Текст книги "Невидимые знаки (ЛП)"

Автор книги: Пэппер Винтерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)

Я не сказал ни слова, когда она вернулась с раскрасневшимся лицом и набухшими сосками в черном топе бикини. Я притворился, что не заметил влажного пятна на ее хлопчатобумажных шортах или того, как она виновато мыла руки в море.

Я позволил ей думать, что не знаю.

После завтрака из кокосовых орехов, вчерашней соленой рыбы и варёной таро Эстель повела детей к кромке воды, где мы нацарапали на песке наши послания.

Я не спешил, хромал за ними, опираясь на трость.

Эстель, возможно, подарила мне лучший оргазм в моей жизни прошлой ночью и сняла раздражающую шину, но она не смогла спасти меня от душераздирающего вывода.

Моя лодыжка не зажила должным образом.

Боль в костях усиливалась, когда я давил на нее. На месте сломанного сустава осталась странная шишка, и я больше не мог этого отрицать.

Я могу ходить, но никогда не смогу бегать.

Я мог передвигаться, но только с помощью трости.

Я был чертовым инвалидом, и ничто в мире не могло изменить это.

Вытеснив гнев и печаль от того, что никогда не буду целостным снова, я догнал остальных в поисках посланий.

Только... они исчезли.

Прилив стер все с лица земли, оставив после себя девственный пляж без следов, без ужасов, без каких–либо признаков.

Пиппа повернулась ко мне, наморщив лоб.

– Где... где они?

Я усмехнулся, скрывая депрессию по поводу своей инвалидности и разыгрывая трюк Эстель.

– Это магия.

– Нет, их смыло приливом. – Коннор надулся, явно не впечатленный игрой. Указывая на мою ногу, он добавил: – Эй, ты снял фиксатор.

– Ага.

Эта история не для ушей маленького мальчика. Он заметил, что шина исчезла. Конец истории.

Эстель вздрогнула.

– Ты прав, Ко. Но именно это и делает океан. Он смывает все плохое и приносит только хорошее.

– Не понимаю. – Коннор прищурился от солнца. Ночью морось, которая была в течение нескольких дней, наконец, прекратилась; мы все медленно оттаивали и высыхали.

Пиппа засунула большой палец себе в рот, что она начала делать несколько недель назад, возвращаясь к детскому поведению.

Эстель прижала ее к себе, прижав крошечную головку к своему боку.

– Это значит, что страхи... ушли. Разве ты не чувствуешь облегчение? Зная, что больше можно не бояться снов?

Она напряглась.

– Я не знаю.

Эстель посмотрела на Коннора.

– Разве ты не чувствуешь себя лучше, зная, что больше не должен беспокоиться о теннисе?

Он пожал плечами.

– Наверное.

Наши глаза встретились.

– Гэл?

Я ждал, что она затронет тему моей ноги и недавно снятой шины, но она удивила меня, вызывая другой мой страх.

– Разве ты не чувствуешь себя лучше, зная, что тому, перед кем ты хочешь извиниться, больше не нужно знать, что ты сожалеешь. Что все, что ты сделал, уже прощено?

Я холодно рассмеялся. Ничего не мог с собой поделать.

Если бы она только знала, за что я хочу извиниться... тогда она не была бы так уверена, что прилив может все исправить.

Ее лицо покрылось красными пятнами.

Подавив свой мрачный смех, я кивнул.

– Ты права. Я чувствую себя намного лучше.

Нисколько. Но спасибо за попытку.

Она вздернула подбородок.

– Ну, не знаю, как вы, ребята, но я чувствую себя лучше.

То, как она держалась, ударило меня в сердце.

– Я боялась, что потеряю голос, утрачу способность писать песни и потерплю неудачу в своей любви к переносу трагедии на бумагу. Но мне больше не нужно волноваться, потому что тексты песен – это часть меня, словно биение сердца и красного цвета крови.

Подождите… писать песни?

Она поэтесса?

Певица?

Почему, черт возьми, я не знал об этом?

По той же причине, по которой она ничего не знает о тебе – ты, эгоистичный засранец, который отказывается делиться личной информацией.

Пиппа медленно улыбнулась, ее лицо наполнилось благоговением, когда она позволила обещаниям Эстель обрести силу. В ее детском, причудливом воображении было вполне возможно, что ее страхи поглотит океан, безопасность гарантируют волны, а жизнь охраняют морское дно и фантазия.

Я был рад. Счастлив за нее. Если бы ее маленькое сердце стало легче, я испытал бы облегчение.

Видит бог, она нуждалась в этом.

Послания на песке не сделали того, что задумала Эстель, но благодаря этому, кое-что произошло. Она пришла ко мне ночью. Прикасалась к моему телу. Целовала.

Она показала, каким лицемером я был.

Мне было больно, потому что она не прикасалась ко мне. Не позволяла мне прикасаться к ней. Я ненавидел то, что она держала меня на расстоянии вытянутой руки.

Но я поступил с ней также. Я забаррикадировал эмоции. Я похоронил свое прошлое и запер свои секреты. Я отдалился от неё.

Мои плечи поникли, когда я пришел к еще более душераздирающему выводу.

Если я хотел заслужить разрешение Эстель на то, чтобы, наконец, получить ее, то должен отдать что-то взамен. Я должен быть готов открыться.

Я должен был быть готов впустить ее.

Я должен позволить ей судить меня.

Время измеряется не только в минутах и часах. Время сложнее, чем циферблаты на стене или стрелки на часах. Время противоречиво.

Двадцать шесть лет я была жива. Два года я была успешной певицей, сочиняющей песни. Три месяца, как я потерпела крушение на острове. Две недели, как я прикоснулась к нему.

Так почему же две недели казались длиннее, чем все годы моей жизни? Почему три месяца казались вечностью?

Взято из блокнота Э.Э.

…

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НЕДЕЛЬ

Что-то изменилось в Гэллоуэе в ту ночь, когда я прикоснулась к нему.

Он немного оттаял. Он больше улыбался. Он старался разговаривать.

Вначале я была настороже, ожидая подвох. Потом я была очарована, упиваясь всем, что он говорил. В его откровениях не было ничего сокрушительного. Но я ценила то, что он открылся мне, нам. Я наконец-то поверила, что мы можем стать настоящими друзьями, а не замкнутыми выжившими.

Я узнала, что он не любил крепкий алкоголь, но обожал пиво, сваренное правильно. Ему не нравились большие города, но он любил работать на широких просторах в одиночку. У него были головные боли, когда он испытывал стресс. Он страдал от клаустрофобии. Он был единственным ребенком, и его отец был еще жив.

Такие простые вещи, но я хранила каждую из них, как будто они были ключом к разгадке его личности. К сожалению, чем больше я узнавала о нем, тем больше я его хотела.

Мои походы к моему бамбуковому месту, чтобы доставить себе удовольствие, стали регулярными, а жажда оргазма не переставала мучить меня.

Я знала, что мне нужно.

Он.

Но сколько бы я ни приглашала его: томительные взгляды, мимолетные прикосновения, отчаянные бессловесные намеки взять меня.

Он никогда этого не делал.

Он позволял моим пальцам касаться его, когда мы готовили вместе. Он позволял мне прижиматься к его бедру, когда мы вырезали миски из кокосовой скорлупы и ткали еще одно одеяло для сна.

И все же он никогда не принимал моих приставаний.

Тем не менее, он кинулся строить нам дом.

С той самой недели, когда дождь и тени покрылись мрачной пылью, он заявил, что мы достаточно долго ждали крыши над головой.

Теперь, когда шину сняли, он стал больше двигаться, но не мог скрыть злости на то, что нога и лодыжка не зажили полностью. Он хромал (старался не хромать), но его тело было сломано, и мы ничего не могли сделать.

Это не помешало ему работать с Коннором. Вместе они медленно демонтировали лопасти винта вертолета с помощью камней и топора, отломили их от опоры и потащили через лес к нашему пляжу.

Им потребовалось три дня, чтобы доставить две лопасти на песок, и еще полдня, чтобы вырыть достаточно глубокие ямы, чтобы лопасти торчали из песка, как балки для стены.

У нас их было всего две, но это было лучше, чем ничего.

Гэллоуэй не торопился.

Он попросил страницу из моего блокнота и нацарапал расчеты и схемы, придумывая проект нашего островного дома.

Когда лопасти были прочно закреплены, а разметка для стен и входов была нарисована нашими пальцами на песке, я отвела Гэллоуэя в мою личную зону с кустами бамбука.

Его глаза загорелись. Его руки дернулись, чтобы прикоснуться ко мне. И мое сердце знало, что, если бы Коннор и Пиппа не были с нами, он бы поцеловал меня.

И если бы он поцеловал меня, я бы не позволила ему остановиться.

С беременностью или же без нее.

Топором он срубил кучу длинных, крепких стеблей и отволок их назад, чтобы приступить к тяжелой работе по возведению стен.

Коннор оказался идеальным протеже.

Мы с Пиппой занимались охотой, а мальчики проводили каждый световой час за рубкой, раскопкой, связыванием и строительством.

Пиппа, очевидно, была избранной в рыболовстве. Она была недостаточно сильна, чтобы использовать копье, а у меня не было координации. Но вместе мы использовали мою рваную футболку и Y-образную раму, чтобы тащить материал по воде и ловить мелких серебристых рыбок на мелководье.

Она стала такой быстрой, что могла вылавливать их из воды голыми руками.

Первая трапеза с мелкой рыбой была ужасной: хрустели чешуя и кости. Но каждый дюйм этого существа (за исключением внутренностей и головы) был питательным. Кальций из костей, белок из плоти. Ничего не пропадало зря, и постепенно мы изобрели новые способы приготовления пищи.

Пока мальчики неуклонно превращали наш лагерь без крыши в дом, мы с Пиппой экспериментировали с меню. Мы заставляли себя мыслить нестандартно. Мы заворачивали рыбное филе в листья (как фольгу) и жарили на углях. Мы жарили на камнях и закапывали ингредиенты в горячий пепел.

Одни попытки срабатывали, другие – нет. Но мы не переставали пробовать.

Однажды днем мы измельчили три кокоса, подогрели немного воды и растолкли смесь. Когда получилась липкая паста, мы завернули ее в фиолетовый муслиновый шарф, который нашли в сумке Амелии. Сжав пасту как можно плотнее, мы старательно слили воду и сделали кокосовое молоко.

Мы использовали белую жидкость для варки крабов и рыбы, и ужин еще никогда не был таким восхитительно вкусным.

Мало-помалу мы приспосабливались, развивались.

Скоро мы сами себя не узнаем.

Скоро мы будем потеряны для любого спасения.

По мере адаптации и развития мы находили все больше и больше счастья в самых простых вещах. Мы постепенно, с неохотой признали, что теперь это наш дом.

И, возможно, нам никогда не разрешат его покинуть.

…

СЕМЬ НЕДЕЛЬ

Рождество пришло и ушло.

Мы не праздновали.

Я фотографировала на телефон и записала ролик о ходе строительства дома, но не сказала детям дату.

В конце концов, суть Рождества заключалась в праздновании и благодарности.

Мы были благодарны, но не праздновали. Мы ждали, пока нас найдут, чтобы отпраздновать день дарения подарков и счастья.

– Ты проснулась?

Я вскочила, свернувшись калачиком в льняном одеяле, которое я сшила. Теперь у каждого из нас было по одному. Оно было не совсем теплым, но давало хоть какое-то подобие комфорта.

– Да. – Я сделала паузу, неглубоко дыша, ожидая, что Гэллоуэй продолжит. Когда он этого не сделал, я прошептала: – А что?

Когда он сел, послышалось шарканье. Я посмотрела на него и быстро взглянула на детей, чтобы убедиться, что они спят.

Три ночи назад Гэллоуэй настоял на том, чтобы мы все переехали дальше по пляжу. Мы ворчали, но это было строго временно. Дом был почти готов, и он хотел добавить последние штрихи, чтобы мы не видели конечного результата.

Неудобства, связанные с ночевкой на более открытом месте на пляже и невозможностью вернуться в лагерь, были перекрыты волнением от переезда в нашу новую обитель.

Не говоря уже о том, что перемена места была похожа на праздник. Настроение Пиппы и Коннора было светлым, мое сердце пело, когда они играли вместе и смеялись больше, чем за последние недели.

Гэллоуэй пробормотал:

– Думаю, пришло время кое-что тебе рассказать.

Мое сердце остановилось.

– Рассказать мне что?

Он потер лицо.

– Всё.

Я села, упираясь коленями в свою песчаную кровать.

– Хорошо...

Проведя обеими руками по волосам, он криво улыбнулся.

– Я не готов. Я не думаю, что когда-нибудь буду готов. Но я не могу больше скрывать это от тебя. За последние несколько недель, разговаривая с тобой, делясь маленькими кусочками того, кто я есть, я забыл, как это приятно. Приятно быть узнанным.

– Мне тоже было приятно. Для меня большая честь, что ты доверяешь мне настолько, чтобы рассказать об этом.

Его голубые глаза сияли.

– Я не просто доверяю тебе, Стел. Это выходит далеко за рамки.

Я отвернулась, пораженная тем, с каким чувством он смотрел.

– Мне нужно сказать тебе, потому что я хочу от тебя большего. Быть твоим другом... этого недостаточно. – Его голос стал глубже, превратившись в тяжелый хрип. – И я не думаю, что быть друзьями достаточно для тебя... тоже.

Мои губы разомкнулись. Это был мой момент. Момент, когда я исправила то, что сломала. Если он был достаточно храбр, чтобы, наконец, рассказать мне, что его преследует, я могла бы быть честной и рассказать ему, почему я боялась спать с ним.

Слова плясали на кончике моего языка.

Нет, этого недостаточно.

Ты прав, я хочу тебя так сильно, что едва могу выдержать.

Но что-то удерживало меня. Слабость. Страх. Моя собственная глупая нерешительность.

Я разрушила его во второй раз.

– Мне нравится быть твоим другом, Гэллоуэй.

Он напрягся.

– И это все?

– Этого недостаточно?

– Ты можешь честно сказать, что это так?

Мое сердце перестало биться.

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Знаешь что, Стел? Ты действительно та еще штучка, – он холодно усмехнулся. – Последний месяц я из кожи вон лез, чтобы открыться тебе – дать тебе понять, что я достоин хотя бы малой толики твоей привязанности. Но ничто не достаточно хорошо для тебя.

– Подожди. – Я вздрогнула. – Это неправда.

– Да, это так.

Я покачала головой.

– Гэллоуэй, ты все неправильно понял. Я хочу теб...

– Знаешь что? – Его рука поднялась, чтобы заставить меня замолчать. – Мне не нужно знать. Что бы я ни собирался тебе сказать... это не важно.

Бросившись обратно в кровать, он перевернулся.

Слезы щекотали глаза.

– Гэллоуэй...

Он не повернулся.

Я крепче обняла свое одеяло.

– Гэл?

Он по-прежнему игнорировал меня.

Целую вечность я ждала, что он даст мне второй шанс.

Но он так и не дал.

Моя спина болела, когда я, наконец, приняла то, что сделала.

– Мне жаль. – Медленно я переместилась с колен в положение лежа, глядя на звезды над головой. Слезы бежали, скатываясь по моим щекам с соленой грустью.

Скажи ему!

Сядь и скажи ему, как сильно ты его хочешь. Скажи ему, что тебя пугает. Будь честной!

Но мои мышцы заблокировались сотней якорей сомнения. Мы так долго были спасательным кругом друг для друга, что мой страх теперь был связан не только с беременностью. Что случится, если совместный сон разрушит ту ограниченную дружбу, которую мы обрели?

Что, если он возненавидит меня после этого? Что, если он уплывет с острова и бросит меня, потому что я не была тем, что ему нужно...

Я сжала виски, желая, чтобы слезы прекратились. Мы вели самое простое существование, постоянно уклоняясь от хватки смерти, находя радость в самых простых занятиях, но я не могла найти в себе мужества признаться, что да, я влюблена в него, да, я хочу его всеми фибрами своего тела, и да, я свяжу себя с ним на нашем острове, в городе или в любом другом месте на Земле.

Но я не сделала этого.

Момент был упущен.

Бриз смахнул напряжение гребнями ветра, и пляж недовольно выдохнул.

Зачем я это сделала?

Почему я так испугалась?

Рассвело, взошло солнце, а у меня все еще не было ответа.

…

Следующей ночью я пошла по песчаной тропе к берегу в полной темноте.

Мне нужно было подышать. Просто смотреть на волны и требовать ответов, которые они не могли дать.

Комок печали застрял у меня в горле. Этот ком грусти никогда не был далеко – как он мог быть далеко, когда мы были выброшены на берег и вынуждены были отказаться от гламура и изнеженной легкости жизни в городе? Как это возможно, когда я в очередной раз облажалась, когда дело касалось Гэллоуэя?

Каких бы достижений мы ни добились, отказавшись от роскоши современных удобств и научившись собирать и создавать, охотиться и готовить, это было ничто, если я не могла сбалансировать счастливые отношения.

Он не разговаривал со мной весь день.

Мы занимались своими делами. Мы готовили, ели, плавали и пили. И ни слова. Даже дети молчали, чувствуя, что между нами что-то не так.

Сахарный песок скользил по моим пальцам, когда я приблизилась к плещущемуся морю. Мир продолжал жить, независимо от ночи и дня, но была разница, когда темнота сменялась солнечным светом. Вещи теряли свою суровую реальность и становились волшебными, мистическими. Синева океана становилась серебристо-черной из-за луны. Пальмы становились призрачными стражами, укрывающими нас. А Вселенная в целом окутывала нас коконом из галактик, о посещении которых мы могли только мечтать.

Я вглядывалась во мрак, ища Гэллоуэя. После того как он не разговаривал со мной весь день, он не ложился спать, работая без перерыва, чтобы закончить дом.

Мне хотелось бежать за ним и извиниться. Наконец-то признаться, что меня пугало и как отказ от него вырезал из меня куски, пока я не стала полая от желания.

Но я этого не сделала.

Потому что мои доводы были слабыми и не имели смысла. Он бы проклял меня за то, что я не сказала ему раньше и не дала ему шанс решить проблему, вместо того чтобы скрывать ее от него.

Пока я сидела на песке, прохладная сырость пропитала мои шорты. Я смотрела на звездный горизонт.

– Я умру здесь? – Мой шепот целовал луну. – Неужели я умру и никогда больше не увижу Мэделин? Неужели я навсегда останусь матерью и защитницей двоих детей и никогда не смогу покориться мужчине, в которого влюбилась?

Я затаила дыхание, пока мои вопросы нанизывались на нить ветра, разгоняя каждую гласную в разные стороны.

Север, юг, восток, запад.

Никакого ответа от бесполезного компаса.

Никаких предчувствий.

Ни плеска волн, ни мерцания звезд.

Ничего.

Я не знала, как долго я сидела там, оплакивая свою жизнь, свое будущее, свое настоящее, но через некоторое время меланхолия в моей крови превратилась в гнев.

Я выжила.

Я выкормила двух маленьких человечков. Я вылечила взрослого мужчину. Я доказывала свою самоценность снова и снова.

И мне некого было винить, кроме себя, в том, что у меня не было Гэллоуэя.

Что я делаю?

Вскочив на ноги, я зашла в воду, приветствуя теплую жидкость, омывающую мои икры.

Сегодня ночью море было аномально низким. Мы все оказались в долгу перед приливом. Он смывал наши мечты, наши страхи, наши желания. Каждое послание, которое мы писали на песке, успокаивалось бурными волнами.

Я ударила ногой по воде, и капли дождем разлетелись вокруг меня. Вернувшись в общество, я утратила способность ощущать гордость за достижения и видеть красоту в мелочах, отметая их под ковер безразличия и бесконечного стремления к большему. Больше богатства, больше безопасности, больше друзей, больше любви, больше, больше, больше.

Но здесь... наш мир был упрощен. Нам больше не нужно было конкурировать друг с другом; мы выживали, потому что сражались бок о бок. Мы больше не завидовали чужому счастью, потому что день за днем получали радость от того, что оставались живы во враждебном мире.

Простые удовольствия – чувствовать песок между пальцами или видеть радугу в каплях – снова наполнили меня жизнью. Муза для написания песен стала злобной любовницей, заставляя меня искать вдохновение в самых случайных местах.

Когда я посмотрела в сторону лагеря, что-то привлекло мое внимание. Углубления на песке, надпись, нацарапанная веточкой, только и ждала, когда море смоет ее тайное признание.

Я нахмурилась.

Странно.

Пип и Коннор не захотели делать сегодня сообщения, предпочтя вместо этого большой костер, чтобы отметить количество месяцев, которые мы провели здесь. Календарь на моем телефоне помогал нам вести счет, но он также не давал нам забыть о том, сколько времени прошло.

Если не они их написали, то кто...

Выйдя из воды, я подошла поближе.

Честные каракули скользнули в мое горло и выдернули мой желудок из его родного пристанища.

Мне больно. Я злюсь. Я хочу, чтобы воспоминания о том, что я сделал, оставили меня в покое. Я хочу снова стать хорошим человеком. Я хочу ее так чертовски сильно. Я хочу чувствовать вкус и прикосновения. Я хочу лизать и гладить. Я хочу убраться с этого проклятого острова, чтобы у меня был хоть один шанс с ней.

Я обняла себя, когда мое сердце потеряло свои перья и упало вниз.

Я сделала это.

Я причиняла ему боль.

Снова и снова.

Прилив не смог смыть ни слов, ни страсти, капающей с них.

Задыхаясь, мои соски покалывало от свирепой потребности, пронизывающей почерк.

Гэллоуэй хотел меня.

У меня была сила сделать его счастливым. Я могла помочь ему забыть все, что он сделал.

Это меня больше не касалось.

Дело было в нем.

ЗА ПЯТЬ ЛЕТ ДО КРУШЕНИЯ

– Я, Гэллоуэй Джейкоб Оук, клянусь, что показания, которые я дам, будут правдой, только правдой и ничем кроме правды, да поможет мне Бог.

Моя рука задрожала, когда адвокат защиты убрал Библию из моих рук, презрительно усмехаясь. Он уже осудил, приговорил и погубил меня.

Мне конец.

Мои глаза метнулись к присяжным, где лица всех возрастов, национальностей и религий смотрели на меня. Каждый из них держал в руках ключ к моей свободе, но ни один из них не отдал бы его мне.

А почему они должны?

Я этого не заслужил.

Во всяком случае, не в глазах суда.

В глазах моей матери... ну, я знал, что она была бы благодарна, если бы не была опечалена тем, кем я стал.

Адвокат вышагивал, как шакал, перед моей свидетельской будкой, напыщенно сцепив пальцы.

– Итак, мистер Оук. Отвечайте четко и ясно, чтобы у суда не возникло недоразумений. Вы убивали или не убивали доктора Джозефа Сильверстейна?

Я взглянул на отца. Я расправил плечи. Я приготовился выбросить свою жизнь.

Не то чтобы у меня оставалась жизнь.

Я был убийцей.

– Да. Да, я убил его.

…

Чертовы нервы свели меня с ума, пока я ждал, когда остальные присоединятся ко мне.

У меня было четыре дня, чтобы в одиночку довести наш дом до совершенства. Даже Коннору не разрешалось находиться в лагере, пока я его достраивал. Он принимал такое же участие в создании дома, как и я, но я хотел, чтобы последние штрихи были особенными и для него.

Отсюда и запрет.

Я стоял у костра, оценивая здание, которое мы создали из льняной веревки, бамбука и лопастей вертолетного винта. Оно не было шикарным, но было довольно большим и достаточно основательным, чтобы выдержать пару штормов, но не тайфун, если один из них решит сделать нашу жизнь еще более адской.

Будет протекать.

Я нахмурился. Эта часть была неизбежна. Крыша была из льняных листьев, плотно прилегающих друг к другу, а открытые отверстия для окон были просто прикреплены к стене тканым ковриком, чтобы скатываться вниз. Это было лучшее, что я мог сделать без водонепроницаемой черепицы или стекла.

Я услышал их раньше, чем увидел.

Я скрестил руки и ждал, пока хихиканье Пиппы и голос Коннора разносились по бухте.

На прошлой неделе голос Коннора понизился на несколько октав, оставив позади мальчишество и став половозрелым.

Я гордился этим.

Гордился тем, что мы все подписали себе смертный приговор в ту ночь, когда разбились, но не поддались. Пиппа была счастливее, чем когда-либо, Коннор приспосабливался, а Эстель каким-то образом стала еще чертовски красивее.

Она похудела, как и все мы, но ее костная структура только больше выделялась. С загорелой кожей и выбеленными волосами она действительно выглядела как островная соблазнительница.

Когда она появилась на краю лагеря, мое сердце сжалось в кулак. Дети следовали за ней. Она шла быстро, желая посмотреть, что я сделал.

Мое настроение скакало между яростью и недовольством. Злость от того, что мы так и не выяснили отношения между собой, а недовольство от того, что как бы я ни старался над нашим новым домом, у него были свои недостатки.

Много, много недостатков.

Он не был идеальным, и для меня каждая проблема и ошибка были очевидны.

Что, если бы она отказалась жить в нем?

Ее губы дрогнули в доброй улыбке, глаза были полны печали из-за эмоционального разрыва между нами. Трудно было вести молчаливую борьбу, когда на проклятом острове остались только ты и двое детей.

Если кто-то не хотел прояснить ситуацию, это становилось все труднее и труднее пережить. Я знал, что был не прав. Я набросился на нее после того, как она была со мной откровенна. Это была не ее вина, она лгала, что хочет только дружбы, независимо от того, что говорило ее тело.

Ее взгляд переместился с меня на дом.

Она замерла.

Ее рот открылся.

Слезы навернулись ей на глаза.

Мое сердце заколотилось, ожидая, что она бросится к жилищу и впервые шагнет внутрь.

Но она этого не сделала.

Она побежала прямо ко мне.

Ее ноги вздымали песок, и когда ее руки обхватили меня за плечи, я не мог остановить безумную тягу своего тела к ней. Мои пальцы зарылись в ее волосы, и я не знал, кто это сделал.

Она или я.

Это не имело значения.

В один миг мы были порознь.

В следующий момент мы были едины.

Ее губы столкнулись с моими.

Ее язык приветствовал меня.

Ее вкус разнесся повсюду.

И я поклялся прямо там и тогда, что больше не смогу этого делать. Я не мог держать обиду. Я не мог злиться. Я не мог ненавидеть ее за то, что она не приняла меня.

Наша ссора растворилась. Расстояние между нами стерлось.

Ее поцелуй был похож на одновременное погружение в комфорт и всепрощение.

Стон застрял у меня в горле, когда ее грудь прижалась ко мне. Интенсивность нарастала и накалялась, и я боялся, что сгорю в ее объятиях. Я хотел провести руками по ее телу, оторвать ее от песка и отнести в первый дом, который был у нас за несколько месяцев. Укрыть ее в четырех стенах и заниматься с ней любовью, имея крышу над головой и уединение, скрывающее наши секреты.

Ее зубы поймали мою нижнюю губу, притягивая меня ближе на последнюю секунду.

Потом все было кончено.

Она отстранилась, опустив глаза.

– Эм... каким-то образом моё запланированное спасибо стало...

– Лучшим поцелуем с того первого, который ты подарила мне?

Она покраснела.

– Да... ну. Прости.

На этот раз я не позволю ей уйти. Не снова.

Взяв ее за подбородок, я вернул ее взгляд к своему.

– Не за что извиняться.

Она вздохнула, как будто с нее сняли страшный груз.

– Вау! – завизжала Пиппа, забегая вперед, исчезая в единственном месте обитания на острове.

– Эй, подожди меня! – Коннор бросился за ней.

Эстель засмеялась.

– Похоже, пришло время проверки.

Я не хотел, чтобы наш момент закончился, но перемирие между нами было приятным местом, чтобы остановиться, пока у нас не будет больше времени, чтобы быть более открытыми.

Учитывая, что мы жили вместе... мы редко находили время, чтобы просто побыть вдвоем и поговорить. Чтобы оставаться в живых, требовалось гораздо больше усилий, чем я мог себе представить.

Но мы живы... и это все, что имеет значение.

Направляясь к вершине нашего лагеря, я коснулся плеча Эстель.

Она покачала головой, на ее лице отразилось удивление.

– Я не могу поверить, что ты смог создать это.

Я бросил взгляд на дом, изо всех сил стараясь не замечать его недостатков. Потрепанные льняные узлы и корявый бамбук. Неровные стены и простая планировка. Это было лучше, чем палатка... едва ли.

– Я просто хочу, чтобы было лучше.

Она вздрогнула от неожиданности.

– Что значит «лучше»? Гэллоуэй, это прекрасно.

Я пожал плечами.

– В следующий раз я исправлю проблемы.

– Мне не нужен «следующий», – она усмехнулась. – Мне нужен этот.

Я усмехнулся.

– Молодец, ты застряла с этим ненадолго, да?

Ее улыбка расширилась.

– Думаю, да.

Я уже нарисовал чертежи для своего следующего творения, и это был не дом. Я не сказал бы ей, но мой будущий проект был чем-то плавучим, чтобы у нас был шанс на свободу.

За несколько месяцев, прошедших с тех пор, как мы оказались на мели, ни один самолет, вертолет или лодка не подошли достаточно близко, чтобы услышать или увидеть нас.

Мы провалились сквозь разрыв в карте, и никто не знал, где мы находимся. Мы сами должны были найти способ, чтобы нас нашли.

– Пойдем. Я хочу большой тур. – Эстель погрузила пальцы ног в песок, двигаясь быстрее.

Я отказался пользоваться тростью чаще, чем это необходимо, и сегодня был день без нее.

Скрежеща зубами, я боролся с болью и изо всех сил старался скрыть свою хромоту. Она не произнесла ни слова, пока я двигался вместе с ней, все ближе и ближе к дому.

Мои пальцы чесались от желания прикоснуться к ней. Обычно я боролся с этим желанием, но в этот раз... я не стал себе отказывать.

Моя рука обвилась вокруг ее руки, не давая ей возможности отстраниться.

Она не отстранилась.

Она крепче сжала мою руку, и мы вместе вошли в наш дом.

Как только пальцы ее ног покинули песок и коснулись бамбукового пола, она подпрыгнула на месте. Ее черный топ бикини покачивался, когда двигалась ее грудь; ее хлопковые шорты мужественно держались, даже с несколькими дырками на талии.

– Это потрясающе.

Я кропотливо сращивал, связывал и расправлял износостойкий бамбук, чтобы в итоге получить пол, не напоминающий пляж.

Коннор и Пиппа уже заняли свои кровати.

Их светлые лица сияли.

– Ты сделал нам собственную комнату. – Коннор покачал головой. – Ничего себе. Спасибо.

Прошло много часов без его помощи, но я установил несколько перегородок в доме, чтобы сделать его более уединенным. Дверей не было, но у Коннора было свое место с перегородкой, отгораживающей его от Пиппы. Если бы они захотели быть вместе, перегородку можно было бы убрать, но так... они могли бы нормально общаться, не посягая на пространство друг друга.

Эстель переместилась вправо, где я разместил наше крыло.

Наше.

Только если она примет меня и перестанет бороться со всем, что существует между нами.

Я сделал то же самое с этой стороны.

Еще одна временная стена отделяла ее спальное место от моего, но я надеялся, что со временем мы сможем переставить ее, чтобы отгородиться от детей и иметь свою личную спальню, чтобы делать все, что нам заблагорассудится, вдали от внимательных глаз молодежи.

Ее пальцы пробежались по всему. От натуральных стен до полностью заправленных кроватей с толстым слоем свежих листьев, чтобы сделать удобное, теплое и уже не песчаное место для отдыха. Я расстелил одеяла Эстель, как в гостинице, и даже положил сверху крошечный белый цветок. Не хватало только шоколада, завернутого в шикарную золотую бумагу, на подушке.

Оконные отверстия пропускали свет и легкий ветерок, сохраняя прохладу, а тень наконец-то дала нашим глазам отдохнуть от слепящего солнечного света.

В середине дома хранились чашки и миски, которые мы вырезали из кокосовой скорлупы, ожерелья, которые Пиппа сделала из рыбьих позвонков, и бесчисленные инструменты, которые мы взяли на вооружение, чтобы облегчить себе жизнь.

На полках хранились швейцарский армейский нож и топор, безопасные и готовые к использованию в любой момент. Мы даже запаслись едой, в основном соленой рыбой и еще одной миской с разнообразными листьями и таро, а также куском фюзеляжа, вбитым в глубокий водосборник для пресной воды.