Текст книги "Невидимые знаки (ЛП)"
Автор книги: Пэппер Винтерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 35 страниц)
Так почему же в утро нашего отъезда должно было быть иначе?
Я не могла этого объяснить.
Я проснулась в ужасе.
И по прошествии часов становилось только хуже.
Часть меня верила, что все потому, что мы сегодня уезжаем. Мы прощались с жизнью на нашем острове и отправлялись навстречу неизвестности. Но другая часть меня верила, что это было по другой причине.
Гэллоуэй.
Я беспокоюсь о нем.
Я крутилась вокруг него, пока он занимался последними приготовлениями: затягивал ремни и укладывал в байдарку дополнительные кокосы. Я была занята (как и все мы), чтобы избежать высасывающих душу воспоминаний о Конноре.
Пиппа помогла Коко, переодев ее в свежий подгузник и заставив брыкающегося ребенка надеть свою старую футболку (Пиппа переросла большинство своих вещей), и мы все прервались, чтобы пообедать в полуденную жару.
Съев рыбу и креветки, мы вернулись к своим делам.
Гэллоуэй направился к деревьям, чтобы срубить ветку для использования в качестве отталкивающего шеста, я пошла с ним, чтобы помочь очистить тощий ствол от сучьев и листьев.
Пот струился по его лбу, когда он пытался рубить нашим тупым топором. На его впалом животе и ярко выраженных ребрах бликовали тени при каждом взмахе. Наконец, выбранная ветка сломалась и упала на землю.
Гэллоуэй наклонился, чтобы поднять ее.
Но через мгновение отдернул руку.
– Черт.
– Что? Что случилось?
Голова закружилась оттого, что я резко вскочила на ноги.
Прижав указательный палец ко рту, он присосался к ране.
– Все в порядке, просто заноза.
Мой пульс немного замедлился. У него было бесчисленное количество заноз. Их не стоило опасаться.
– Давай я помогу. – Вытащив его палец изо рта, я быстро осмотрела место, где щепка дерева проколола палец. Под ногтем выступила маленькая капелька крови. – Она проникла в кутикулу.
Присмотревшись повнимательнее, я надавила на распухшую плоть, чтобы убедиться, что заноза исчезла.
– Я ничего не вижу. Должно быть, всего лишь мелкая колючка.
– Мелкий засранец? – спросил он, улыбнувшись, изо всех сил стараясь казаться веселым (прим. пер.: Prick – укол, острие, игла, колючка. Также есть другое обозначение: засранец, придурок, член и т.д.).
После смерти Коннора прошло три месяца.
Три месяца – совсем малый срок.
Я тихо засмеялась, стараясь соответствовать его усилиям.
– Ну, я бы не использовала слово «маленький», в отношении тебя... – Мои глаза переместились на его шорты. – Я бы назвала своего мужа очень хорошо одаренным придурком.
Его глаза потеплели.
– Никогда не устану слушать, как ты это говоришь.
– Что ты придурок?
– Нет. – Он хихикнул. – Муж.
– Муж?
– Да, жена. Никогда не переставай меня так называть.
Мое сердце дрогнуло.
– Не перестану.
Тяжесть сменилась напускной веселостью.
– Я серьезно, Эстель. Мы сегодня уезжаем. Кто знает, где мы окажемся сегодня вечером. Завтра... мы можем быть живы или мертвы.
Он обхватил ладонью мою щеку, притянув к себе для поцелуя.
– Но где бы мы ни были, обещай, что мы всегда будем женаты.
Я схватила его за запястье, и мы поцеловались сначала нежно, а затем яростно.
Когда мы прервали поцелуй, я поклялась:
– Всегда, Гэл. Ты всегда будешь моим, а я всегда буду твоей.
Мы погрузились в свои дела, наши мысли были заняты пугающей неизвестностью.
…
Несколько часов спустя, когда я принесла Гэллоуэю немного воды, его кожа пылала, а глаза застилала мутная пленка.
Мгновенно меня бросило в холодный пот.
– Ты хорошо себя чувствуешь?
Он взял воду в бутылке и выпил ее до дна.
– Я в порядке. Хватит суетиться.
– Я не суечусь.
– Нет, суетишься. Ты вертишься вокруг меня весь день. В чем дело, Эстель?
Он прав.
С тех пор как он повредил палец, я наблюдала за ним. Я не могла избавиться от паранойи – не после потери Коннора. Если Пиппа или Коко слишком надолго пропадали из поля моего зрения, я задыхалась и бросалась на их поиски.
С Гэллоуэм было то же самое.
Я ненавидела то, что так сильно любила их всех, но не имела возможности защитить.
– Я просто беспокоюсь.
– Что ж, беспокойся о путешествии, а не обо мне. – Гэллоуэй прошёл мимо, бросив весла у кромки воды. – Со мной все в порядке.
С ним не все в порядке.
Что-то не так.
Но что?
– Гэл... я... что-то не так.
Он нахмурился.
– Не начинай, Эстель. Ты знаешь, какой сегодня день. Мы больше не будем откладывать.
В прошлом он потакал моим инстинктивным капризам и прислушивался. Но сегодня его резкость не позволила мне высказать страхи.
Да, он прав.
Я не должна усложнять сегодняшний день.
Я улыбнулась, сжала пустую бутылку из-под воды и запретила себе снова прикасаться к его горячему лбу.
Мне потребовались все силы, чтобы не приблизиться к нему и не заставить его сесть, чтобы я могла позаботиться о нем – убедиться, что с ним все в порядке. Вместо этого я отвернулась и направилась к Пиппе и Коко, чтобы собрать оставшиеся вещи.
Если через час он все еще будет горячим, я не стану молчать.
Только в этом не было необходимости.
Прошел час, он отложил топор и скрылся в доме.
Обменявшись обеспокоенным взглядом с Пиппой, я последовала за ним.
Я нашла его лежащим на нашей кровати, набитой листьями, прикрывшим глаза предплечьем.
Мое сердце перевернулось, я встала на колени перед ним и коснулась его щеки.
Горячий.
Очень, очень горячий.
Склонившись над ним, поцеловала его губы с таким страхом и ужасом, что у меня перехватило дыхание.
– Гэл... что с тобой? Скажи мне. Пожалуйста, боже, скажи мне.
Он слегка застонал, когда я легла рядом с ним, изо всех сил стараясь скрыть свою дрожь.
– Перестань суетиться, женщина.
– Я не суечусь. Это уже не просто суета.
Прижавшись к его шее, я задыхалась от его ругани.
Он заболел.
У него жар.
У него лихорадка.
Что мне делать?
Как мне помочь ему?
Мы не можем уплыть.
Боже, не покидай меня, Гэл.
– Эстель, я слышу твои мысли. Они такие чертовски громкие. Я в порядке... правда.
Я судорожно вдохнула.
Сначала Коннор.
Теперь он.
Я не переживу, если он лжет.
Если он заболел.
Если он...
умрет.
– Что случилось? – Мой голос был тише шепота. – Скажи, как я могу тебе помочь.
Сузив глаза, он повернул голову, чтобы посмотреть на меня.
– У меня болит голова и немного подташнивает, вот и все. – Он сглотнул, его горло напряглось. – Возможно, это из-за рыбы, которую я съел на обед. Или у меня обезвоживание.
– Хочешь воды?
Его губы дрогнули.
– Ты так добра ко мне. Но нет, хочу вздремнуть в тени. Уверен, что как только головная боль пройдет, я буду в порядке.
Глядя в окно, я рассчитывала время нашего отплытия. Мы договорились отчалить ближе к вечеру в надежде, что у нас будет достаточно дневного света, чтобы приблизиться к другому острову, и будет достаточно темно, чтобы мы могли увидеть мигающие огни или отблеск смога от деревни. Не говоря уже о том, что грести в самое пекло было невыносимо.
С другой стороны, отплывать незадолго до наступления темноты, возможно, было худшей идеей, которая когда-либо приходила нам в голову. Оказаться ночью в океане, когда ничто не освещает наш путь? Мы могли бы грести в противоположном направлении. Однако Гэллоуэй заверил, что он сможет отличить север от юга и знает на какую звезду ориентироваться.
– Отдыхай, Гэл. Поправляйся. Мы можем уехать завтра. Без проблем.
– Нет, мы уедем сегодня. Со мной все будет в порядке, Стел. Вот увидишь.
Тяжелое депрессивное состояние (которое так и не прошло после смерти Коннора) окутало меня плотным плащом.
Я снова поцеловала его, но мои губы коснулись пылающей кожи, а не соленой и прохладной, которую я знала и любила.
Мне потребовалось приложить все силы, чтобы позволить ему поспать, я провела самый длинный день в своей жизни с Пиппой и Коко, мы шепотом обсуждали предстоящее путешествие и все подводные камни и сложности. Я делала все возможное, чтобы отвлечься от мрачных мыслей.
Никто из нас не упоминал о болезни Гэллоуэя.
Никто из нас не говорил о Конноре.
И то, и другое было слишком тяжело выносить.
К тому времени, как я принесла ему ужин из кокосового молока и кальмаров, ему стало хуже.
Его затуманенный взгляд стал стеклянным, и он жаловался на яркость огня, хотя он находился слишком далеко от дома и не мог ему мешать.
Если у него мигрень, то она была сильной.
У него может быть отек головного мозга.
Возможно, у него вирусная или менингококковая инфекция.
Обе эти болезни я не смогу вылечить.
Пожалуйста, пусть это будет просто переутомление и усталость.
С этим я смогу помочь.
Это было в моей компетентности.
Посреди ночи, когда я выбралась из постели, чтобы сходить в туалет, и снова прикоснулась к нему, мое сердце замерло.
Я не могла думать о худшем.
Я слепо верила (доверяла), что все, что он мне говорил, было правдой. Что это было простое отравление, и завтра он проснется, совершенно здоров.
Он просто должен был отдохнуть.
Исцелиться.
Поправиться.
Выздороветь, черт возьми.
Ему не должно быть хуже.
Но стало.
Ему очень, очень плохо.
Я встряхнула его, и его веки затрепетали.
– Гэл, открой глаза.
Он застонал и перекатился на бок. Во сне он прижимал к себе левую руку, с поврежденным указательным пальцем, который распух и приобрел слабый оттенок красного.
Заноза.
Что-то настолько простое и обыденное.
То, что случалось с ним сотни раз.
Так почему же сейчас все по-другому.
Что произошло?
Мой разум включился на полную мощность, заставляя вспомнить былые навыки врачевания. Если причиной лихорадки стал палец, это нужно исправить.
Жгут.
Пошарив в темноте, я бросилась в спальню Коннора.
У меня на глаза навернулись слезы при виде нетронутого пространства. Ни у кого из нас не хватило духу убрать льняные одеяла или прибрать беспорядок. Поверх резных вещей лежала рогатка, которую сделал для него Гэллоуэй.
У меня разрывалось сердце, когда я отвязывала черную веревку от вилообразного орудия, но я сделала это, чтобы спасти Гэла. Схватив тонкую веревку, я бросилась обратно к Гэллоуэю и рухнула на колени рядом с ним.
Он продолжал спать, не шевелясь.
Я опустила веревку, которая очень сильно тряслась в моих руках, обмотав черный жгут вокруг его предплечья.
Насколько сильно нужно перетянуть?
Как долго он сможет это выдерживать, прежде чем конечность лишится крови?
Это сработает?
Завязав наспех узел, я провела руками по его руке, ненавидя покалывающий жар под кончиками пальцев. Непрекращающийся страх сдавил мне горло, когда я снова встряхнула его. Я мечтала об электрическом свете, чтобы рассмотреть и проанализировать насколько он болен.
Но у нас не было такой роскоши; я забыла, насколько гениально подобное устройство. Все, что мне было доступно, – горящее пламя или луна, и то и другое было снаружи.
Мы должны выйти.
– Гэл, прошу... помоги мне поднять тебя.
Он вздрогнул от досады.
– Женщина, позволь мне отдохнуть.
– Нет. Мне нужно осмотреть тебя.
– Ты можешь сделать это здесь.
– Здесь слишком темно.
Он застонал, явно раздумывая, накричать на меня или подчиниться. К счастью, джентльмен в нем возобладал, он с трудом поднялся на ноги, позволив мне отвести его к кострищу.
Как только мы достигли места назначения, он тут же улегся у успокаивающего пламени.
– Можно я немного отдохну, Стел?
Он не упомянул о жгуте. Не открыл глаза полностью.
Он не воспринимал реальность, был сосредоточен на своей борьбе.
Я не могла успокоить свое колотящееся сердце, сколько бы ни уговаривала себя не глупить. Не представлять худшее. Не представлять все ужасные выводы, которых опасалась годами.
Опустившись на колени, я погладила его пылающий лоб, проглатывая слезы.
– Хорошо, Гэл. Отдыхай. Я присмотрю за тобой.
И я присматривала за ним.
Я не двигалась.
Не спала.
Практически не ела и не пила.
Я игнорировала детей.
Отгородилась от всего мира.
Молилась о чуде.
Три мучительно долгих дня.
Я присматривала за ним, как и обещала.
Кормила.
Протирала.
Плакала.
Смотрела на него с мольбой во взгляде.
Но ему не становилось лучше.
Ему становилось хуже.
И хуже.
И...
хуже.
…
– Стелли, ты не можешь продолжать в том же духе. Тебе нужно отдохнуть.
Я отмахнулась от Пиппы и ее невыносимых просьб поесть. Мой желудок перестал урчать, требуя еды, неистовая жажда отступила, а сердце давным-давно разбилось и истекло кровью.
Даже Кокос не могла достучаться до меня сквозь мое горе.
Гэллоуэю не становилось лучше.
Краснота в пальце переросла в опухоль руки. Жгут не помог, его плоть покраснела от инфекции и боли. Гной сочился из ногтя, где ранее была заноза, мне больше не нужен был яркий свет.
Он пылал.
У него поднималась температура, он бормотал, нес бессмыслицу, видел галлюцинации. В одно мгновение он разговаривал с Коннором, в другое – со своей матерью. Он разговаривал с мертвыми так, словно они были живы... как будто он уже присоединился к ним.
Я все перепробовала.
Я окунула его руку в горячую, очень горячую воду. Измельчила и приложила листья, которые нашла Пиппа, и которые помогали при воспалении. Размяла мякоть кокоса и рыбу в пасту развела с дождевой водой и влила ему в горло.
Я сделала все, что могла, использовала все, что было в моем распоряжении, чтобы избавить его от лихорадки и вернуть ко мне.
Но ничего не помогло.
Наконец, на утро четвертого дня... всего через несколько часов после того, как он поранился, Гэллоуэй открыл глаза и вырвал мое измученное сердце из грудной клетки.
– Я умираю, Стел.
Я содрогнулась от желания заплакать. Мне отчаянно хотелось плакать. Чтобы найти хоть какой-нибудь выход раскаленному давлению внутри меня.
Но не смогла.
Я раздувалась и набухала, пока не стала переполненной и больной от слез. Я не могла сорваться. Если я это сделаю, кто подстрахует меня? Кто поможет вернуть Гэллоуэя к жизни?
Буйные, спутанные волосы рассыпались по моим плечам, когда я покачала головой.
– Нет. Нет, это не так. С тобой все будет хорошо. – Я погладила его по лбу, вытерла пот со скул, избегая смотреть на воспаленную руку. – С тобой все хорошо. Ты разговариваешь. Это уже говорит об улучшении. Ты разговариваешь со мной, Гэл. Ты идешь на поправку. Видишь... с тобой все будет хорошо. Все будет хорошо. Не могу передать словами, насколько все будет хорошо.
Прекрати талдычить «хорошо».
Но я не могла.
– Пожалуйста, Гэл. Верь в это. У тебя все будет хорошо. Очень, очень хорошо.
Его улыбка распотрошила мою душу в пыль.
– Эстель, детка... остановись.
Детка.
Он никогда не называл меня деткой. Никогда не называл меня иначе, чем Стел или Стелли. А сейчас он назвал меня деткой. Перед тем как решил покинуть меня?
Он не покинет меня.
Я не позволю.
На смену слезам пришел гнев.
– Не смей называть меня деткой, Гэл. Тебе станет лучше. Слышишь меня. Ты не имеешь права бросить меня.
Из дома вышла Пиппа, держа на руках Кокос, по лицу которой текли слезы.
Они слышали нас.
Они знали, что нам предстоит еще одна потеря. И тогда останемся только мы.
Три женщины.
Одни.
Вся мужская энергия и храбрость... исчезли.
Нет!
Я сердито посмотрела на свою приемную дочь, желая, чтобы она ушла со своим пессимизмом и бесполезным горем.
– Уйди! Иди. Не смотри на него так, словно он уже мертв!
Пиппа ахнула.
Какое-то мгновение мне казалось, что она взбунтуется, но развернувшись она умчалась прочь, унося с собой Кокос.
Отлично.
В добрый путь.
Если они не верили в чудо, им здесь не место.
С Гэлом все будет хорошо.
Вот увидите.
Все это увидят.
Он не имеет права покидать меня.
Именно тогда из глаз потекли слезы. Нежданные и нежеланные, полились по моим щекам, несмотря на испытываемую ярость по поводу их появления.
Гэллоуэй застонал, потянувшись ко мне.
Я прижалась к нему, положив голову ему на грудь, слушая, как колотится его зараженное сердце... делая все возможное, чтобы он прожил еще немного.
– Эстель, мне нужно тебе кое-что сказать. Мне нужно, чтобы ты отпустила мои грехи. Ты сделаешь это?
Я только кивнула и крепче прижалась к нему, хныча и всхлипывая, обливая его перегретое тело своими слишком горячими слезами.
Ему потребовалось время, чтобы сформировать предложение, обдумать нужные слова, потому что это был последний разговор. Наш с ним последний разговор.
Я знала это.
Он это знал.
Весь проклятый мир знал это.
Смерть витала в воздухе, когда моя единственная и настоящая любовь, муж и отец моей дочери, собирался с силами, чтобы облегчить душу.
– Я-я убил человека.
Скорее выдохнул, чем сказал он; его признание было едва слышно. Но его слова просочились в мою грудь, впитываясь, словно масло, как кислое молоко, перебродившие сливки, меня замутило, я хотела притвориться, что он хороший, трудолюбивый человек, которому я отдала свое сердце.
Но я не могла так с ним поступить.
Я не могла задавать вопросы или требовать ответов.
Я могла только слушать и прощать, чтобы перед смертью он мог облегчить душу и, надеюсь, найти рай после страха перед адом.
– Хотел бы я сказать, что это был несчастный случай. Хотел бы придумать сказку о загубленной жизни мальчика, который совершил ужасную ошибку. Но не могу. – Он шумно вдохнул. – Не могу лгать тебе, как лгал себе на протяжении многих лет. Я добровольно купил незарегистрированный пистолет. Доехал на поезде до его дома. Постучал в его дверь. Избил его за то, что он сделал с моей матерью, отцом, со мной. А потом... когда он раскаялся в своих преступлениях, я застрелил его.
Нет, нет, нет.
– Это нормально, нормально, все нормально.
– Это не нормально. В убийстве нет ничего нормального. И я думаю, что оказал миру услугу. Он был убийцей, Стел. Поверь. Его грехи были намного страшнее, чем мои. Я не мог спасти пациентов, которых он уничтожил, но я мог спасти другие семьи. Он не сможет больше никому причинить вред, и я готов ответить за это.
Нет, нет, нет.
– Я прощаю тебя. И считаю, что ты достаточно заплатил за свои грехи, Гэллоуэй.
Он поцеловал меня пылающими губами.
– Только ты можешь так слепо доверять мне, Стел. Только ты могла забыть о тюремном заключении и преступном прошлом и увидеть что-то хорошее во мне.
Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
– Ты хороший Гэл. Очень, очень, очень хороший.
– Я люблю тебя, Эстель.
– Гэл...
– Скажи, что ты тоже любишь меня.
Не хочу.
Но должна.
Но что-то мешало мне.
Словно эти три маленьких слова остановят его сердце. Как будто он цеплялся за жизнь только, чтобы услышать их. Было ли это неправильно с моей стороны – хотеть того, чтобы он продолжал страдать, чтобы мне никогда не пришлось с ним прощаться?
Да, это было неправильно.
Не отпускать его
Ты любишь его.
Скажи.
Он заслужил услышать это перед смертью.
Я села.
Пристально посмотрела ему в глаза.
Разомкнула губы.
А затем крик Пиппы разорвал все в клочья.
БОЛЬ.
Другого способа описать это не существует.
Я умираю.
Нет смысла отрицать.
Мои пальцы – террористы, рука – враг, а тело – убийца.
Я делал это с другими.
А сейчас со мной это делало мое собственное тело.
Я умираю.
Не знаю, почему я так думал, но это правда.
Я практически ушел.
Кровь и кости превращаются в фантом и призрак.
Несколько дней я собирался с силами, делая все возможное, чтобы бороться с тяжелым, тяжелым недугом. Но теперь... теперь у меня не осталось сил, и каким-то образом я понимал, что у меня остались считанные часы, а может быть, и минуты.
Я исповедался перед Эстель.
Это был последний прилив сил.
Я сохранил его.
Хранил его в тайне.
Не желая упустить свой единственный шанс на освобождение.
Я думал, что буду злее. Более напуганным. Более обиженным, что после столь длительного несчастья мне приходится покидать этот мир гораздо раньше, чем я хотел.
На самом деле я испытывал все это.
Мне было ненавистно оставлять Эстель.
Я злился, что подвожу ее.
Мне была ненавистна мысль о том, что она останется на острове, и некому будет взвалить на свои плечи это бремя и обнимать ее по ночам.
Не будет никакого путешествия.
Никакого возвращения в общество.
По крайней мере, для меня.
Мое время вышло.
Мне не нравилось, что наше прощание было таким отвратительным, но у меня не было выбора, кроме как попрощаться.
Крик Пиппы раздался снова, прорвавшись сквозь наше печальное прощание.
Заплаканные глаза Эстель вспыхнули от нерешительности, раздираемые любовью.
Я попытался пошевелиться, чтобы найти Пиппу и причину ее страданий, но мое тело больше не повиновалось моим приказам. Теперь оно было во власти нового хозяина. Смерти.
Мое бешено колотящееся сердце (дымящееся от инфекции) заколотилось быстрее.
– Она в беде. Ты должна пойти к ней.
Эстель стиснула зубы, ее душа разрывалась между криком Пиппы и моим неминуемым уходом.
В конце концов, мы бы не умерли в один день.
Но я буду ждать ее.
Я бы ждал целую вечность, ради возможности снова поцеловать ее.
– Эстель...
Она всхлипнула, гнев смешался с горем.
– Не заставляй меня выбирать, Гэллоуэй. Не. Заставляй. Меня. Выбирать.
Моя грудь раскололась.
Какая несправедливая ситуация. Приходится делать выбор. Приходится решать, кто заслуживает утешения, когда ты сам больше всего нуждаешься в утешении.
Волна жара окатила мое и без того пылающее тело.
– Иди, детка. Ты должна.
Детка.
Я никогда не использовал прозвища. Я ненавидел все формы нежности, которые можно было перенести на другого. Но в данном случае это было к месту. Потому что на этот раз я наделил простое слово всей магией любви.
В тот момент, когда назвал ее деткой.
На самом деле я говорил, что люблю ее.
Очень, очень сильно.
Она была матерью моего ребенка. Хранительницей моего сердца и души, и если это не сделало ее моей деткой, моей женой... тогда я умру, так и не узнав, что это такое.
Эстель бросилась мне на грудь, ее слезы щекотали мою обнаженную кожу. Готов поклясться, что моя плоть испепеляла эти соленые капли, словно раскаленная жестяная крыша во время летнего дождя.
– Я не могу. Не могу оставить тебя.
– Ты должна.
– Нет!
Мне так хотелось обнять ее, но каждый сантиметр кричал от боли. Самое большее, что я мог сделать, это положить руку ей на голову.
– Детка, ты должна. Ты нужна ей. С ней Коко. А если они умирают? Ты позволишь им умереть раньше меня?
Она замерла.
Не отвечая на вопрос.
Я не хотел, чтобы её прокляли за то, что она призналась, что, несмотря на все мои грехи и неудачи, я заслужил её любовь, и она ради меня готова пожертвовать чем угодно... включая нашу собственную дочь.
Это неправильно.
Этого не должно было произойти.
В моем голосе прозвучал гнев.
– Эстель, иди к нашим детям.
Ее плечи сотрясались от рыданий.
Она крепче обхватила меня.
– Иди.
– Нет! Я не брошу тебя.
Я запустил руку в ее волосы, притягивая ближе, пытаясь заглянуть ей в глаза.
– Ты не понимаешь. – Мои глаза наполнились слезами, размывая ее прекрасное лицо. – Я бросаю тебя. И ты не можешь бросить их, когда я уже бросил тебя.
– Не говори так! Возьми свои слова обратно. Боже, пожалуйста... возьми их обратно.
На мгновение, я мог поклясться, мое сердце остановилось, словно проверяя, готов ли я умереть.
Я не был готов.
И никогда не буду готов.
Но там был Коннор. Мы найдем друг друга. Я увижу свою мать. И кто знает... может быть, отца, если он умер от разрыва сердца после почти четырех лет моего отсутствия.
Она умрет от разрыва сердца?
Страх ударил током по моей нервной системе, даруя еще несколько минут.
– Эстель. – Ее имя словно четки для последней молитвы. – Обещай, что присмотришь за ними. Что бы ни случилось. Обещай, что не сдашься.
Ее рыдания затихли, она медленно, с ужасом, собрала свое горе и спрятала обратно в свою душу.
– Ты на самом деле покидаешь меня.
Я хотел бы сказать, что угодно кроме:
– Да...
Я напрягся, ожидая очередного возражения, но на этот раз... она согласилась. Из ее глаз пропал жизненный свет. Разум и сила, которыми она всегда обладала, скрыли ее печаль и слабость.
Я полюбил эту женщину за многогранность и возможности. Я любил ее всеми способами, которыми мужчина может любить свою девушку. И теперь я должен совершить самый тяжкий грех... оставить ее.
Смерть была разводом. Самым горьким, ужасным разводом.
Пиппа снова закричала. Громче. Сильнее.
И на этом все закончилось.
Эстель склонилась надо мной, ее глаза впились в мои, давая мне якорь, к которому я буду возвращаться снова и снова в образе призрака, когда моя бессмертная душа освободится.
Ее губы прикоснулись к моим, не двигаясь и не целуя. Просто дыша, любя и заново переживая все, через что мы прошли, каждый год, когда мы любили, каждую ночь, когда были вместе, каждый прожитый день.
А затем она ушла.
Поднялась на ноги.
И скрылась в лесу.
А я в последний раз закрыл глаза.
– ПИППА!
Не думай.
Не думай.
Не вспоминай.
Я сжимаю кулаки, не переставая дрожать. С того момента, как я оставила Гэллоуэя умирать в одиночестве на нашем пляже мое сердце перестало нормально биться.
Один.
Он остался один
Он бросил меня.
Моя душа, словно осколки разбитого фарфора.
– Стел! Помоги!
Голос Пиппы помог мне сосредоточиться. Я дала обещание. Гэллоуэй оставил меня. Но Пиппа и Кокос – нет.
И я не позволю этому произойти.
Раздался мужской баритон, когда я бросилась к своим дочерям
Мужчина?
Это невозможно.
Если только Гэллоуэй не умер и его призрак теперь не преследовал меня.
Преследуй меня вечно.
Никогда не покидай меня.
Если бы я могла получить его в плазменной форме, я бы согласилась. Я была ненасытной, чтобы оставаться влюбленной в галлюцинацию.
Крики Коко превратились в вопли, когда мужчина повысил голос.
Я ускорилась, прорываясь сквозь пальмы по пути уворачиваясь от препятствий на своем пути, мне хотелось поскорее добраться до девочек.
Мои дочери.
В объятиях двух мужчин.
Незнакомых мужчин.
На нашем острове их всего пятеро.
Коннор.
Гэллоуэй.
Трое.
На нашем острове их всего трое.
Мужчина, боровшийся с Пиппой, поднял голову. Его изумленные зеленые глаза вспыхнули, и все замерли.
Мужчина, державший Коко, так же, как и все мы, замер, глядя на своего коллегу, одетого в такие же серые брюки и рубашку с ярко голубой волной на нагрудном кармане.
Мое внимание к деталям зашкаливало.
Я замечала абсолютно в-с-ё.
Я заметила пот на их висках.
Видела морщинки вокруг их глаз.
Могла пересчитать каждую прядь их каштановых волос.
Сравнивала их похожие челюсти и орлиные носы.
Я проклинала каждый их вдох.
Каждый вздох, который Гэллоуэй никогда не сделает.
Каждый вздох, который Коннор никогда не сделает.
Они бросили меня.
Он бросил меня.
Я одна.
И осознав это, я сорвалась.
Эти звери причиняли боль моим детям – единственным людям, которые у меня остались в этом мире.
Меня не интересовало, как они оказались на нашем острове. Мне было плевать на то, как они нас нашли и собираются ли они нас спасать.
Мне все равно.
Мне все равно.
Мне все равно!
Они мертвы.
Все, что меня волновало, – защита моей семьи.
Гэллоуэй бросил меня.
Он заставил меня выбирать.
Он не оставил мне выбора.
Я не позволю никому принимать за меня решения.
Больше нет.
Никогда.
Не тогда, когда дело касается моей семьи.
– Отпустите. Моих. Детей. – Я сделала шаг вперед. – Сейчас же!
Горе превратило меня в мерзкую, противную тварь, желающую вырваться на свободу и разорвать всех на куски. Я жаждала крови. Я хотела боли. Хотела причинять боль, боль и боль, до тех пор, пока внутренняя боль не прекратится. Пока я не смогу дышать, не желая умереть. Пока я не смогу существовать без него.
Мужчины вздрогнули, но не повиновались.
Поэтому я сделала единственную логичную вещь.
Я слетела с катушек.
Я потерялась в слезах и страхах.
Я бросилась в атаку.
Я нанесла удар.
Била.
Кусала.
Кричала.
Я причинила им боль.
Сражалась с ними.
Я истребляла их за то, что они прикоснулись к тому, что принадлежало мне.
В этот момент я перестала быть женой и матерью.
Я превратилась в монстра.
Когда-нибудь ты станешь популярной певицей, а я буду тереть тебе спину в ванне наполненной пеной.
Я швырнула леденец в свою сестру Гейл.
– Поправочка. Ты будешь тереть мне спину в спа-салоне во время круиза по Таитянскому морю.
Мэделин захихикала.
– Вы обе ошибаетесь. Ты будешь тереть мне спину, а я стану менеджером этой успешной особы и буду забирать все гонорары себе.
Я закатила глаза после слов своей семнадцатилетней подруги.
Будучи единственным ребенком, Мэди не имела подруг, как Гейл и я. Мы познакомились в первый день учебы в начальной школе, и я взяла её под свое крыло. Гейл (которая была на два года старше) тоже.
Если происходила какая-то беда, то в нее вмешивались именно мы.
– Вы идиотки. – Я рассмеялась. – Я не собираюсь петь, я буду писать тексты для других. Я до ужаса боюсь микрофонов и толпы... помнишь?
Мэди обняла меня, глядя на наше отражение, пока мы наносили последние штрихи в макияже. Мы собирались на вечеринку по случаю окончания учебы. Она заставила меня поклясться, что я приду на вечеринку еще в средней школе, так как я не ходила на светские мероприятия.
– Ты и я, Стелли. Мы им покажем.
Гейл присоединилась к нашему дуэту, придав нашим одинаковым желтым платьям тройное золотое сияние.
– Один за всех и все за одного. Я люблю вас, сумасшедшие.
…
Слезы катили по моим щекам, щекоча горло, вырывая меня из сна.
Мне очень давно не снилась моя сестра. Мой разум словно блокировал болезненные воспоминания, потому что она умерла слишком молодой.
Почему сейчас?
Почему смерть прилепилась ко мне, словно смрад разложения?
Гэллоуэй.
Как только его имя всплыло в моей голове, образы его улыбки, прикосновений, смеха, поцелуя... все закружилось в голове, вдавливая меня все сильнее и сильнее в гибкий матрас.
Я перевернулась, обнимая белую подушку, скорбя всем сердцем и душой в ее накрахмаленное совершенство.
Не знаю, сколько времени я проплакала.
Мне было плевать, как долго я буду тонуть в слезах.
Я бы отчалила в их потоке, без якоря и незамеченная, пока не встречу Гэллоуэя в другой жизни.
Однако я не могу этого сделать.
Я не могла быть такой эгоисткой.
Пиппа
Коко.
Они нуждаются во мне.
Мужчины.
Они схватили их. Они ранили моих детей.
Воспоминания о выстреле заставили меня подняться на ноги, я подняла кулаки, осматривая комнату в поисках мужчин, которые причинили боль моей семье.
Где они?
Где мои дочери?
Адреналин бурлил в моей крови, словно набегающие волны, выискивая жертвы.
Но вокруг никого не было.
Это был кошмар?
Не реальность?
Смахивая слезы, я моргнула, ожидая увидеть яркое сияние девственного солнца, услышать тихое шипение прибоя и влюбиться (как делала каждое утро) в образы моей семьи, спорящей и смеющейся у оживленного костра.
Только...
Ничего нет.
Больше нет.
Я находилась в комнате.
В комнате!
Я не была в комнате три с половиной года.
Я лежала в кровати.
С простынями.
И подушками.
И кремовым хлопчатобумажным одеялом.
Здесь был телевизор, шторы, обои, выключатели. На стене, словно издеваясь, висела картина, с нежными морскими коньками и анемонами, покачивающимися на несуществующем течении.
Вместо того чтобы почувствовать облегчение от того, что меня наконец нашли, я сосредоточилась на том, как это произошло?
