вкуснятина.

Черт, Коннор.

Почему ты умер?

Боже, как я скучал по этому парню. Ему бы это понравилось. Он был бы в центре внимания. Возможно, у него бы уже появилось пара подружек.

Почему жизнь так жестока к самым достойным?

– Да. – Финнеган улыбнулся. – Они также чрезвычайно полезны для попавших в беду,таких, как вы.

Коко покачала головой, румяные щеки запылали.

– Нет. Домой.

Финнеган нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

Для своего юного возраста – чуть больше двух лет – Коко обладала хорошим словарным запасом, и могла отвечать на вопросы. Я сомневался, что она сможет красноречиво рассказать о своем зачатии и рождении, но напрягся. Извечное клише о том, что мужчина и женщина были охвачены похотью и просто не могли удержаться. Отбросили осторожность, чтобы просто заняться сексом, наплевав на последствия.

Мы пытались предотвратить появление Коко.

Мы прекрасно понимали, насколько это опасно.

Но она все равно появилась.

И мы ее безумно любили.

– Родился. – Коко важно постучала себя по груди. – Домой. – Хрустальные слезы блестели на ее ресницах. – Домой. Не так, как здесь. Плавать. Черепаха. – Ее нижняя губа дрогнула, когда она потянулась к Эстель. – Ма-ма, домой!

Эстель взяла ее у Пиппы, покачивая и целуя в лоб.

– Все хорошо, маленький орешек. Все в порядке. Скоро мы сможем поплавать. На корабле есть бассейн. Тебе понравится. Мы можем поплавать, и я уверена, что у кого-нибудь найдется домашняя черепаха.

Ее взгляд скользнул по мужчине, притаившемуся у двери.

– Стефан, в сувенирном магазине продаются чучела черепах?

Парень пожал плечами.

– Не уверен. Но могу уточнить.

Эстель вздрогнула, словно ей было неприятно, что она навязывается.

– Это... не беспокойтесь об этом.

– Я схожу. – Пиппа направилась к мужчине. – В свое время мне очень помог Паффин. Я забыла взять куклу, которую Коннор сделал для нее. Ей нужен друг.

Эстель вздохнула с облегчением.

– Спасибо, Пип.

– Без проблем.

Она выскользнула за дверь вместе с незнакомцем. Мое сердце бешено заколотилось, шкалы запрыгали по монитору.

– Кто это? В безопасности ли Пиппа с ним?

Эстель посмотрела на меня.

– Его зовут Стефан. И да, я доверяю ему.

Я сомневался, но Коко протянула ко мне свои крошечные ручки. Возможность обнять дочь превозмогла тот факт, что я был подключен к технике, словно какой-то робот.

– Дай ее мне.

Эстель придвинулась ближе, осторожно перенося вес извивающейся малышки. Когда она отстранилась, я взял ее за запястье и поцеловал нежную кожу. Я знал, что у нее там шрам от страшного пореза швейцарским армейским ножом при попытке открыть кокос. Точно так же я знал, что у нее шрам на коленке от падения с дерева и неизгладимый след на груди от ремней безопасности, когда мы разбились.

Я знал об этой женщине все.

И все же... она казалась чужой в кремовой рубашке и Гэлнсовых шортах. Ее волосы были собраны в хвост, и от нее пахло по-другому. Не песком, морем и солнцем, а скорее синтетическим мылом и слишком душистым лосьоном для тела.

Меня охватило чувство собственничества, я хотел заявить на нее свои права. Погрузиться в океан и смыть с себя неизведанное, заниматься любовью, несмотря на попытку смерти разлучить нас.

Финнеган прочистил горло, напоминая, что мы не одни. Он окинул взглядом меня, мою жену и ребенка.

– Значит... вы рожали одна?

Эстель вздрогнула.

– Да.

– При обследовании, похоже, никаких осложнений не было.

– Не было.

– Вы, должно быть, были в ужасе.

– Да.

Я резко выпрямился.

– Она была великолепна. Я очень горжусь ею.

Доктор нахмурился.

– Значит... вы были женаты до аварии?

Не твое собачье дело.

Эстель опустила глаза.

– Нет. Но теперь мы вместе.

Финнеган погладил свой подбородок.

– Должен признать, в этом больше смысла. Я не мог понять, что она имела в виду.

– Кто, что имел в виду?

Мой голос был резче, чем предполагалось.

– Джоанна Эвермор.

Эстель словно превратилась в гранит.

– Кто?

Раздался голос Пиппы, она снова вошла в комнату.

– Моя бабушка. Я попросила, чтобы ей позвонили. Я не знала ее номера, но помнила имя и город. – Она всхлипнула, не в силах поднять взгляд. – Она должна знать о моих... моих родителях... и... и... – Она больше не могла сдерживать слезы. – Она должна знать о... Конноре.

Эстель раскрыла объятия.

Пиппа подбежала к ней и крепко обняла.

– Все в порядке, Пиппи. Ты поступила правильно. Конечно, она должна знать. Она будет с нетерпением ждать с тобой встречи.

У меня защемило сердце при мысли о том, что Пиппу заберут у нас.

Но ведь этого не случится, правда? Мы были ее законными опекунами. Документов у нас не было, но она принадлежала нам почти четыре года.

– Я вернулась, чтобы узнать, не хочет ли Коко зайти в магазин подарков, чтобы выбрать игрушку. Не хочу причинять вам боль, ребята. – Пиппа заплакала еще сильнее. – Я скучаю по своей семье. Я-я не могла скрывать это. Больше не могу. Они должны знать. Коннор...

Мой пульс участился, мне отчаянно хотелось вылезти из постели и обнять ее.

– Все в порядке. Я понимаю. – Эстель погладила волосы Пиппы. – Очень мило с твоей стороны взять Коко. Уверена, она с удовольствием пойдёт.

Пиппа постаралась успокоиться, проглотила слезы.

– Хорошо...

Мысль о том, чтобы провести время с малышкой, как старшая сестра, позволяла какое-то время не думала о потерянном брате.

Насколько мы были виноваты в том, что использовали Коко как защитное одеяло от такой душевной боли?

Финнеган разрушил пузырь, наполненный напряжением.

– Если не возражаете... Мне нужно подтвердить кое-что из того, что сказала мне Джоанна Эвермор.

Эстель не переставала обнимать Пиппу, привлекая к своим объятиям Коко.

– Хорошо...

– Когда я рассказал ей, что тетя и дядя Пиппы были на острове и присматривали за её внучкой, она сказала, что у Дункана не было братьев и сестер. Он был единственным ребенком. Однако... из вашей медицинской карты я знаю, что вы указали свое имя как Эстель Эвермор... как и у Пиппы.

Доктор посмотрел на меня.

– Однако, ваша фамилия Оук, так что предполагаю, и не хочу совать нос не в свое дело, что Эстель была замужем или каким-то образом состояла в дальнем родстве с Эверморами до того, как познакомились? Или, возможно, вы сменили фамилию из соображений удобства?

Возмущенная Пиппа вырвалась из объятий Эстель.

– Она моя тетя. Гэл – мой дядя. Мне все равно, что кто говорит. Они – семья.

Финнеган поднял руки.

– Я не утверждал обратного, но власти захотят разобраться с этим.

– С чем разобраться? – спросил я.

Финнеган бросил на меня печальный взгляд, отягощенный всем тем, чего мы не понимали.

– Когда мы прибудем в порт через несколько дней, вас будут допрашивать представители сиднейской иммиграционной службы. Вы будете задержаны, если у вас нет действующих документов, подтверждающих гражданство и происхождение.

Задержаны?

Мы превратились из заключенных на острове в заключенных среди людей?

Черт, нет.

Этого не может быть.

– Послушайте, у нас нет документов, потому что мы потерпели крушение. Мы живы благодаря тому, что сплотились, а не потому, что кто-то нас нашёл. Они могут взять свой допуск и засунуть его себе в задницу, прежде чем я позволю им задержать или разделить нас.

Эстель предупредила:

– Гэл...

Пиппа снова разрыдалась.

Кокос выглядела так, словно хотела присоединиться к нам.

Рай превратился в ад.

Эстель положила свою руку на мою.

– Все в порядке. Мы все уладим. – Она храбро улыбнулась Финнегану. – Все будет хорошо... правда?

У Финнегана хватило такта солгать. Однако его глаза не могли скрыть правду.

– Да, уверен, так и будет, – сказал его рот.

«Я бы начал прощаться уже сейчас», – сказали его глаза.

В первый раз, но определенно не в последний, я пожалел, что мы не вернулись на наш остров.

Назад домой.

Где ничто и никто не мог нас тронуть.

ДВА ДНЯ.

Оба состояли из двадцати четырех часов.

Оба неизменны по минутам и продолжительности.

И все же каким-то образом... они промелькнули незаметно.

Так было всегда. Если на горизонте появлялось что-то радостное, дни превращались в годы. А если грозило что-то ужасное, то они превращались в секунды.

Два дня – слишком мало.

Несмотря на то, что время было против нас, Гэллоуэю становилось лучше.

Финнеган осмотрел его плохо зажившую лодыжку, стопу и голень. Он сделал рентгеновские снимки и в задумчивости постучал себя по подбородку.

К сожалению, он признал, что конечный результат получился не идеальным.

Голень Гэллоуэя зажила после травмы латеральной маллеолуса, а на стопе был перелом Лисфранка (прим. пер.: Переломовывих Лисфранка представляет собой перелом и/или вывих среднего отдела стопы с повреждением одного или более из предплюсно-плюсневых суставов), который может привести к артриту.

Его лодыжка.

Его лодыжка была не в порядке.

Мы уже знали это.

Мы не знали, что травма называется бималеолярным переломом (прим. пер.: бималеолярный перелом – повреждение голеностопного сустава с переломом и внутренней, и внешней лодыжки). В сочетании с другими травмами и тем фактом, что связки и сухожилия также были повреждены, это означало, что наложенной шины и самого лучшего ухода, который я могла обеспечить, было недостаточно.

В процессе заживления сустав сместился, это привело к неправильному срастанию сломанной кости. Лодыжка могла выдерживать нагрузку, но он, возможно, никогда не сможет бегать или даже ходить, не хромая. Со временем, по мере старения, у него появятся боли. Сустав будет нестабильным и потребует постоянного наблюдения.

Вместо того чтобы быть сильной ради Гэла, быть рядом, когда он услышал новость, я сломалась.

Я чувствовала себя ответственной за это.

Я ненавидела себя за то, что подвела его.

Я должна была сделать больше, чтобы вылечить его. Должна была знать, как обеспечить лучший уход.

Однако он не винил меня. Он винил себя. Это он заставил пилота лететь в изменчивую погоду. Он совершил поступок, за который карма требовала платы.

Я любила его, независимо от того, был он сломлен или цел.

Я просто хотела быть лучше. Более способной. Медсестрой, а не автором песен.

В тот вечер, после того как Финнеган сообщил новость, Гэллоуэй прижал меня к себе и приказал прекратить испытывать чувство вины. Я больше не должна думать об этом.

Он смирился с тем, что теперь у него такая походка. Он мог бегать, ходить (возможно, он никогда не будет делать это грациозно или не сможет танцевать), но он был жив, и это главное.

Нам разрешили перевести Гэллоуэя из санчасти в мою комнату с условием, что он будет возить с собой капельницу с антибиотиками и жидкости, куда бы ни пошел.

Мы провели две ночи, свернувшись калачиком на полу, рядом с нами были Пиппа и Коко.

Призрак Коннора не покидал нас, давая нам силы противостоять тому, что нам предстоит.

Организм Гэллоуэя (подкрепленный лекарствами и питательными веществами, вводимыми внутривенно) прекрасно исцелялся. К нему вернулся естественный цвет кожи, появилась улыбка, и с каждым часом он чувствовал себя все более живым в моих объятиях.

Медицинская бригада внимательно следила за ним. Все мы посетили стоматолога для чистки зубов и рентгена.

Мне, как и Пиппе, потребовалось несколько пломб, но в целом наши зубы были в хорошем состоянии благодаря использованию зубной нити и двухразовой чистке, даже при использовании старых зубных щеток без пасты.

Мы делали все возможное, чтобы оставаться в хорошей физической форме.

И это окупилось (за вычетом недостатка веса).

Утром, когда мы заходили в Сиднейскую гавань, меня поразили две вещи.

Во-первых, я три с половиной года ждала возвращения домой, и вот оно, наконец, свершилось. Лететь не пришлось (слава богу), а круизный лайнер (вместе с его персоналом) оказался лучшей интеграцией в шумное общество, о которой мы только могли мечтать.

А во-вторых, я больше не считала этот мегаполис своим домом. Желание убежать становилось сильнее с каждой волной, над которой мы проплывали. Даже мысль о том, что я снова увижу Мэделин, не могла остановить непреодолимое желание взять капитана на мушку, как подобает пирату, и приказать ему вернуться в открытое море.

Когда громкий скрип огромного якоря с плеском опустился в гавань, а матросы помогли привязать плавучее чудовище к причалу, я задрожала так сильно, что Гэллоуэй изо всех сил пытался меня удержать.

Капитан был профессионалом своего дела, подарил нам одежду из сувенирного магазина (и милое чучело черепахи для Коко), не взяв платы (не то чтобы у нас были деньги) и снабдил антибиотиками и витаминами, прежде чем предоставить безопасный выход на сушу.

Перед входом на трап он также отозвал нас в сторону и сунул Гэллоуэю в руку листок бумаги. Случайный набор цифр ничего не значил для меня, пока Гэллоуэй тяжело не выдохнул.

–Координаты?

Капитан кивнул.

– Чтобы вы могли вернуться, если понадобится. Эти точные координаты приведут вас обратно, если у вас возникнет желание.

Я обняла его.

Я так сильно сжала его, потому что он только что дал нам ключ от рая.

Он дал мне возможность когда-нибудь забрать телефон с нашими воспоминаниями. Блокнот с нацарапанными песнями. И четыре духа, которые умерли и нашли спасение в соленом море и солнечном свете.

Если наше будущее окажется слишком трудным, если наши мечты обернутся катастрофой, у нас будет надежное убежище. Остров, который чуть не убил нас. Но, тем не менее, он принадлежал нам.

Мы высадились последними (после того как увидели, как две тысячи человек выползают, словно муравьи), и сделали это не в одиночку.

Стефан и Финнеган сопроводили нас по трапу, передав в цепкие руки представителей СМИ, газетчиков и ожидающих иммиграционных служб.

Это и был наш новый ад.

Но, по крайней мере, у нас были координаты, как вернуться в рай.

Однажды.

Когда-нибудь.

Я хотела вернуться домой.

– Не могли бы вы рассказать, что произошло на острове?

– Вы прибегали к каннибализму?

– Где остальные, кто разбился вместе с вами?

– Вы жалеете о своем решении подняться на борт того вертолета?

– Семья пилота заявила, что вы оказали на него давление, когда он сказал, что это плохая идея. Вы можете это подтвердить?

– Считаете ли вы, что должны нести ответственность за смерть Акина Ачарьи?

Черт, они стервятники.

Хуже стервятников, бешеная отвратительная саранча.

– Сюда, пожалуйста!

Над толпой журналистов появился человек в темно синем костюме с планшетом.

Схватив Эстель за талию, пока она баюкала Коко, я потянул Пиппу за локоть и стал проталкиваться сквозь толпу.

– Расскажите, что произошло!

– Это правда, что вы убили человека?

– Почему вы не подтверждаете, что несете ответственность за аварию?

К тому времени, когда мы добрались до стеклянных дверей таможни, где оформляют пассажиров морских судов, я был потным, злым и еще более напряженным, поскольку меня приговорили к тюремному заключению за преступление, которое я не хотел совершать.

Мой организм работал на пределе возможностей, а голова раскалывалась от тошноты. Головная боль утихла, покраснение на руке превратилось в румянец, но мне по-прежнему было нехорошо.

Мы не должны мириться с этим дерьмом.

Мы устали.

Нам необходим отдых.

Неужели они этого не видят?

Человек, махавший нам рукой, захлопнул дверь и закрыл ее, как только мы оказались внутри. Помахав рукой Стефану и Финнегану, я порадовался, что мы попрощались до этого балагана, потому что наше расставание было коротким и нескладным.

Нас тут же провели в отдельную комнату, подальше от суеты возвращающихся отдыхающих, и обращались с нами как с подозреваемыми, а не как с выжившими счастливчиками.

Короткие волосы мужчины блестели под ярким электрическим светом, как шерсть добермана, а его очки напомнили мне о том, что я отчаянно нуждался в походе к офтальмологу.

У меня чесались руки украсть его очки, чтобы увидеть Эстель, Коко и Пиппу с кристальной ясностью, а не в расплывчатой дымке.

Жестом пригласив нас сесть, мужчина устроился за большим столом и положил перед собой планшет.

Воцарилось неловкое молчание.

Эстель успокаивала Коко, пока та ерзала в велюровом кресле. Бедная малышка не привыкла к пластику, шелку и металлу. Она выросла на соли и дереве, звезды были ее ночником, а волны – колыбельной. Этот чужой, хаотичный мир сеял хаос в ее чувствах.

Черт, это привело к хаосу в моей жизни. Я и забыл, насколько архаичным может быть человеческое взаимодействие. Нам пришлось постепенно упорядочить свои чувства и восприятия, чтобы обратить внимание на то, что имело значение.

Мне придётся переучиваться.

И быстро.

– Итак... – Я прочистил горло. – Что будет дальше?

Мужчина сцепил руки.

– Мы ждем еще нескольких человек, и тогда можно начинать.

Еще несколько человек?

Кого именно?

Ответ пришел через десять минут, когда перед нами поставили графин с водой и печенье на трехъярусной подставке для торта.

К нашей компании присоединилась женщина с таким же планшетом, заняв место во главе стола.

Дверь открылась и закрылась, гулко отдаваясь в стеклянной комнате. От стука каблуков по спине побежали мурашки.

Пиппа обернулась первой.

Разумеется, это было правильно.

Семья есть семья. Независимо от того, сколько времени прошло.

Но то, как она просияла и залилась слезами благодарности, вырвало мое сердце и вдребезги разбило его о нетронутое песочное печенье.

– Нана!

Ее стул отлетел в сторону, заставив Коко испуганно взвизгнуть. Мы с Эстель одновременно повернулись, как раз в тот момент, когда Пиппа бросилась в объятия хрупкой седовласой женщины с болтающимися розовыми серьгами.

Ее костлявые руки обхватили моего ребенка, прижимая к шерстяному костюму и поношенной сумочке.

– Пиппа! Я так рада, что с тобой все в порядке.

Я должен был отвести взгляд, когда Пиппу осыпали тысячей поцелуев, беспорядочно оставленных на ее лбу. Я должен быть счастлив, что у нее остался хоть один член семьи.

Но это не так.

Потому что я знал правду.

Это был последний раз, когда я мог назвать ее своей.

– А, миссис Эвермор. Теперь, когда вы прибыли, давайте начнем.

Мужчина предложил ей присесть.

Однако она этого не сделала. Она так и осталась стоять, обняв мою дочь, и злобно смотрела на нас с Эстель.

– Где Коннор?

Допрос начался.

Она не только вырвала мое сердце, заявив права на Пиппу, но и растоптала его.

Когда никто не ответил, старуха сделала пару шагов вперед, увлекая за собой Пиппу.

– Я спросила... где Коннор?

Первый вопрос... тот самый, которого я боялся.

Ее гнев усилился.

Пиппа плакала, уткнувшись в грудь своей бабушки, не в силах вымолвить ни слова. Она еще не произнесла их вслух. Она устно не признала, что Коннор мертв. Всякий раз, когда она говорила о нем, она употребляла двусмысленные слова. Намеренно игнорируя правду.

Что он ушел.

Это не было ложью.

Что он бросил ее. Меня. Всех нас.

– Ответьте на вопрос миссис Эвермор, будьте добры, мистер Оук.

Мое внимание переключилось на мужчину, напыщенно скользящего пальцами по бумагам перед ним. Инстинкты включились, выискивая его скрытый мотив. Потому что у него был скрытый мотив, просто я не знал, какой.

Эстель вытерла слезы и ответила за меня.

– Он мертв, миссис Эвермор. – Ее подбородок отважно вздернулся. – Он умер от яда рыбы камень. Мы ничего не могли сделать.

– Это правда? – потребовал офицер.

Миссис Эвермор побледнела.

– Вы хотите сказать, что мой внук мертв? Мой сын и невестка? Все мертвы?

Пиппа заплакала еще сильнее, спрятав лицо под защитой бабушки.

Иди сюда, Пиппи. Я защищу тебя.

Не эта старуха.

– Что значит «это правда»? – Эстель сжала руки в кулаки. – Конечно, это правда. На что вы намекаете?

Коко шмыгала носом и извивалась, но не издавала ни звука, ее глаза были широко раскрыты от страха.

– Я намекаю, мисс Эвермор, что, возможно, мистер Оук как-то причастен к его кончине.

– Что?! – Я вскочил на ноги.

Мой стул заскрипел по керамогранитным плиткам.

Мужчина и женщина (я так и не узнал их имен) обеспокоенно посмотрели друг на друга.

– Я просто говорю... с вашей историей.

– Моей историей?

– Да, вы не можете ожидать, что мы не зададим этот вопрос. В конце концов, там не было никого, кто мог бы засвидетельствовать вашу невиновность.

– Мою невинность? – Я ударил себя кулаком в грудь. Мое сердце напоминало огнедышащее существо. – Мне нечего подтверждать. Это правда.

Как могло случиться, что возвращение домой стало таким извращенным и неправильным?

Голова кружилась от слабости, иммунная система истощалась слишком быстро благодаря кровопийцам, высасывающим жизнь.

Эстель встала, успокаивающе положив руку на голову Коко.

– Вы ошибаетесь. Там были люди, которые подтвердили его невиновность. Мы! Я знаю, почему вы нацелились на Гэллоуэя, и вы не можете быть дальше от истины. Я никогда не видела человека, который был бы настолько сломлен чужой смертью. Он любил этого мальчика. Мы все любили. Мы бы никогда не причинили ему вреда. Мы бы умерли вместо него, если бы могли.

Я тяжело дышал, когда Эстель протянула мне руку.

Я безумно хотел схватить её, но не мог. Я бы не стал использовать ее в качестве своего убежища, только не после того, что совершил.

Я вызвал эти подозрения.

Мое прошлое настигло меня.

Она не должна была расплачиваться за это.

Все стояли в яростном противостоянии, пока Пиппа не высвободилась из объятий своей бабушки и не отошла, выглядя моложе, печальнее, старше, чем я когда-либо видел.

– Это правда. Коннор стоял на одной из этих рыб пару лет назад, Стел и Гэл спасли его. Они заботились о нас. Мы бы не выжили без них.

Она склонила голову.

– Мой брат... он... он... – Она уперлась кулаками в глаза, заставляя себя продолжать: – Он любил их так же сильно, как и я. Не надо говорить неправду, когда не знаешь, что произошло.

Бабушка заключила ее в объятия, ее лицо смягчилось от общего горя. Ее глаза встретились с моими.

– Прошу прощения. У вас двоих.

Эстель отрывисто кивнула.

– Я понимаю.

– Я благодарна вам за заботу о детях моего сына.

– Я бы сделала это снова, не задумываясь. – Эстель посмотрела на Пиппу. – Я люблю ее, как свою собственную дочь. Она всегда желанная в нашем доме.

Бабушка Эвермор грустно улыбнулась.

– Мне очень приятно это слышать. Взаимно, мой дом всегда открыт для вас. – Она перевела взгляд на меня. – Повторяю, для вас двоих.