Текст книги "Европа-45. Европа-Запад"

Автор книги: Павел Загребельный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 43 страниц)

– А мы как раз хотим их прокомментировать,– вмешал-ся Гейдрих.– Кто первый? Финк!

– Я думаю, все это вранье,– сказал Финк.

– А вы, Гйотль? – Гейдрих повернулся к доктору.

Гйотль переминался с ноги на ногу, красные пятна выступили на его лице.

– Ну, что же вы молчите? – загремел Гейдрих.

– Я виноват,– промямлил Гйотль.– Я хотел попробовать, проверить... Мне не терпелось... Я понимаю, что сделал это в спешке, необдуманно... совершил преступление...

– Вы пустили за границу партию фунтов, которые оказались со временем несовершенными? – уточнил Гейдрих.

– Да: Именно так. Я говорил об этом господину Финку.

– Осторожнее, господин оберштурмбанфюрер,– возвысил голос Финк.– Что-то я не слышал от вас таких признаний. Вы чего-то боялись, но чего именно, я так и не понял. Может, вы боялись ночной темноты или серого волка – разве же я знаю!

– Заткните глотку, Финк,– приказал Гейдрих.– Обер-штурмбанфюрер Гйотль, вы уясняете себе тяжесть совершенного вами?

– Яволь!

– Я прикажу вас судить. Прикажу расстрелять без суда! Вы это знаете?

– Яволь!

– Поскольку в иностранной прессе появилось такое сообщение, мы не можем не реагировать на него. Теперь нам надо разрушить близ Франкфурта какую-то фабрику, заявив, что это как раз то, о чем писала английская газета, а вас судить, как главного виновника. И имейте в виду: приговор будет беспощадным.

– Но, герр обергруппенфюрер,– несмело проговорил Гйотль.– Я хотел только проверить, я хотел только для нашего дела... И потом... Ведь когда в двадцать седьмом году была обнаружена во Франкфурте группа фальшивомонетчиков, их оправдали...

– Карлсен, поясните,– приказал Гейдрих.

Этот Карлсен все еще стоял здесь. Он был готов ко всему. На все у него были ответы. Вот бы кого с удовольствием поставил к стенке Финк.

– В двадцать седьмом году,– забубнил Карлсен,– французской полицией случайно был обнаружен в торговой части Франкфурта-на Майне склад, где хранилось большое количество фальшивых советских червонцев. Судебный процесс, возникший в связи с этим, показал, что в деле производства фальшивых советских денег замешаны представители разных стран. Среди них были такие известные люди, как руководитель треста «Ройял Датч шелл» Генри Детердинг, шведский промышленник Альфред Нобель, немецкий генерал Макс Гофман и целый ряд других влиятельных лиц. В связи с этим, а также в связи с тем, что данная организация ставила своей целью нанести вред общему нашему врагу – коммунистическому Советскому Союзу, а также принимая во внимание, что деньги были только лишь изготовлены, но ёще не пущены в оборот, обвиняемых оправдали.

– Как видите, Гйотль,– холодно сказал Гейдрих,– нет никаких оснований для того, чтобы оправдать вас. Сожалею, но это так.

Это было страшно. Страшно и бессмысленно. Имели в руках готовые деньги, сделанные с таким трудом. Финка и Гйотля ждали заманчивые перспективы, как только фунты стерлингов пойдут в ход,– и вдруг такое...

– Вы, Финк, можете идти,– приказал Гейдрих.– Ваше счастье, что вы ничего не знали. Хотя вам, как моему представителю, надо было все знать и предупредить неразумный поступок Гйотля. Вы не сумели этого. Идите и навсегда забудьте о том, что вы знали в связи со всей этой акцией.

– Яволь,– проревел Финк, радуясь тому, что уносит свою голову целой из этого страшного логова.

А Гйотль остался. Что там было у него с Гейдрихом, Финк не знал. Лишь много дней спустя услышал, что Гйотля послали в Сербию или Хорватию, в районы, которые так и кишели партизанами.

В скором времени Финк отправился вслед за Гейдрихом в Прагу. У Гейдриха была мечта стать министром внутренних дел «третьей империи», а затем вытеснить, возможно, даже самого Гиммлера. Не раз и не два Гейдрих намекал Гиммлеру, что во главе министерства внутренних дел должен стать твердый человек, а не такой слизняк, как Фрик, но рейхсфюрер СС делал вид, что не понимает намеков своего начальника гестапо и СД. Начинать войну против Фрика он боялся, зная, что за министра горой стоит Гитлер. Ведь это же Фрик в тридцать втором году помог Гитлеру, который до того не имел никакого подданства и был нежелательным иностранцем в Германии,– именно Фрик помог фюреру оформить немецкое гражданство и тем самым сделал возможным продвижение Гитлера в рейхстаг, а со временем и на пост рейхсканцлера. Но если не было возможности убрать Фрика прямо, то были тысячи способов доказать фюреру, что Фрик бездельник, что он не идет ни в какое сравнение с целым рядом энергичных и преданных работников, среди которых самым выдающимся был именно Гейдрих. Чтобы дать своему любимцу возможность еще больше отличиться на службе, Гиммлер помог Гейдриху стать главой протектората Богемии и Моравии, созданного по велению фюрера на месте бывшей Чехословакии. Прежний протектор барон фон Нейрат не мог управиться с бунтовщиками-чехами, там была нужна твердая рука, а у кого же она была тверже, чем у Гейдриха?

Лучшего палача, чем Гейдрих, для чешского народа трудно было отыскать. Когда он узнал, что немцы несколько месяцев не могли найти скрытых под Прагой нефтехранилищ, так как чехи, несмотря ни на какие пытки, не говорили, где они, Гейдрих только усмехнулся. Когда он узнал, что студенты Карлова университета в Праге выступали против «третьей империи», он приказал посадить всех студентов вместе с профессорами в эшелон и отправить в ближайший немецкий концлагерь. Когда ему доложили, что два концлагеря, созданные на территории Чехии в Подебрадах и Милановичах, переполнены, он приказал «расчистить» их, отправив несколько эшелонов с заключенными в лагеря уничтожения.

Неизвестно, как далеко зашел бы в своей «бурной деятельности» Гейдрих, если бы двадцать седьмого мая 1942 года два пражских студента, Ян Кубис и Йожеф Габчик, не положили конец рвению претендента на пост министра «третьей империи».

Финк остался живым в тот день лишь благодаря случаю. Он должен был ехать в одном автомобиле с Гейдрихом из его загородного замка в Пражский град, но в последнюю минуту Гейдрих взял с собой двух полковников СС, и Финку не осталось места.

Студенты были меткими стрелками. Встретив машину Гейдриха возле Либенской больницы, они сперва метнули гранаты, а когда автомобиль остановился, добили обергруппенфюрера и его телохранителей автоматными очередями.

На место убитого Гейдриха пришел какой-то Кальтенбруннер. Рассказывали, что он адвокат по профессии, а по национальности– австриец, и Финк решил, что это так себе, канцелярская крыса в очках, с тихим, как у Карлсена, голосом, с несмелыми манерами. С такими людьми надо всегда быть напористым и решительным. И Финк начал действовать. Еще из Праги он написал Кальтенбруннеру письмо, в котором подробно рассказал о своей миссии у Гейдриха, о докторе Гйотле, о фунтах стерлингов. Он добивался, чтобы его вызвали в Берлин и позволили продолжить дело, для которого он столько поработал с покойным обергруппенфюрером.

И правда, не прошло и недели, как Финка вызвали в Берлин. Приказано было явиться немедленно. Лететь на самолете.

Кальтенбруннер сидел в том самом кабинете, где столько лет перед этим властвовал Гейдрих. Но как все переменилось в кабинете! Исчезло все: легкая удобная мебель, нежные пастели на стенах, миниатюрный портрет фюрера на столе. Вместо всего этого появился широченный ковер на полу, гигантский коричневый стол, колоссальный портрет Гитлера над головой начальника гестапо, а сам начальник гестапо, длиннолицый, лупоглазый, сидел в резном дубовом кресле, похожем на трон, держа на столе перед собой два здоровенных кулачища, и, казалось, готов был обработать ими прибывшего.

Куда же делся выдуманный им тихий чиновник в очках? Финк даже не успел подумать об этом. Не успел потому, что удивился еще больше, увидав около стола своего давнего знакомого обер-лейтенанта Карлсена. Тот стоял так же почтительно, как и когда-то, такой же аккуратный и прилизанный, держал под мышкой какую-то тощенькую, как и он сам, папку и почтительно ждал, что скажет его новый повелитель.

– Так вот,– хрипло промолвил Кальтенбруннер, выслушав рапорт Финка.– Получил ваше клеветническое письмо. Хотел было приказать повесить вас на первом же суку, но обер-лейтенант Карлсен вступился за вас, сообщив, что у вас и до этого бывали случаи завихрения в психике. Поэтому я изменил свое решение, хотя делаю это очень редко и неохотно. Хочу сказать вам следующее. Если еще хоть один человек услышит от вас, что будто бы покойный обергруппенфюрер Гейдрих или еще кто-то в Германии хотел заняться фабрикацией фальшивых денег, вы будете жить после этого ровно полчаса и ни на секунду больше. Запомнили?

У Финка не было сил крикнуть «яволь», и он только кивнул головой.

– Вы это выдумали,– продолжал Кальтенбруннер,– выдумали эту клевету на гестапо, на империю, на все святое для нас. Понятно?

– Яволь,– буркнул Финк.

– Учитывая вашу расстроенную психику, я пришел к выводу: вас надо послать начальником какого-нибудь лагеря на вашу родину. Ведь вы откуда-то с Рейна? Да?

– Да,– подтвердил Финк.

– Я сам буду следить за вашей службой,– пообещал на прощанье Кальтенбруннер, и Финк понял, что теперь ему нет возвращения в Берлин и к власти, пока в этом кабинете за этим столом сидит такой головорез.

С тех пор вот уже два года томится Рольф Финк здесь, на Рейне, среди проклятых иноземцев, среди этой скотины. И до сих пор с тоской думает о том, какие прекрасные возможности давала ему в руки судьба, стискивает зубы, вспомнив о Карлсене, и злится на чехов, которые убили Рейнгардта Гейдриха и тем самым убили его, Рольфа Марии Финка, прекрасное будущее...

В третьем часу ночи Финк прибыл наконец туда, куда ехал,– в один из небольших лагерей, где жили подчиненные ему иностранные рабочие и военнопленные. Он вызвал сонного начальника лагеря и кратко распорядился:

– Немедленно четыре человека охраны и дюжину чехов! Вы тоже пойдете со мной.

– Дюжины чехов мы, пожалуй, не наскребем,– вздыхая, сказал начальник лагеря, молодой эсэсовец, который уже знал, для чего Финку нужны чехи.

– Кто там у вас еще есть?

– Получили новую партию макаронников,– имея в виду итальянцев, ответил начальник.– Есть еще один англичанин, отчаянный тип.

– Давайте макаронников и англичанина. Англичанина и чехов последними. Чтоб подрожали как следует. Я им покажу!..

ТРАГЕДИЯ В ВЫСОКИХ ШИРОТАХ

Разные события случаются в войну. Об одних извещают все телеграфные агентства мира, за ними следят миллионы людей, о других не знает никто и никто ничего не говорит. Одними со временем будут гордиться потомки; вспоминая о других, покраснеют даже беспристрастные историки.

Это было летом 1942 года.

Армия фашистского генерала Паулюса форсировала Дон и взяла курс на Сталинград. Ведомство доктора Геббельса на весь мир оповестило, что Советский Союз не продержится теперь и месяца, что коммунизм будет уничтожен. Тирольские стрелки снаряжались, чтобы подняться на Эльбрус и закрепить на его вершине фашистское знамя со свастикой. После Сталинграда фашисты намеревались ударить через Кавказ на Иран, а там и на Индию, расколоть весь мир, искромсать тело самого большого земного материка – Азии. Тысячи советских солдат героически обороняли мир от фашизма. Союзники медлили с открытием второго фронта. Черчилль носился со своей идеей «уязвимого подбрюшья Европы», согласно которой второй фронт надо было открывать не во Франции, а на Балканах. Атлантический вал, которого в сорок втором году, по существу, еще не было, уже фигурировал как доказательство невозможности высадки на побережье Франции. С условленной даты – лето 1942 года – открытие второго фронта отодвигалось куда-то в бесконечность.

Война тем временем фактически продолжалась только на Востоке. Все, что можно было взять с западных границ, Гитлер брал и бросал под Воронеж, под Сталинград, в Крым, в Карелию, под Ленинград. Из частей вторых эшелонов «вычесывались» все солдаты, которые могли служить на Востоке. На Восток отправлялись все машины, танки, новейшие артиллерийские системы. Боеспособные военные соединения ехали тоже на Восток, а на их место прибывали остатки разгромленных полков, разбитых дивизий, полууничтоженных армий. Части, укомплектованные человеческим материалом, который сгребла отовсюду неумолимая рука тотальной мобилизации, части, которые сплошь состояли из кривых, глухих, разбитых болезнями старых людей.

Такие события предшествовали трагедии, о которой будет здесь идти речь.

Двадцать седьмого июня 1942 года в семь часов сержант боевой команды фрахтового судна «Меркурий» Клифтон Честер узнал от своего командира, что к вечеру, как только к их конвою присоединятся эскортирующие корабли, он, Клифтон Честер, должен будет перейти на крейсер «Йорк» в распоряжение капитана морской пехоты Нормана Роупера.

Клифтону не хотелось расставаться с командой, где он знал всех и все знали его. Там на большом военном корабле он будет одинок среди важничающих моряков, смотрящих свысока на «плавучую пехоту». Да и просто жалко было оставлять «Меркурий» – ведь на нем он уже дважды переплыл океан и один раз ходил до Мурманска с грузом оружия и боеприпасов.

– Это так необходимо, сэр? – спросил Честер своего командира.

– Да,– был ответ.

– Надеюсь, что это только на время нашего плавания?

– Очевидно, только на это время,– сказал командир.

Капитан Норман Роупер, хоть и носил морскую форму, вероятно, по ошибке был приписан к составу королевских военно-морских сил. Глядя, как он спотыкается на высоких корабельных порогах, Клифтон сразу сообразил, что капитан сухопутная крыса. А бледность лица нового начальника давала основание думать, что тот, кроме всего, еще и крыса кабинетная, которая все дни просиживает за столом, не видя солнца, не подставляя лица ветру. И вот у такого человека Клифтон Честер должен был служить ординарцем! Должно быть, капитан был какой-то шишкой, раз ему нужен был непременно ординарец-сержант, да к тому же сержант, взятый из боевой команды, где каждый человек незаменим.

На особую значительность капитана Роупера указывали также и другие признаки.

Он занял каюту старпома. Это была самая обыкновенная офицерская каюта. Два иллюминатора против низкой металлической двери. Между ними – хронометр, поблескивающий никелем. Справа на стене – портрет короля Георга. Слева за ширмой – узенькая тахта, покрытая восточным ковром. На маленьком письменном столике – библия, морские карты, лоции. Для хозяина каюты – стул, для гостей – два удобных кожаных кресла. Вот и все. Намного скромнее, чем помещение для флагмана, где кроме просторной каюты есть еще и салон, такой большой, что можно играть даже в гольф. Правда, как раз против каюты капитана Роупера был узенький отсек с широким кожаным диваном, над которым висел портрет адмирала Нельсона. Но станет ли уважающий себя британский офицер, имея каюту, сидеть в открытом отсеке?

И все-таки, несмотря на свое скромное убранство, именно эта каюта стала местом, где собирались высшие чины конвоя, включая даже самого командира эскорта, седого высокого контр-адмирала, который всегда сочувственно похлопывал Клифтона по плечу и посылал его за чаем в буфет офицерской кают-компании.

В обязанности Клифтона Честера входило не только непосредственное обслуживание своего шефа, но и дежурство в радиорубке: в случае, если капитану Роуперу поступят радиограммы, Честер должен был стремглав мчать их вниз в каюту.

Радиорубка помещалась на третьей палубе, но Клифтон частенько добирался и до верхней боевой палубы,– любил поговорить с прислугой «эрликонов», этих удивительных двадцатимиллиметровых зенитных пушечек, которые за один миг выпускали в воздух сотни маленьких снарядов, от которых – Клифтону уже приходилось это видеть – фашистские самолеты вспыхивали, как факелы. Ему нравилось, прижавшись где-нибудь в закутке на носу или на корме, наблюдать, как, переваливаясь с волны на волну, несутся по серому безбрежному морю десятки стройных, прекрасных военных кораблей, охватывая с двух сторон ровные колонны конвоируемых судов, среди которых где-то шел и «Меркурий».

Незабываемое это зрелище – конвой в Северном океане.

Он собирается где-то возле берегов Исландии. Стройные фрахтовые суда с трюмами, набитыми взрывчаткой, снарядами и патронами, с гирляндами самолетов на палубах; неповоротливые танкеры, которые осторожно тянут по воде свои тела, наполненные нефтью или высокооктановым бензином; низенькие грузовые пароходики с боеприпасами; суда, построенные совсем недавно на американских верфях, и старые калоши, дату рождения которых уже никто-никто не помнит; серые красавцы и грязные, ободранные трампы^[12]– все это выходит в условленный час из маленьких исландских портов, выскакивает из укрытий и направляется к определенному месту, куда из Скапа-Флоу^[13]уже спешат быстроходные эсминцы, мощные крейсеры и огромные авиаматки.

В море коммодор конвоя выстраивает свои транспорты и танкеры в походный ордер. Они вытягиваются в несколько длинных колонн, расстояние между которыми не превышает пятисот метров; они идут, прижимаясь корабль к кораблю так, словно каждый хочет защитить своего товарища, идут с одинаковой скоростью, на одинаковом расстоянии, днем и ночью идут, храня радиомолчание, чтобы не быть обнаруженными вражескими пеленгаторами. И не зажигают в густейшем мраке даже красных кормовых огней, чтобы не заприметил их случайно фашистский самолет, не накрыла фашистская подводная лодка, которая каждый миг может неслышно всплыть на их пути из морских глубин.

А вокруг конвоя, охватывая его веером, шныряют по холодным серым водяным полям миноносцы и морские охотники, на палубах которых дежурят бессонные команды, готовые по первому сигналу сбросить глубинные бомбы. В тесных серых кабинах миноносцев сидит прислуга асдика^[14] неутомимо посылая в морские глубины целые потоки радиоволн. И как только радиощупальца наткнутся где-то в холодной мгле на веретенообразное тело вражеской подводной лодки, сейчас же в наушниках дежурного офицера запищит тревожное «пинг-пинг-пинг» и на командирском мостике оживет громкоговоритель: «Асдик – к командиру! Асдик – к командиру! Эхо красное сорок. Эхо красное сорок^[15]. Приближается. Приближается».

Тогда берегись, неизвестный подводный пират! Тебя или потопят глубинными бомбами, не дав в последний раз взглянуть на солнечный свет, или же заставят, изувеченного, оглушенного взрывами, всплыть на поверхность и таранят, пополам разрежут корпус лодки килем миноносца.

Позади конвоя идут тяжелые корабли эскорта. Линейные крейсеры, броненосцы, фрегаты. Они берут слово в случае появления вражеских надводных кораблей. Они обеспечивают конвой от нападения с воздуха. На каждом из них – восемь радарных кабин. Восемь круглых экранов индикатора. Восемь пар глаз следят за экранами. Ни один самолет не подлетит к конвою незамеченным, не подойдет ни одно судно. Радар – глаза крейсера. Глаза, которые видят сквозь ночь, сквозь туман, сквозь завесу расстояния. Крейсер способен вести огонь, не видя противника и не показываясь ему на глаза. Командир может направлять огонь могучих дальнобойных орудий, пользуясь только данными индикаторов.

И вот эскадра, оснащенная новейшим оружием, неприступная для врага, эскадра, которая должна была сопровождать караван из тридцати четырех транспортов до самого Мурманска, неожиданно повернула домой, в Скапа-Флоу. Повернула, бросив транспорты, нагруженные сотнями тысяч тонн боеприпасов, столь необходимых тем, кто защищал Сталинград.

Но не моряки были виноваты в этом. Начиная от рядовых матросов, от орудийной прислуги, от радарных команд и механиков и кончая командирами кораблей и даже тем высоким седым адмиралом, что похлопывал Клифтона Честера по плечу,– все они не были повинны в том, что произошло в далеком холодном море, где-то против норвежских берегов, в высоких широтах, куда так редко забираются корабли.

Виновен во всем был капитан Норман Роупер. Да еще, может быть, сержант Клифтон Честер. Хотя, если принять во внимание его служебное положение и суровую дисциплину, которой всегда отличался королевский военно-морской флот, сержанта Честера можно, пожалуй, и оправдать.

Современный военный корабль полон громкоговорителей. Вся его большая и сложная жизнь регламентируется по радио. Радио – это и спасение для каждого моряка, и проклятие. Оно не дает человеку ни одной минуты покоя, оно все время бормочет, все время приказывает, кого-то куда-то посылает, оно никогда не спит и тебе не дает заснуть, а если, измученный, ты упадешь где-нибудь на твердый металлический пол и забудешься самую малость, оно поднимет тебя среди ночи тревожными звонками и бросит на боевой пост, где ты должен умереть или победить.

Все началось тогда с радио. Клифтон Честер, выбрав свободную минуту, болтал с ребятами, что дежурили около пом-помов^[16]на верхней палубе, как вдруг у него над ухом задребезжал металлический голос: «Радио – капитану Роуперу! Радио – капитану Роуперу! »

Клифтон вмиг скатился по узкому трапу на вторую палубу, пробежал на корму, загремел по ступенькам еще ниже и уже стоял, запыхавшийся, бледный, в радиорубке.

– Заберите свою радиограмму,– сердито сказал ему лейтенант, дежуривший в рубке.– Она зашифрована так, что мы здесь ничего не можем понять. Ломайте над нею голову сами.

Клифтон отнес телеграмму капитану.

Тот, наверно, расшифровывал ее сам: он долго сидел в каюте, закрыв дверь и приказав Клифтону никого не впускать к нему. Затем велел идти за чаем и предупредил, что чай надо приготовить на несколько персон.

Когда с большим мельхиоровым подносом в руках Честер вернулся и толкнул дверь каюты ногой, то увидел, что у капитана Роупера уже сидят гости: адмирал со своим платиновым портсигаром в руке и еще два офицера из штаба адмирала. Все смотрели на бледное аскетическое лицо Роупера, который как раз заканчивал, должно быть, сильно поразившую всех фразу.

– ...«Тирпиц» с эскадрой вышел из Альтен-фиорда,– услышал Клифтон.

У него внутри все напряглось от предчувствия надвигающихся событий. Наконец-то! Наконец этот «Тирпиц» – гроза всех северных конвоев, этот фашистский линкор, который со своими трехсотвосьмидесятимиллиметровыми орудиями дежурил за несколькими рядами бонов и противолодочных сетей в узком норвежском фиорде, спрятавшись за скалистыми берегами,– наконец-то он вышел навстречу британской эскадре, и она вступит с ним в бой, чтобы победить! Ведь британцы всегда побеждают!

Об этом «Тирпице» рассказывали легенды. Гигантский корабль водоизмещением в сорок две тысячи тонн, оснащенный новейшим оружием, имеющий на борту собственные самолеты, прикрытый необыкновенно толстой броней, он вызывал смешанное чувство страха и восхищения одновременно. Однотипный с ним линкор «Бисмарк» одним-единственным залпом бортовых орудий потопил в начале войны самый большой военный корабль мира – британский линейный крейсер «Худ». Этот факт красноречиво свидетельствовал о боевой мощи «Тирпица». Однако «Бисмарка» все же потопили, и потопили британские моряки,– стало быть, «Тирпиц», как бы он ни был опасен, тоже может быть побежден. Честер знал это, как знал это и каждый британский моряк. Наверно, и капитан Роупер радовался случаю поквитаться с вражеским линкором. Поэтому и считал необходимым предупредить адмирала, чтобы тот как следует приготовился к встрече с фашистской эскадрой.

Ни одним движением не выдавая своего волнения, Клифтон ставил на стол чашки, сахарницу, чайник.

– Странно только,– продолжал Роупер,– что сообщение пришло от нашего агента с острова Магерей, в районе Норд-капа. Как могли все остальные агенты прозевать эскадру, когда она шла вдоль побережья?

– А она там и не шла,– усмехнулся адмирал.– Из Альтен-фиорда есть пять выходов. Целый лабиринт шхер. «Тирпиц», очевидно, пробрался незаметно до самого северного рукава Альтен-фиорда и вышел в открытое море уже через Порсангер-фиорд.

– «Тирпиц» идет вместе с крейсером «Адмирал Шеер» и двенадцатью эскадренными миноносцами, с воздуха его прикрывают сотни самолетов.

– Ну уж и сотни! – отхлебывая налитый ему Клифтоном чай, пренебрежительно проговорил адмирал.– Уверяю вас, что там не больше десятка. И вся эта так называемая эскадра для нас просто ерунда. Особенно, если мы еще дадим знать американской эскадре, которая идет севернее нас. Тогда ни один вражеский корабль не вернется в свой уютный фиорд.

– Мой служебный долг – известить обо всем Лондон,– сказал Роупер.

– Мой служебный долг тоже требует этого,– сказал адмирал.– Но я извещу господ из Уайтхолла^[17]тогда, когда мои корабли сделают первый залп по «Тирпицу».

– Это ваше дело, сэр,– твердо сказал Роупер.– Что же касается меня, то я это сделаю сейчас. Сержант Честер!

– Слушаю, сэр! – вытянулся Клифтон.

– Отнесите эту радиограмму.

– Да, сэр.

Теперь Клифтон знал, кто такой капитан Норман Роупер. Его начальник входил в состав Интеллидженс сервис – в этом не было никаких сомнений, иначе откуда бы могли быть у него агенты на норвежском побережье, откуда секретные радиограммы, которых никто на крейсере не может расшифровать, откуда эта независимость, дающая капитану Роуперу право действовать вопреки воле адмирала. Теперь Клифтон припомнил, как в первый же день его службы у Роупера тот сурово приказал ему держать язык за зубами и не выносить за дверь капитанской каюты ничего из того, что ему придется здесь слышать. Роупер даже дал ему подписать бумагу о неразглашении тайны, которую равнодушный ко всяким бумагам Клифтон и подписал не читая. Придя к выводу, что его шеф весьма значительная фигура, Клифтон даже засвистал от гордости и так, свистя, и ворвался в радиорубку.

– Приказано немедленно передать в адмиралтейство! – выпалил он.

– Снова китайская грамота,– недовольно пробурчал лейтенант, беря радиограмму.– Только радиомолчание нарушаем, даем возможность обнаружить нас. Все говорим, говорим... Пустословие разводим...

Клифтон еле удержался от того, чтобы не сказать лейтенанту о том, какого рода это «пустословие». Если бы только кто-нибудь на корабле знал, что содержала эта телеграмма...

Вечером того же дня Честер опять носил в каюту Роупера чайники с цейлонским чаем и твердые галеты. Опять сидел там адмирал со своими офицерами, но теперь уже адмирал не вынимал свой платиновый портсигар, не говорил ласково Клифтону: «Паренек, ну-ка принеси еще чаю, только покрепче», не усмехался ласково. Нет, адмирал, покраснев и раздувая ноздри, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, гневно говорил капитану Роуперу:

– Это все наделали вы, капитан. Это вы виноваты. Тем, из Уайтхолла, только дай зацепку. Они рады каждой возможности уклониться от боя. У них называется это благоразумием. А в наших условиях очень тяжело, а иногда и просто невозможно провести грань между благоразумием и трусостью. Или, если хотите, подлостью. Вы знаете, какое задание ставится перед каждым военным кораблем? Оно формулируется тремя пунктами: обнаружь – вступи в бой – уничтожь! А что предлагают нам: обнаружь – уклонись от встречи – убегай. Удирать, не сделав ни одного выстрела по врагу! Оставив без защиты тридцать четыре судна! Не доведя конвоя до русских портов! Не довезя до России такого необходимого ей груза! Что скажут наши потомки, узнав об этом позорном факте? Что скажут они обо мне и о вас, капитан Роупер?

– Я выполнял свой воинский долг,– сказал Роупер.

– Ол райт! Это делает вам честь. Но разве не была бы эта честь еще большей, если бы вы содействовали не нашему бегству, а нашей победе?

– Я не мог не передать телеграммы.

– Так передайте еще одну. Скажите, что предыдущая была ошибкой. Что подтверждения о немецкой эскадре не поступило.

– Я не имею права этого делать.

– А разве я имею право бежать с поля боя? А тридцать четыре транспорта? Триста тысяч тонн груза – боеприпасов, оружия, горючего, материалов,– имеем мы право допустить, чтобы все это потопили боши?

– Это решают в Лондоне. Боевые корабли дороже транспортов. Мы не можем рисковать,– спокойно проговорил Роупер.

– Позор,– дрожащим голосом сказал адмирал.– Это позор для британского оружия!

Он поднялся и вышел. За ним вышли и его офицеры.

Клифтон Честер, хоть и стоял за дверью, все слышал. Сначала он тоже возмущался, как и адмирал. Только подумать: такой бессмысленный приказ! Они сохраняют военные корабли, боятся, чтобы – избави боже! – немцы не потопили какой-нибудь миноносец. Пусть лучше топят десяток транспортов, нагруженных снарядами для России! Потом ему стало страшно: ведь все транспорты погибнут! Все до одного.

Один за другим. Колонна за колонной. Будут торпедированы с подводных лодок, забросаны бомбами с самолетов, расстреляны с «Тирпица», который будет забавляться ими, как мишенями на морском полигоне. Потом им овладело желание как можно скорее вернуться на «Меркурий», в свою боевую команду, стать у стопятидесятимиллиметрового орудия и бить по врагу, как только он появится. Клифтон Честер был прежде всего солдат, а солдаты от войны не бегут.

Он решил сказать о своем намерении капитану, требовать, чтобы его немедленно отправили на «Меркурий», на его боевой пост.

Но Роупер не пожелал выслушать своего денщика. Не глядя на него, сухо сказал:

– Немедленно в радиорубку. Я жду важную радиограмму из Лондона.

Однако Лондон молчал. Вместо этого пришла телеграмма из неизвестности, таинственная, как и первая, и, очевидно, такая же трудная для расшифровки, потому что Роупер ломал над нею голову целых два часа.

Клифтон все время дежурил возле двери, чтобы, как только капитан окончит свою работу, доложить ему о своем намерении перейти на «Меркурий». Эскадра вот-вот могла развернуться и лечь на обратный курс. Она шла за караваном только благодаря упрямству адмирала, который бомбардировал Уайтхолл телеграммами, требуя, чтобы первый приказ был отменен. Но каждый миг могло прийти подтверждение этого сумасшедшего приказа, и адмиралу ничего тогда не останется, как повернуть корабли. Клифтон должен был успеть до того времени перебраться на «Меркурий».

Капитан позвал его в каюту и приказал стелить постель.

«Постелю – тогда скажу»,– решил Честер, хлопоча возле тахты, наводя порядок в каюте, смахивая несуществующую пыль со стола. Мимоходом нечаянно взглянул на бумажку, лежавшую на пачке телеграмм и каких-то таблиц. В глазах у него зарябили круглые буквы, написанные твердой рукой капитана Роупера, но он ничего не успел разобрать. К бумагам Клифтон был всегда равнодушен. Он не верил бумагам, не любил их, относился к ним с пренебрежением. Но эта бумага тянула его к себе как магнит. Честер еще раз взглянул туда, взглянул незаметно, делая вид, что вытирает что-то с поверхности стола,– и на этот раз весь текст, выписанный на твердой желтоватой бумаге, улегся в его мозгу, улегся крепко, надежно, навсегда.