Текст книги "Невидимые знаки (ЛП)"

Автор книги: Пэппер Винтерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц)

Печально, что он убил существо, которое мы не могли съесть. Еще печальнее было выбрасывать свежую еду. Но мы не знали, к каким последствиям приведет такая еда. Не было смысла рисковать... как бы нам ни хотелось разнообразия.

Мы выживали благодаря своему уму; мы не должны позволять нашим желудкам свести нас в могилу раньше времени.

В то время как Коннор превратился в метателя копья, сосредоточившись на своей задаче, у Пиппы случился рецидив горя. Она потеряла интерес ко всему, предпочитая проводить день под зонтичным деревом, поглаживая кольцо и браслет своей матери, рыдая перед сном.

Я старалась быть рядом с ней.

Я делала все возможное: обнимала ее и давала понять, что она не одна. Но такова природа смерти; те, кто остался, должны продолжать жить, но иногда воспоминания накатывали на нас, и сколько бы времени ни прошло, сколько бы объятий ни было, это не могло помешать печали победить.

По мере того как жизнь продвигалась вперед, я вернулась к своим занятиям. Руки болели от плетения льняной веревки, я старалась сделать как можно больше.

Как только Гэллоуэй сможет передвигаться без прыжков (если этот день когда-нибудь наступит), у нас будут готовые запасы для строительства. У нас наконец-то будет убежище.

Не то чтобы мы сильно страдали в «доме» под открытым небом, к которому привыкли. Но крыша не помешала бы во время дождя.

Несколько недель назад я предложила начать строительство. Сказала Гэллоуэю, чтобы он давал нам с Коннором указания, а мы будем его рабочей силой.

От этого было мало толку.

Гэллоуэй вибрировал от отвращения к себе, маскируя его яростью. Если бы я настаивала (я знаю это), он бы согласился, но я не могла так поступить с ним. Не могла лишить его ценности.

Я все еще мало что знала о нем. Я не знала, что ему нравится или не нравится. Не знала, почему ему было так хреново. Но что бы это ни было, это не давало ему покоя, и я не хотела ещё больше напрягать его.

Надеюсь, что нас скоро спасут, и убежище нам больше не понадобится; а если нет, что ж, у нас было время.

Много-много времени.

Мы бы построили дом… со временем.

На острове было скучно, и мы не могли обрести покой. Скучно, потому что часы тянулись от рассвета до заката, и не было привычного хаоса жизни, чтобы занять нас. Не было ни телевизора, ни книг (моя электронная книга и портативная игра Коннора не пережили крушения), ни баров, ни социальных сетей. На моем телефоне были некоторые развлечения в виде сохраненных фильмов, загруженных перед полетом, но мы научились расслабляться в тишине, а не в суматохе.

Для четырех человек, живущих вместе, мы по большей части оставались чужими. Коннор и Пиппа отмалчивались, когда я спрашивала об их прежней жизни, потому что говорить о родителях было слишком больно. А Гэллоуэй выглядел так, словно у него на шее висела табличка, предупреждающая, что личные вопросы запрещены.

У нас не было времени поговорить, поболтать или поиграть в игры. Мы пробыли здесь пять недель, и все же нам было не комфортно друг с другом. Гэллоуэй задыхался от своих тайн. Дети дрейфовали между тем, что были маленькими и радостно плавали, и тем, что смотрели в пространство, где до них ничто и никто не мог добраться. А я боялась того, что случилось с моим миром. Заботились ли о моей кошке? Что с моим контрактом на запись? Все ли в порядке с Мэделин? У меня не было завещания, и не было наследников, чтобы облегчить кому-то жизнь своей смертью.

У каждого из нас были демоны, и, к сожалению, мы справлялись с ними в одиночку.

Мы должны разговаривать друг с другом.

Недостаточно быть компаньонами на острове; мы должны быть теми, кем были.

Семьей.

Осиротевшими.

Пропавшими.

Забытыми.

Я отмахнулась от мыслей, переведя взгляд на лес позади себя. Солнце село, но было еще не поздно. Пиппа и Коннор ушли гулять, а Гэллоуэй сидел и вырезал очередное копье. Его руки белели в темноте, глаза сузились от недостатка света, исходящего от костра.

Ещё одна вещь, к которой я никак не могла привыкнуть: темнота.

У нас был фонарь из кабины, который не разряжался благодаря ветряной зарядке. Луч света был удобен, когда мы пользовались уборной в кромешной тьме.

Я выкопала яму и соорудила помещение за неделю нашего пребывания, сделав все возможное, чтобы оно находилось с подветренной стороны и достаточно далеко от лагеря, чтобы не привлекать запахов или насекомых. Рядом у нас была куча песка, которая служила смывом, и листья, которые здесь использовались не для еды.

Другим источником света был мой телефон. Приложение «Фонарик» пригодилось несколько раз, но мне не хватало простоты нажатия на переключатель и яркости. Я скучала по тому, что не могла видеть, независимо от времени суток.

Я многое принимала как должное, но больше всего мне не хватало дружбы Мэделин. Я скучала по ее нежному смеху. Скучала по тому, как она подталкивала меня, когда я нуждалась в стимуле, и давала мне покой, когда достигала предела. Но больше всего мне не хватало ее советов.

Наряду с каждым важным событием в моей жизни, она была рядом, когда я разорвала отношения с Тоддом после четырех лет психического насилия. Он никогда не прикасался ко мне, но его манипуляции с разумом создали еще больше социальных фобий, чем было заложено от природы.

Ее совет был ключевым для моего отъезда. И если бы она была здесь, то не оставила бы мне выбора, и заставила разобраться в напряжении между мной и Гэллоуэем.

Она заставила бы меня ответить на главный вопрос: то, что я к нему испытывала – влечение или любовь? И если я любила его... что это значило? Что это может значить на острове? Что, если нас никогда не найдут? Что, если мы займемся сексом, а потом возненавидим друг друга? Мы же не можем испариться и никогда больше не встречаться.

Наше выживание зависело от взаимосвязи, между нами. Ставить все это под угрозу небезопасно.

Верно?

Вздохнув, я потёрла глаза и встала. Мне необходимо прогуляться, несколько дней назад я наткнулась на поляну в лесу, где были заросли бамбука. Длинный, тонкий и мощный. Я любила слушать шелест его кожистых листьев, ветерок словно создавал естественную мелодию.

Также я обнаружила множество бабочек, парящих в центре зарослей и танцующих, словно бумажные недолговечные ангелы.

Это расслабляло меня.

Мне нужно расслабиться.

С тех пор как Гэллоуэй застукал меня за тем, что я делала фотографии на телефон, мы создавали воспоминания, записывая фрагменты нашей новой жизни. У нас были фильмы о рыбалке, раскопках и записи в «дневнике» без цензуры на тему душевных терзаний и тяжелой депрессии, которая все портила.

Это помогало… признать подобные вещи. Я была счастлива поделиться телефоном. Однако у меня был секрет, который я не хотела раскрывать.

Мой блокнот и тексты песен.

Моя музыка была для меня. Не для него. Не для детей (не считая редких колыбельных для Пиппы). Ни для кого. Записывать мелодии и формировать случайные схемы было терапевтическим занятием, которое я хотела сохранить в тайне.

Не то чтобы мои страницы были невосприимчивы к трудностям острова.

После каждого ливня мой блокнот становился более влажным, стихи размазывались, а чернила смывались.

Босыми ногами скользнула по прохладному песку, когда полезла в сумку и спрятала там свой блокнот. Стараясь быть бесшумной, направилась прочь от лагеря.

Я хотела сочинять, но не рядом с ним.

Он не смог бы понять замешательства во мне, а я не собиралась говорить ему… пока он не расскажет что-нибудь о своём прошлом. Все, что мне было известно, это то, что он направлялся в Кандаву, чтобы строить дома для обездоленных местных жителей в рамках благотворительной программы.

Тот факт, что он умел строить, говорил о том, что это его профессия, а то, что он уделял благотворительности время, говорило о том, что он был либо бескорыстным человеком, либо ему нужно, что-то искупить.

В любом случае, я никогда не узнаю, потому что он никогда мне не скажет.

– Куда ты собралась?

Гэллоуэй перестал вырезать копье, в его глазах отражались отблески огня.

Черт.

Я была не так осмотрительна, как надеялась.

Спрятав блокнот, остановилась.

– Пойду прогуляюсь.

– Хочешь найти Пиппу и Коннора?

Стоя к нему спиной, оглянулась через плечо.

– Нет, хочу… собраться с мыслями.

– Ты не можешь этого сделать здесь... – Он посмотрел вниз. – Со мной?

Тревожная, незавершенная ситуация между нами становилась все глубже, требуя завершения. В течение недели мы использовали детей или незначительные разговоры о жизни на острове, чтобы избежать конфронтации.

Я была так же виновата, как и он, потому что избегала разговора.

Но я не готова к этому.

Не думаю, что когда-нибудь буду готова.

Не надо…

Его руки сжались на полувырезанном копье.

– Эстель... ты должна перестать избегать меня.

– Я не избегаю тебя.

– Херня.

Да, ну, ты заставил меня кончить. Затем получил удовольствие с помощью наказания.

– Это не херня. Я не избегаю тебя. Просто... занята.

Я вздрогнула, ненавидя то, как дрогнул мой голос, а грудь опустела от боли.

Мгновение никто из нас не произносил ни слова.

Он прочистил горло.

– Нам нужно поговорить.

У меня екнуло сердце.

– Нет, не нужно.

– Хочешь, я облегчу тебе задачу?

Он пошевелился, заскользив ногой в шине по песку.

С каждым днем ему становилось немного лучше. Он уже не прыгал, а ковылял, но окончательно раны ещё не зажили.

Впервые лагерь в нашем распоряжении. Мы можем быть честны друг с другом. Никаких загадочных разговоров, никаких игр.

– Мне необходимо поговорить с тобой, чтобы прояснить, что, черт возьми, происходит между нами, потому что это… – он махнул рукой между нами, – не работает.

Я тяжело вздохнула. Мои пальцы сжали блокнот, я умирала от желания убежать и игнорировать его. Что он сделает? Будет преследовать меня?

Повернувшись к нему лицом, я переместила блокнот за спину.

– Ну, мы живы, и прошло уже пять недель, так что что-то определенно работает.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Я нарочито расширила глаза.

– Серьезно, Гэллоуэй, не знаю, чего ты от меня хочешь. Ты прекрасно выразился на днях, запустив руку в мои шорты. – Я покраснела, когда его рот приоткрылся, и он облизал нижнюю губу. – Тебе известно, что я хочу тебя, и ты прав, я боюсь тебя. А страх никогда не должен быть составляющей отношений.

– Ошибаешься, – прорычал он. – Он должен иметь к этому самое непосредственное отношение.

– Что?

Он наблюдал за мной из-под полуприкрытых век.

– Ты не боишься меня, Эстель. Ты боишься того, что я могу заставить тебя почувствовать. Если бы ты не чувствовала, когда я прикасался к тебе, то между нами ничего не было. А между нами что-то есть. Что-то, что заслуживает исследования.

Ненавижу, что он прав. Я ненавидела, что он видит меня насквозь и не дает возможности спрятаться. Я старалась не обращать на него внимания. Заставляла себя забыть о восхитительном ощущении его пальцев внутри меня. Преуменьшала эпическую разрядку под его контролем. И уж точно не позволяла себе мечтать о том, чтобы утащить его в лес и закончить то, что он начал.

Я хотела его.

Очень, очень сильно.

Но он прав. Я была напугана. По причинам, которые до сих пор не понимала.

Гэллоуэй посмотрел на огонь, давая мне короткую передышку от его пристального взгляда.

– Я ничего о тебе не знаю, Эстель. Ты не хочешь говорить о том, откуда ты и кто ты. Ты ничего не рассказываешь. Но теперь это наша жизнь. Мы не знаем, как долго здесь пробудем. И мне до смерти надоело лежать ночью в постели, чертовски сильно желая тебя и не зная, как обстоят дела.

Его английский акцент. Его слова. Они проникали в мою кровь, словно морфий, блокируя опасения.

Мой нрав взбунтовал.

– Я ничего тебе не рассказываю? А ты? Каждый раз, когда я задаю простой вопрос, ты отшиваешь меня. Не будь лицемерным, Гэллоуэй, тебе это не к лицу.

Я бы никогда не сказала ему, что понимаю его патологическую потребность в секретах. Мне было неприятно рассказывать даже малую часть о себе, делиться историями и добровольно раскрывать свой мир для чужой критики. Я уважала его потребность в пространстве, потому что сама требовала того же.

Кроме того, я знаю больше, чем он думает.

– Лицемерным? Ты хочешь так, да? – Он оскалил зубы. – Отлично. Давай поговорим о том, кто настоящий лицемер, хорошо?

У меня отвисла челюсть.

– Ты же не имеешь в виду меня?

– В яблочко с первой попытки.

– Что?

Его глаза сузились.

– Ты первая поцеловала меня, помнишь? Ты все это начала.

– Тот поцелуй был ошибкой. Мы только пережили крушение и хотели пить, находились на краю смерти. Извини, если я поддалась внезапному порыву испытать немного счастья перед смертью.

– И это был потрясающий поцелуй. – Его руки крепко сжали копье. – Ты будешь отрицать это?

Я стиснула зубы. Да, я хотела все отрицать. Это положило бы конец нелепому разговору. Но я не была лгуньей. Да, я убегала, пряталась. Из кожи вон лезла, чтобы избежать конфликтов с кем бы то ни было. Но никогда не была лгуньей.

Я опустила голову.

– Поцелуй был хорош. Я не отрицаю этого.

– И на днях, когда я заставил тебя кончить. Разве это были не потрясающие ощущения?

Самодовольство в его тоне раздражало меня.

Его слова заставили меня насторожиться.

– Не в этом дело.

– Нет, именно в этом. Ответь на вопрос. Тебе понравилось или нет то, что я с тобой сделал?

Как он посмел поставить меня в неловкое положение? Что, если Пиппа и Коннор нас услышат?

– Гэллоуэй, прекрати…

– Нет, не прекращу. Пока ты не избавишь меня от проклятых страданий.

Я тяжело задышала.

– Как?

– Скажи мне правду.

– Что ты хочешь знать?

– Получу я тебя или нет? Позволишь ли ты мне отвести тебя в постель? Уступишь тому, что связывает нас, и избавишь нас от боли, или будешь упрямиться и продолжать избегать меня?

О том, чтобы сохранить блокнот в тайне, пришлось забыть, прижала его к груди и обняла. Крепко сжала, словно ответы, которые требовал Гэллоуэй, можно обнаружить в линованном папирусе.

– Я… я не знаю, что сказать.

– Ты хочешь меня или нет? Простой вопрос. Простой ответ.

Я глубоко вздохнула.

В этом не было ничего простого. Это было связано с целеустремленностью и силой, с которой я поставила на кон свое сердце, не зная, что нас ждёт в будущем.

– Не знаю, – тихо ответила я.

– Да. Да, ты знаешь, Эстель. – Гэллоуэй выпрямился, схватил костыль и, прихрамывая, подошел ближе. – Скажи мне. Прямо сейчас. Да или нет.

– Что ты подразумеваешь, под да или нет?

– Нас, черт возьми!

Я посмотрела на пляж, освещенный луной, опасаясь возвращения Коннора и Пиппы.

– Я не могу ответить на этот вопрос.

И не спрашивай меня, почему, потому что я не знаю.

Я хотела его. Боялась, что могу влюбиться в него. Но я не могу позволить себе быть слабее, чем уже была. Если я позволю ему поглотить меня, как мне выжить, если он умрет? Как справиться, если он заболеет, а я не смогу его вылечить? Как бы я продолжила жить здесь (в одиночестве и уединении), если бы с ним что-то случилось?

Нет. Это слишком. Я должна оставаться на безопасном расстоянии.

Заботиться о нем.

Испытывать симпатию.

Но не влюбляться в него. Не отдавать ему сердце, потому что это уничтожит меня.

– Да, ты можешь. Это легко. – Он подошел ближе. – Кивни, если согласна, или покачай головой, если не согласна. – Свободной рукой он провел между ног, обхватив эрекцию, видневшуюся в шортах. – Дай знать, хочешь ты этого... хочешь меня. – Его челюсть сжалась, когда он провел пальцем по головке. – Одно слово, Эстель, и ты получишь меня. Я позволю тебе командовать мной каждый чертов день, пока мы будем на этом богом забытом острове, и каждый последующий день. Только... скажи.

У меня перехватило дыхание, словно он украл мои легкие. Я сделала шаг назад, он продолжал наступать. Он приглашал меня на свидание? Это он имел в виду? Он ожидал, что я соглашусь на отношения со свиданиями и годовщинами и... Боже правый, потенциальным браком? Или ему просто нужен был приятель по траху, чтобы валяться в песке, пока нас не найдут или пока мы не умрем?

Мое сердце заныло от боли, предполагая, что он имел ввиду первый вариант.

Мне нужны обязательства и кто-то, кого я могла назвать своим. Но не здесь, где он станет для меня всем и даже больше. Мы бы душили друг друга. Чем больше нам придется терять, тем больше мы будем бояться своего существования.

– Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. – Я покачала головой. – Кроме того, все не должно быть в такой форме.

– Какой?

– Требования и ультиматумы.

– Да, именно так и должно быть. Ты что, не понимаешь? Я не могу продолжать надеяться, что однажды ночью ты проскользнешь в мою постель и снова поцелуешь меня. Я не могу перестать мечтать о твоих губах на моих или о моих пальцах в твоем теле. Я хочу тебя, Эстель. Нет, ты нужна мне. И пока не пойму, на каком этапе мы находимся, я не могу перестать надеяться.

Он смотрел на меня с таким гневом и в то же время с мольбой. Он кричал, но вся власть была в моих руках, потому что, если я не соглашусь, он не сможет заполучить то, что хотел.

Он был взбешен тем, что ему пришлось предоставить мне выбор. Я была удивлена, что он не проигнорировал мои протесты и не заявил на меня права.

Я бы позволила ему.

Меня передернуло от правды. Я бы не только позволила ему – в некотором смысле, хотела этого. Он бы снял с меня ответственность, и у меня не было бы выбора, кроме как падать и падать, и навсегда отдать свою жизнь.

– Я… я…

Сделай это. Перестань бороться. Он тебе нравится. Ты хочешь его. Какого черта ждешь?

Жизнь была слишком коротка для глупостей. Страх, что дети увидят нас, был несущественным – они были достаточно взрослыми, чтобы понять. Страх, что я отдам ему свое сердце, а он умрет и бросит меня, был неприемлем, потому что такая возможность существовала в самом крупном мегаполисе или на самом маленьком острове. А мысль о том, что однажды нас найдут, и мое сердце будет разбито, потому что Гэллоуэй решит, что я не более чем интрижка, была незначительной, чтобы отказаться от временного счастья.

Мы могли бы быть вместе.

Мы могли бы доставить друг другу удовольствие.

Вместе нам могло быть лучше, чем врозь.

Я сделала шаг ближе, мои глаза встретились с его.

Он выпрямился, подпитываясь от меня, пока мое решение становилось все сильнее и сильнее.

Да, я хотела этого.

Да, я хотела его.

Я хотела его поцелуев. Его прикосновений. Его нашептываний. Его ласк.

Хотела, чтобы он был внутри меня. Хотела засыпать в его объятиях. Хотела кричать от удовольствия, когда кончала. И хотела наслаждаться похотью, зная, что могу сделать для него то же самое.

– Гэллоуэй…

Он замер.

– Да или нет, Эстель. Если «Да», то тебе лучше быть готовой, потому что я больше не выдержу.

Мы преодолели пропасть между нами.

Осталось ещё немного.

Сущая мелочь.

Мой живот сжался в предвкушении.

– Я… я хочу тебя.

Он закрыл глаза.

– Спасибо, черт возьми, за это.

Он сделал еще один шаг. Сокращая расстояние между нами.

Моя кожа ожила, умоляя о его прикосновении.

Он был бы счастлив со мной. Я бы предоставила ему безопасную гавань, где он мог расслабиться и перестать себя осуждать. Он узнает свою ценность по тому, как я обнимаю его, благодарю и смотрю в глаза, когда он проникает в меня.

Наши тела соприкасаются.

Он входит в меня.

И каждый раз, когда он испытывает оргазм…

Я резко остановилась.

Нет.

Нет, нет, нет.

Гэллоуэй напрягся.

– О чем бы ты ни думала, прекрати. Ты уже приняла решение. Это было да, Эстель. Я видел это в твоих глазах. Ты собиралась сказать: «Да».

Я отступила назад. Один метр превратился в два.

– Мы не можем.

– Не можем? – Он нахмурился. – Не можешь или не хочешь?

– Мы не можем. – Я опустила голову. – Ты был честен со мной, поэтому я буду честна с тобой. Я хочу тебя. И ты это знаешь. Мысль о том, чтобы отдаться тебе целиком, приводит меня в ужас, но я бы с радостью обменяла свои истории на твои. Я хочу, чтобы твои руки касались моей кожи, твой язык был у меня во рту, и твое тело…

Он простонал:

– Тогда сделай это. Я с тобой. – Он протянул руку, его пальцы умоляли взять их. – Пожалуйста... иди сюда.

По-прежнему смотря вниз, я услышала печаль в своём голосе, когда заговорила:

– Но это не имеет значения. Я мечтаю о тебе, и это не может быть чем-то другим. Только мечтой.

– Что? – Его лицо исказилось от ярости. – Почему, черт возьми, это не может быть реальностью, если ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя?

Подняв глаза, я не могла поверить, как сильно скучала по современному миру. Я бы многое отдала, чтобы рядом была аптека или врач, который может выписывать рецепты. Но он этого не понимает.

Оргазм означает комбинированное удовольствие.

Сперма означает комбинированное ДНК.

Секс означает комбинированную генетику.

Я могла бы забеременеть.

Я могла бы родить на острове без посторонней помощи.

Я могу умереть во время родов или еще хуже, любой младенец, которого мы создадим, может погибнуть.

Нет никаких гарантий. Никаких предохранителей. В конце концов, как бы мы ни старались... мы бы совершили ошибку и пострадали от последствий.

Я хотела детей… в будущем.

Но не здесь. Не так.

Не тогда, когда мы к этому совершенно не готовы.

Секс превратился из манящего обещания в отвратительное проклятие.

Слезы струились по моим щекам.

– Перестань, Гэллоуэй. Мой ответ – нет. И он окончательный. Я буду твоим другом. И это все, что я могу тебе предложить.

Я не могла остаться из-за последствий.

Схватив блокнот, я побежала.

…

Я не побежала к своему скрытому участку бамбука. Не побежала на пляж, чтобы сделать запись в блокноте при лунном свете. Меня захлестнуло чувство вины, захлестнули эмоции, которые нельзя было выразить словами. Вместо этого я бросилась в лес, в зеленый лабиринт, который мог дать гораздо больше, чем мы позволяли.

Со слезами, бегущими по щекам, я нашла куст, который пометила как XI.

Оглянулась через плечо.

Я проклинала себя за то, что отрицала то, чего хотела, отказывала Гэллоуэю, убегала от счастья, которое могло бы быть у нас, потому что слишком боялась.

Я была слабой. Недостойной.

Мне нужно искупить свою вину.

И это единственный способ, который я могла придумать.

Дрожащими руками сорвала лист и засунула его в рот. Я должна была откусывать малюсенькие кусочки. Чтобы позволить организму решить, съедобно ли это.

Но я этого не сделала.

Я не могла отдать ему свое сердце, но могла сохранить ему жизнь.

Я не могла переспать с ним, но могла дать ему что-нибудь поесть.

Я ослушалась его приказа не быть безрассудной. Я действовала у него за спиной.

Я чувствовала, что что-то сломалось между нами.

Самое меньшее, что я могла сделать, – попытаться это исправить.

Я разжевала листок и проглотила.

Горьковатый привкус остался на моем языке – я не привыкла к подобному вкусу.

Мой организм не осведомлен о питательной ценности подобных вещей.

Это может иметь неприятные последствия. Может быть тяжело. Может быть больно.

Это не имеет значения.

Сорвав ещё один лист, быстро съела его.

И ещё один.

А затем еще три, чтобы у моего организма не было выбора – принять чужеродную пищу или исключить ее.

В любом случае – будь то болезнь или крепкое здоровье – я сделала все, что могла, чтобы исправить худшее решение в своей жизни.

Я сказала Гэллоуэю «нет».

Нет заботе обо мне.

Нет объятиям, поцелуям и любви.

Я ушла от него и съела то, что он запретил.

Он возненавидит меня.

И я буду расхлебывать последствия.

Одна.

КАКОГО ЧЕРТА?

Что за чертовщина?

Я позволил ей уйти.

Я боролся за нее. Просил передумать. А она меня отшила. Я не стал гоняться за ней, словно чертов лабрадор. Я пытался завоевать ее и потерпел неудачу. Это был максимум, на что я был готов пойти ради женщины, которая настолько чертовски противоречива, что не знает, чего хочет.

Она хотела, чтобы я был ее другом?

Хорошо.

Я стану ее другом. Стану ее знакомым. Буду милым, отвечая на вопросы. Буду вежлив в общении. Но кроме этого, забудьте.

У меня было какое-то глупое представление о том, что Эстель примет меня. Что она не обратит внимания на мои ошибки и недостатки, потому что посмотрит глубже. Я надеялся, что, наконец, обрету покой, зная, что тот, кем был раньше, больше не имеет значения, потому что Эстель сделала меня лучше.

Но я ошибся.

Она обратила внимание.

Она все поняла.

Она догадалась, что я ни на что не гожусь. Я тот, в кого не стоит влюбляться. И уж точно не тот, с кем можно заняться сексом.

Она видела, что от меня одни неприятности. И я, черт возьми, не мог винить ее за то, что она сбежала.

Вот и все.

Неважно, как долго мы жили на этом острове, по крайней мере, я знал свое место.

Я был ее другом.

Я буду защищать ее, заботиться о ней, ее нуждах, и делать все возможное для детей и нашего будущего.

Но ничего другого я сделать не мог.

С этого момента желание и похоть были под запретом.

Я отказываюсь жить в райской ловушке с женщиной, которая не хочет меня.

Мое сердце не выдержит этого.

Мое тело не выдержит этого.

Надежда, за которую я по глупости цеплялся, умерла.

Любовь – сложная сущность.

Любовь – самый страшный недуг, который только можно представить.

Я перестала быть собой. Любовь изменила меня.

Я несчастна. Любовь погубила меня.

Меня больше нет в живых. Любовь убила меня.

Я не дышу. Любовь поглотила меня.

Взято из блокнота Э.Э.

…

СЕМЬ НЕДЕЛЬ

Я СЧИТАЛА КАЖДУЮ минуту каждого дня в течение двух недель – ждала, ожидала, надеялась, что Гэллоуэй утратит вежливую любезность и потребует другого ответа на свой вопрос.

Но он так и не сделал этого.

Секрет о поедании листьев висел на моей душе, словно железные кандалы. Я хотела рассказать ему, что сделала. Хотела поделиться хорошей новостью о том, что у меня не было никаких побочных реакций. Моя пищеварительная система приняла островной салат, и у нас может появиться еще один источник питания.

Однако, поскольку эксперимент нужно проводить снова и снова, чтобы убедиться в правильности результатов (и потому что я не доверяла первому успеху), я снова съела листья.

И снова.

В промежутке между днями поедания листьев я провела еще четыре теста на царапины с разной листвой. Из четырех только две опухли. Аллергия была болезненной и скорее жгла, чем чесалась. Самый последний тест был сделан на растении с большими листьями, похожими на лилии. Я почесывалась, но, когда съела лист, меня сильно затошнило. Острый привкус горького железа преследовал меня в течение нескольких дней, и только из-за внезапного приступа беспомощного гнева я схватила растение, вырвала его из почвы и обнаружила трубчатую культуру внизу.

Это было знакомо... как сладкий картофель или...

Поглаживая грязный корень, я вспомнила: таро (прим. пер.: Таро – главный конкурент картофеля в мире. Обычно его называют таро или корень таро). Я отбросила его, вспомнив, что он ядовит, если неправильно приготовлен. Я не знала, как его готовить и не хотела рисковать... а вдруг он окажется основным продуктом питания, как картофель? Клетчатка и углеводы будут очень кстати для нашего рациона.

Я хотела рассказать Гэллоуэю. Хотела услышать его мнение.

Но не могла.

После последнего теста на царапины я скрывала от него, чем занимаюсь, и делала надсечки на другом месте, чтобы продолжить тестирования. Мой выбор пал на бедра. Тонкая кожа, легко раздражаемая и скрытая от глаз.

Я не снимала футболку и шорты в течение двух дней, пока не прошел отек.

На прошлой неделе я съела еще один немного более плотный лист, проверяя гипотезу от начала и до конца. Если не считать небольшого спазма в кишечнике, все было в порядке. Однако этого нельзя было сказать о другом образце, который был за несколько дней до этого. От него внутренности скрутило мучительной болью со спазмами.

Несколько дней я испытывала слабость, и изо всех сил старалась скрыть недуг от детей и Гэллоуэя.

Каждый день мы ели моллюсков и кокосы, запивая все дождевой водой, и каждый день я хотела принести прошедшие тест листья и таро и рассказать о новом компоненте в нашем меню.

Но что-то меня останавливало.

Я хотела все перепроверить, чтобы убедиться в безопасности моих находок. Я хотела быть подопытным кроликом, чтобы, когда раскрою свои исследования, у Гэллоуэя не было выбора, кроме как принять их.

Я ужасно боялась возвращаться в лагерь в ту ночь, когда объявила ему свое окончательное решение. Я не возвращалась так долго, как могла, вернулась, опустив глаза вниз, испытывая чувство вины.

Но он не накинулся на меня с требованиями объяснить, почему отказала ему. Он не кричал, не вопил. Просто улыбнулся, когда я положила поленья в камин и скользнула в постель. Дети уже вернулись, Пиппа крепко спала, накинув на плечи мою пуховую куртку.

Коннор помахал рукой, когда я легла, и послал воздушный поцелуй, желая спокойной ночи.

Я поймала его, забаррикадировав душу от боли.

Я не осмеливалась взглянуть на Гэллоуэя, но, когда лежала, уставившись на звезды, он прошептал:

– Друзья, Эстель.

Вместо того чтобы почувствовать облегчение, мое сердце разрывалось от боли, я смахнула слезы.

– Друзья, Гэллоуэй. На всю жизнь.

После перемирия мы продолжили жить своей жизнью. Коннор стал лучше владеть копьем, и за две недели ему удалось поймать три рыбы. Первой была яркая рыба-попугай, которой едва наелись дети, она была костлявой, в ней было мало филе. Второй была серебристая тварь с шипами, от которой у Гэллоуэя пошла кровь, когда он ее потрошил. А третья была самой крупной – разновидность рифовой рыбы, названия которой я не знала, но на вкус она напоминала океан, а при варке превратилась в хлопья.

Последние несколько вечеров Коннору не удавалось добиться успеха, и мы опять вернулись к моллюскам и кокосам (наша версия риса и курицы). Тем временем я работала над другим проектом, чтобы занять себя.

У нас по-прежнему не было жилья, и я уже дошла до предела, от того, что сплю на прохладном песке. Днем наше зонтичное дерево защищало от солнца, но ночью даже костер не мог превратить влажный песок в удобную постель.

Несколько недель назад я пыталась сшить одеяло. Посмотрев, как Гэллоуэй и Пиппа плетут льняные веревки, я изменила решение и сплела более крупные куски. Однако растительный материал оказался слишком плотным и негнущимся. В качестве одеяла он совсем не годился.

Это был не полный провал.

Благодаря жесткости плетения, мы могли использовать его, как настил для сидения, и каждый из нас по очереди спал на нем, чтобы проверить, не удобнее ли так.

Однако после бессонной ночи мы поняли, что он слишком грубый, с колючими краями.

Я не сдавалась, и новая идея пришла мне в голову после того, как осмотрела коврик, сожалея, что у нас нет шерсти или хлопка. Материалы, о которых я мечтала, были натуральными, и с умелым обращением из них можно было многое сделать (из овечьей шерсти прекрасные нежные ткани, из шелка сатиновые материалы). Но у меня ничего не было, поэтому необходимо придумать, как сделать сплетенные коврики мягче из подручных материалов.