Текст книги "Европа-45. Европа-Запад"

Автор книги: Павел Загребельный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 43 страниц)

– Может, прикрепить на дверь записку,– предложил Лаш.– Завтра кто-нибудь окажется поблизости, увидит...

– Какая там записка? Все равно ее смоет дождем. И никто не станет соваться сюда, в эти трущобы. Кроме того, не будьте нюней, господин Лаш! Мир жестокосерден к нам, будем и мы безжалостны к нему. Смотреть на мир только сквозь автоматный прицел!

– Этот афоризм я уже слышал.

– Я буду повторять его до тех пор, пока он не войдет в вашу кровь, как входит алкоголь от этого коньяка, который вы лакаете днем и ночью. Никогда не думал, что ученые могут быть такими беспробудными пропойцами!

Вернулся Финк. Зубы его стучали.

– Под окнами кто-то есть.

– То есть как «кто-то есть»? —невольно понижая голос, спросил Гаммельштирн.

– Не знаю.

– О, дьявол, что же вы знаете? Сейчас я посмотрю сам.

– Но будьте осторожны, господин бригаденфюрер, умоляю вас. Будьте осторожны...

Гаммельштирн появился в холле минуту спустя. Он не старался скрыть своего смятения.

– Действительно. Там, кажется, что-то шевелится. Какие-то люди. Я хотел полоснуть из автомата, но там, по-моему, не один. Они обходят виллу. Нужно бежать! Немедленно! Лучше всего через окно. Каждый станет у окна своей комнаты, и по команде – прыгай! Открывать окна нет нужды – просто высаживайте рамы. Сигнал – очередь из автомата. Подадите сигнал вы, Финк! Хотя нет, лучше я сам! Собираться за три квартала отсюда в подвале, где мы тренировались по стрельбе. Найдете?

Оба молча кивнули.

– А теперь – по местам! Замотайте, Финк, голову этой поросятине, чтоб не визжала. Хотя нет – пускай кричит! Раскутайте ее! Она замерзнет и орать будет еще сильнее. Пускай те думают, что мы не двинулись с места. Было бы лучше, конечно, взять этого крикуна за ноги и... Я уверен, я абсолютно уверен, что именно из-за этого ублюдка нас и открыли. У ребенка столько покровителей! Его, несомненно, стали искать, и вот пожалуйте... По местам, требуха собачья!

Они разбежались по своим комнатам, и каждый стал у окна, которое вело в темную, залитую дождем, таящую неведомую угрозу ночь.

Дулькевич и Попов, как и следовало предполагать, не дождались Михаила и Юджина. Оба были слишком нетерпеливы, оба привыкли к действиям, оба не могли оставаться равнодушными к мукам молодой женщины. Прошел, быть может, час со времени отъезда лейтенантов, а то и больше. Никто не смотрел на часы, время теперь никого не интересовало. Оно остановилось, его заменило угнетающее, унылое, невыносимое ожидание.

– Пся кошчь! – не вытерпел пан Дулькевич.—Пан Попов, разве я не предлагал, не теряя времени, ехать и забрать ребенка?

– А я разве не предлагал то же самое? – в свою очередь спросил Попов, который сидел вместе с ними в маленькой комнатке за круглым столом и точно так же нервничал и хмурился.

– Что на это скажет пани? – обратился Дулькевич к Гильде.

– Не знаю... Я ничего не знаю, лишь бы только все это скорее кончалось... У меня нет никаких сил...

– Так, может, мы таки не станем ждать наших панов лейтенантов и рассудим дело по собственному усмотрению? – предложил Дулькевич.

– Поддерживаю вас абсолютно,– заявил Попов, закуривая.

– Господин Кауль, вы сможете провести нас на виллу?

– Попробую,– ответил тот равнодушно,– если уж вам так не терпится...

– Не терпится? – чуть не подскочил Дулькевич.– Пан оскорбляет меня! Что за разговоры! Едем сейчас же! Мгновенно!

Чтобы меньше обращать на себя внимания, поехали на одной машине – пана Дулькевича. В случае чего шофер майора, верзила подхорунжий, должен был вмешаться как боевая единица. По дороге к Кельну обсуждали детали будущей операции. Попытаться избежать стрельбы. Стрелять только в ответ на сопротивление.

– Будь здесь ребята из канадской бригады, в которой я воевал,– сказал Попов,– я бы попросту у них попросил танк и подъехали бы мы к самому входу на виллу, скомандовали эсэсовцам выходить – и дело с концом.

– То, может, пан боится? – насмешливо спросил пан Дулькевич.

– Бояться не боюсь, а осторожность не мешает никогда. Да и кому захочется умирать, когда война окончилась?

– Только не нам, только не нам! – раздался голос Макса.

– Они хорошо вооружены, пан Кауль? – спросил Дулькевич.

– Нормально. На каждого пистолет и автомат с целым ящиком патронов. Кажется, еще и гранаты.

– То байда всё!

Машину остановили за несколько сот метров от развалин, среди которых находилась вилла. Макс сказал, что он потихоньку доведет их, а там каждый должен действовать со-гласно плану. Дулькевич, его шофер и Макс – под окна, чтобы не дать скрыться эсэсовцам, если те надумают прыгать прямо на землю. По крайней мере, Макс уверял, что будет именно так. Тильда с Поповым, держащим наготове автомат, должна была стучать в дверь и требовать, чтобы ей отворили. В женщину вряд ли они будут стрелять. К тому же могут подумать, что она одна. Да и приход Тильды имел оправдание в том, что здесь находился ее ребенок. Если, конечно, Финк принес ребенка сюда и если эсэсовцы все еще находятся в вилле-ротонде.

Макс передвигался совсем бесшумно. Если существовала на свете идеальная бесшумная поступь во тьме, то это была именно его, Макса, поступь. Так подкрадывается к своей добыче тигр или же протягивают свои длинные щупальца спруты. В груди слепого боксера клокотала жажда мести. Он отплатит этим неудачникам, которые продали его, упрятали в тюрьму, сами избегнув справедливой кары! Он оплетет виллу как спрут, зажмет ее в стальное кольцо, он расставит этих ко всему готовых людей под каждым окном, и под тем, из которого будет прыгать бригаденфюрер Гаммельштирн, и под окном сопляка Финка, и под комнатой болвана Лаша, или как там его зовут! Где же стать ему самому? Кого заграбастать в железные объятья, кому ломать кости, как ломает удав кости кроликов? Гаммельштирна или Финка? Или этого Лаша? Он никак не мог сделать выбора. Переставлял пана Дулькевича и его шофера то к одному окну, то к другому, и эту-то возню и заприметил Финк, случайно выглянувший в окно.

Дождь, дождь, дождь...

Вязкая глина под ногами, потоки дождя на стенах, глухой шорох воды, стекающей по черепичной крыше, затвердевший плащ, не желавший сгибаться, сковывающий словно клещами, вода за воротником, на носу, на бровях. Хуже всего получалось с бровями. Дождь собирается в тонюсенькие струйки и стекает по кончикам бровей. Стекает вдоль краешков глаз, и все время кажется, что она попадает в глаза, трешь их, чтобы согнать проклятую воду, но не вытираешь ее, а только размазываешь, а она льется и льется с невидимого черного неба, сама черная, как хаос, и снова собирается на бровях, превращая их в мокрые холодные пиявки, скользкие и противные.

Дождь, дождь, дождь...

Пан Дулькевич страдал от дождя больше других. Твердый козырек конфедератки нависал над лицом подобно миниатюрной кровле и не пропускал водяных струек в глаза, но зато они журчали прямо на груди майора. Плащ в этом месте как бы не существовал вовсе. Вода пробралась до мундира, круглое мокрое пятно расплывалось уже по рубашке пана Дулькевича. Бр-р!.. Он уже пережил некогда дожди в Голландии, когда они блуждали по дюнам, голодные и холодные; перетерпел пронизывающие дожди немецких лесов; радовался теплому ливню на берегу итальянского озера Комо, ведь ливень этот предвещал конец войны. Но вот война окончилась, а поляки все равно не могут найти свою родину, не могут вернуться на родную землю, и он снова, будто молодой подхорунжий, обречен мучиться под проливным дож-ем и прислушиваться к тому, как по его груди расплывается что-то леденящее, противное, похожее на жабу или медузу. Пся кошчь!

Когда-то давно, еще до войны, он видел фильм Виктора Триваса «Ничейная земля». Случай свел в воронке, образовавшейся от взрыва крупного снаряда, пятерых солдат. Они спрятались там от верной гибели. Пять солдат – пять врагов: немец, француз, англичанин, негр и еврей. Минуту назад они были врагами, но в воронке, на ничейной земле меж позиций противников, страх смерти, чувство самосохранения сделали свое дело – и пятеро льнут уже друг к другу, не разбирая, кто рядом. Когда опасность отдаляется, они при-матриваются друг к другу и вдруг начинают понимать, что они совсем не враги, а прежде всего – люди! Все ненавидят войну, все боятся и не хотят смерти, у всех одно желание: вернуться домой.

А разве он, Генрих Дулькевич, не хочет домой? Как его товарищ Франтишек Сливка, который, должно быть, уже давно в своей Праге сочиняет песенки и ест кнедлики в тихой ресторации. Как Михаил Скиба, который поедет на свою Украину, как только закончит работу. Земля ничья. Но такая ли уж она ничья? И не приходится ли все-таки бороться за нее? И враги, несмотря ни на что, существуют на земле. Существуют до сих пор. Пока жив хотя бы один фашист, спокойно не усидишь дома. А он, Генрих Дулькевич, просто не может добраться домой, пока околачиваются по белу свету фашисты, пока продолжается разбой.

Дождь доводил его до бешенства. На груди собралось целое озеро стоячей воды, прямо какое-то болото, но Дулькевич боялся шевельнуться, не решаясь хоть немного струсить с себя эту слякоть, и вода струилась с твердого козырька конфедератки, создавая перед лицом мутную, шевелящуюся, куда-то плывущую преграду.

Возможно, она, эта преграда, и помешала пану Дулькевичу увидеть, как в окне, под которым он стоял, выросла мрачная фигура, как занесла она что-то кривое и корявое над головой и ударила в раму, в стекла, ударила, словно прямо в темя пану Дулькевичу.

Он не увидел фигуры, и никто не мог увидеть; все они стояли слишком далеко друг от друга, да еще ближайшим соседом Дулькевича оказался слепой Макс.

Гильда вместе с Поповым уже ломились в парадное, грохот стука доносился откуда-то издалека, совсем глухо, будто с того света. Женщина что-то кричала, но голос у нее был слабый и почти неслышный.

А может быть, так только казалось пану Дулькевичу? Может быть, он попросту позабыл все, что происходило мгновение тому назад, как забыл даже о струйках воды, стекающих с твердого козырька, забыл и ощущение мокрой холодной жабы на груди, ибо сверху прямо ему на голову упал режущий звук разбитого стекла и в звяканье разбитого стекла, в треск сломанной рамы, в дикий крик, разорвавший тишину над головой пана Дулькевича, впутался новый звук – знакомый и до ужаса страшный: короткий гром автоматной очереди.

КТО ИСКАЛ, А КТО НАШЕЛ

Совершенно сонный сержант без видимой охоты выслушал Юджина.

– Вряд ли до утра что-нибудь удастся сделать,– сказал он, зевая.

– Приведите в действие свои заржавелые спросонья шарики,– посоветовал Юджин, довольно выразительно помахивая перед лицом сержанта своими здоровенными кулачищами.– Или вы, может быть, считаете, что нам просто нужны десять дураков для танцулек в ночном клубе? Речь идет о важной операции. В городе обнаружен отряд вооруженных эсэсовцев!

Сержант почесал затылок:

– Какие там эсэсовцы! Войны уже давно нет.

– Зато у меня сохранилась вот эта штуковина,– Юджин поднес к самому его носу свои кулаки.– Сию же минуту давайте мне людей, а не то рискуете возвратиться в Штаты таким, что вас не признает даже родная мать!

– Все равно я без лейтенанта не могу,– сержант довольно равнодушно отнесся к посулам Юджина.

– Где ваш лейтенант? Давайте его да побыстрее.

– Лейтенант там, где ему положено,– спит у себя на квартире.

– Поехали к нему!

– Я не знаю, где он живет.

– Телефон есть?

– Есть.

– Так какого ж черта! Звоните!

Сержант подошел к телефону и принялся звонить. На коммутаторе тоже, вероятно, спали, ибо долго сержанту никто не отвечал. Когда же наконец прозвучал ответ, то он, видимо, был довольно витиеватым и забористым, так как сержант зажал трубку рукой и несколько минут выжидал, пока телефонист перебесится. То же самое повторилось и с лейтенантом. Сперва он просто не брал трубки. Когда же подошел, то долго не мог сообразить, о чем речь. Сержант терпеливо объяснял ему ситуацию. Наконец он сделал с трубкой то же самое, что во время разговора с телефонистом, и повернулся к Юджину:

– Он послал вас...

– Можете не продолжать,– забирая у него трубку, сказал Юджин и заревел невидимому собеседнику:—Эй вы, тютя с утиным носом! Хватит упражняться в красноречии! Это говорит Вернер, лейтенант Юджин Вернер из миссии «Пейпер-Клипс»! Ах, вам это ничего не говорит? Наконец-то я встретил хоть одного человека, который ничего не слыхал о миссии «Пейпер-Клипс»! И вас абсолютно не интересует это идиотское название? У нас с вами много общего, лейтенант. Меня оно тоже не интересует. Но тем не менее речь идет о государственных интересах Соединенных Штатов! Может быть, и это вас не интересует? Ах, государственные интересы Соединенных Штатов у вас в одном месте? Ну что ж, тогда продолжайте спать. Я позабочусь, чтобы вы проснулись если не в военно-передвижной тюрьме, то хотя бы с новым званием: не лейтенанта, а сержанта! Что, что? Что мне от вас нужно? Вот это разговор! «Джип» и полдюжины парней, умеющих орудовать автоматами. Не вправе решать? А какого же черта... Ах, есть капитан? Я полюбил его еще до знакомства. Как, впрочем, и вас! Скорее давайте его телефон, мул вы, покрытый коростой, а не лейтенант.

Телефон капитана не ответил вообще.

– Ясно,– подытожил Юджин.– Капитан не такой дурак, как этот лейтенант. Он не спит, как свинья в соломе, а носится по Кельну в поисках развлечений. Мне нужно было бы иметь знакомых в психологической секции Службы информации, чтобы они рассказали о вкусах этого капитана, и тогда я нашел бы его в одном из ночных кабаков и гнал бы через весь город в одних подштанниках.

Он вновь принялся звонить лейтенанту, но тот решительно заявил, что если нет капитана, то он все равно ничего не сможет сделать, так как над ним есть еще и майор.

– Прекрасно, лейтенант! – прогрохотал в трубку Юджин.– Мы с вами до утра дойдем, пожалуй, до генерала Эйзенхауэра, а то и до самого генерала Маршалла! Дайте-ка мне майорский телефон.

У майора сон оказался не столь крепким, как у лейтенанта. Очевидно, роль играла разница в возрасте. Но до войны майор служил, скорее всего, либо в компании по распродаже земельных участков под могилы, либо держал лавчонку, так как страшно любил торговаться.

– А не могли бы мы перенести наш разговор на утро? – предложил он лениво.

– Вы слыхали о миссии «Пейпер-Клипс»? – с трудом сдерживая ярость, поинтересовался Юджин.

– Да, что-то такое слышал.

– Так, как вы считаете, могу я ждать до утра?

– Но ведь ночью все спят.

– Если спите вы – это еще далеко не все. Мне нужно немедленно выехать в город и провести операцию для миссии «Пейпер-Клипс».

– Сколько вам нужно человек?

– Шесть или десять солдат с машиной.

– А вы говорили с лейтенантом?

– Говорил, говорил, говорил! – закричал Юджин.– Послушайте, майор, я вас никогда не видел, но мне начинает казаться...

– Что вам начинает казаться? – лишь бы не говорить о деле, уцепился за его слова майор.

– Что у вас уши выше лба,– сказал Юджин.– И что вы мелкий торгаш, а не майор.

– Видите, лейтенант, еще совсем недавно я продавал таких, как вы, по центу за дюжину.

– Я подумаю о том, чтобы отныне цены на таких, как вы, устанавливали в военном суде! Завтра же с утра я буду у генерала и доложу о вашей позорной бездеятельности по отношению к миссии «Пейпер-Клипс»!

– Ладно,– сказал майор.– Передайте сержанту, чтобы он дал вам четырех автоматчиков, и не очень распускайте свой язык, а то я позабочусь, чтобы его вам пришили...

– Можете зашить себе...

Майор не пожелал дослушать, что именно ему предлагается зашить, и бросил трубку.

Сержант смотрел Юджину в рот, дивясь, что нашелся человек, который может в таком тоне разговаривать с их майором.

– Четыре человека и «джип»! И поехали!– сказал ему Юджин.

– Будь это во время войны,– попытался оправдаться сержант,– я б сам это сделал, но ведь нынче мир. Просто не верится, что могут быть какие-то операции... Нам частенько звонят по ночам, но мы всегда дожидаемся утра.

– Ну, ну,– подтолкнул его Юджин,– вы можете ждать хоть до второго Христова пришествия, а мы не можем. Шевелитесь, сержант! Вы, я вижу, позабыли, что такое солдат! Не мешает вам напомнить!

...Вильгельм указал машинам кратчайший путь. Освещая руины, «джипы», едва не переворачиваясь на крутых поворотах, летели на всей скорости к вилле-ротонде. Юджин первый увидел издалека в ярком свете фар черный лимузин.

– Там чья-то машина! – воскликнул он.– Черт побери, нас кто-то опередил. Неужели это пан Дулькевич?

И в это мгновение они услышали автоматную очередь. Звон разбитого стекла и треск высаживаемой рамы до них не долетел,– только глухой шум...

Тормоза у обеих машин запели тонкими и тревожными голосами. Люди попадали в наклоненных от внезапной остановки «джипах», вскочили и побежали на звук выстрелов, туда, где ночная тьма выплюнула из своего мокрого рта раскаленную слюну огня.

Скорее всего, Дулькевич тоже выстрелил из своего пистолета. А может быть, и не успел. Не знал ничего. Его прошило чем-то длинным и жгучим, начиная от плеч и кончая ногами. Пули прошли сквозь грудь, сквозь сердце и, наверно, зарылись в землю под ногами, как зарывается острая стрела молнии. Земля уже перестала быть ничейной. Та земля, на которой он стоял, на которой томился под проливным дождем и ждал врага, становилась отныне его собственностью, надолго, навсегда, навеки!

Он еще дышал. Когда упал и твердый козырек конфедератки перестал защищать его, он почувствовал на лице прикосновение дождя.

Мокрый хаос окружал его отовсюду, серая вода застила глаза, он ничего не видел. Одну лишь воду. Хотел вытереть очки и не смог.

Только и мог лежать и смотреть, как стекала по круглым стеклам вода.

Застонал ли он хотя бы?

Попов и шофер добежали до того места, где он лежал, и чуть об него не споткнулись. То ли хотели помочь ему, то ли погнались за тем большим и темным, что с ревом, звоном и выстрелами выпрыгнуло из окна? Не все ли ему равно теперь?

Нестерпимо, когда дождь заливает очки.

Попов и шофер, не сговариваясь, наклонились над паном Дулькевичем, осторожно подняли его и понесли туда, где стояла машина – черный лимузин с красно-белым флажком. Красное и белое – польские цвета.

В машине пахло бензином. Так уютно и сухо было здесь после дождя. Но пан Дулькевич уже не чувствовал этого. Он был мертв.

Люди, что приехали с Юджином, побежали за беглецами, ничего не видя в темноте, стреляя наугад.

Долетала ругань. Юджин на чем свет стоит поносил дождь, темноту и пана Дулькевича вместе с Поповым, которые не послушалась и приехали сюда. Он еще не знал, что Дулькевич мертв. Встретил Попова и шофера, несущих майора в машину, но ничего не сообразил и продолжал ругаться. А все из-за этих мешков, набитых отрубями, этих лодырей, могущих проспать всю Америку!

Михаил звал его, стоя у входа. Там уже стояли Тильда и Вильгельм. Дверь не поддавалась. Михаил и Вильгельм старались высадить ее плечами, но мокрое дерево только трещало. А Тильда то торопила их, то хватала за плечи, умоляя повременить: и тогда до нее глухо доносился детский плач. Малютка кричала где-то далеко-далеко, голос ее долетал как бы сквозь толщу воды.

– Ломайте! – кричала Тильда и тут же оттаскивала мужчин от двери, чтобы опять прислушаться.

Плечо Юджина вклинилось между плечами Михаила и Вильгельма. Дверь застонала, треснула пополам. Тогда они стали лупить в эту щель, расширять ее, ломать. Вильгельм проскользнул в образовавшееся наконец отверстие, пробежал коротким коридором, толкнул еще одну дверь. Темноту прорезал яркий сноп света. Ослепленный, он на мгновение постоял на пороге, потом бросился в это освещенное пространство и вылетел оттуда с конвертом в руках. Ребенок кричал истошным голосом. Тильда протянула руки сквозь разбитую дверь:

– Дайте ее мне, скорее дайте мне!..

Вильгельм протянул ей крошку.

Стрельба отдалялась. Где-то там, среди груды развалин, еще продолжалось преследование: одни убегали, другие гнались. Гнались, не зная, не видя беглецов.

– Убежали! – сказал Юджин.– Убежали, гады! Ну и черт с ними! Главное – мы все же отвоевали ребенка! Пригодилась мне моя миссия «Пейпер-Клипс». Хоть для этого пригодилась!

Тильда побежала с ребенком на руках к машине пана Дулькевича. Попова и шофера еще не было, и никто не знал, что майор убит. В его лимузине было тепло и сухо, и Гильда побежала туда, ничего не сказав своим спутникам.

– Пан Дулькевич ранен,– сказал Михаил.– Даже не верится, что он ранен.

– Сам виноват,– сказал Юджин.– Мог бы сидеть себе, попивать коньяк и любоваться Тильдой. ...А господ эсэсовцев мы все же прошляпили. Заговорился с майором, будь он неладен!

– Кто-то идет,– сказал Вильгельм, настороженно прислушиваясь к шорохам ночи.

И в самом деле, к ним двигалось что-то черное, громадное...

– Стой! – крикнул Юджин, направляя луч фонарика на странную группу.– Стой! Буду стрелять!

Желтый луч выхватил из темноты две мокрые фигуры, скользнул по могучему плечу, которое могло принадлежать одному только Максу Каулю, запутался в густой, рыжей, как глина, бороде, впитавшей в себя воды не меньше, чем впитывает губка.

– Лаш! – увидя эту бороду, воскликнул Вильгельм.– Это один из них! Макс, где ты его поймал?

– Не пытайся бежать! – предупредил Лаша Юджин, направляя фонарик прямо в глаза бородачу.– Не пытайся бежать.

У Лаша и мысли не было о бегстве. Во-первых, он уже один раз бежал, отстав от своих опекунов и рискуя получить пулю в спину от Гаммельштирна; повторять эту операцию у него не было ни малейшей охоты. Во-вторых, его крепко держал за плечо Макс Кауль. Он-то его и обнаружил в яме, где Лаш, памятуя, что утро вечера мудренее, решил переждать до рассвета. Макс пробежал было мимо, и Лаш уже мысленно возблагодарил бога, что остался незамеченным, но слепой учуял его присутствие и вернулся. Он не мог проскочить в темноте мимо живого человека и не обнаружить его. От его крупного тела, словно у летучей мыши, расходились во все стороны какие-то импульсы и мгновенно возвращались назад, информируя о том, что творится вокруг. Макс вытащил Лаша из ямы, будто слепого щенка. Так он и тащил его до виллы-ротонды, ибо у Лаша с перепугу и неожиданности отказали ноги. Он и сейчас едва стоял, Максу приходилось поддерживать его.

Подбежал Попов, в его руках тоже замелькал длинный, как палочка, американский фонарик, бледный пятачок света заметался по темным фигурам, и вдогонку полетел голос Попова и упал на них, будто сломанная ветка:

– Пан Дулькевич убит!

– Не может быть! – крикнул Михаил. И Юджин повторил те же слова, не найдя других, да он и не мог найти других:

– Не может быть!

Наконец Лаш разобрал, кто перед ним стоит. Он заприметил в этой смешанной группе американского офицера, закрылся рукой от фонарика, о котором Юджин совсем позабыл в эту минуту, подошел ближе к американцу, так, словно бы искал у него защиты от цепкой и безжалостной руки Макса Кауля, и, запинаясь на каждом слове, сказал:

– Я не эсэсовец. Я офицер вермахта и прошу меня соответственно трактовать. К тому же я отнюдь никакой не Лаш. Моя фамилия...

– Катись ты со своей фамилией! – Юджин замахнулся на него своим фонариком и повернулся, чтобы бежать вслед за Михаилом, который спешил к машине, где лежал мертвый Дулькевич. Однако немец не испугался и не растерялся – крикнул уже вдогонку американскому лейтенанту:

– Моя фамилия Либих.

Юджин остановился.

– Либих? – повторил он.– Либих?

Он подбежал к немцу, посветил ему в глаза фонариком:

– Либих? Да вы что... А борода? Откуда она взялась?

– Я Либих! – упрямо повторил немец.– Я – известный ученый Либих и прошу...

– Ты известный ученый Либих? – Вернер уже не кричал, он перешел на шепот.– Ты ученый Либих... А это?

Он сильно дернул Либиха за бороду, думая, наверное, что она фальшивая и останется у него в руках. Он дернул так, что голова Либиха мотнулась и он насилу устоял на скользкой глине. Борода была настоящая.

– Чудеса! – пробормотал Юджин, который никак не мог прийти в себя после столь удивительного калейдоскопа совпадений. Выстрелы, бегство эсэсовцев, таинственная вилла-ротонда, смерть Дулькевича, и в результате – Либих! Он охотился за безбородым, чисто выбритым Либихом, которого хорошо помнил со времени партизанской встречи в Голландии, а того, выходит, уже давно не существовало – существовал другой Либих: бородатый, оборванный, давно не мытый, пропахший табаком и алкоголем, затравленный, насмерть перепуганный. В те времена он был куда презентабельнее, Либих! Вернер еще тогда хотел всадить в него автоматную очередь. У него просто руки чесались. А еще больше они чесались у Клифтона Честера, бедняги Клифа, который умер на каменистой земле возле озера Комо. Что ж, может, и лучше, что он тогда сдержал себя. Все повторяется на этом свете, повторилась и встреча с этим ублюдком... Не будь его, этого слизняка, не было б и работы для него, лейтенанта Юджина Вернера. Тем, советским, хорошо: у них найдется дело и без всяких либихов. А вот у него – один Либих. Он попал в миссию «Пейпер-Клипс», и нужно оправдать свое пребывание в ней, должен же он, в конце концов, оправдать свое пребывание там, должен, наконец, заниматься своим делом, своим бизнесом, черт бы его побрал!

– Скажите честно,– обратился он к Либиху,– вы тот самый Либих, который был когда-то в Голландии, имел дело с партизанами, к которым принадлежали даже некоторые из присутствующих здесь джентльменов, тот, наконец... Я вынужден прекратить поток своих вопросов, во избежание разглашения тайны...

– Да. Тот самый...

– И это вас я тогда выпроваживал из бункера?

– Да. И тогда, как сегодня, лил дождь.

– Все повторяется,– пробормотал Юджин,– все сходится... Что ж, тогда я попрошу вас извинить меня, господа, но мне нужно немедленно отвезти господина Либиха куда-нибудь, где не так мокро. У нас с ним совпали некоторые желания. Представьте себе: у господина Либиха и у меня общие желания! Одно из них пока что сводится к тому, чтобы очутиться в сухом помещении. Вы, господин Кауль, поедете со мной. Вы отличный помощник! Просто идеальный. Если вы и не поедете в Штаты, то будете подлинным американцем здесь, в Германии. Простите, господа, но, к моему великому сожалению, я вынужден ехать. Извинитесь за меня перед господином Скибой и, ясное дело, перед нашей очаровательной Тильдой. Я наведаюсь к ним завтра утром. Непременно наведаюсь!

В черном лимузине лежал мертвый пан Дулькевич. Ребенок исходил плачем на руках потерявшей голову Тильды, а от виллы-ротонды отдалялась группка людей. Трое. Слепой Кауль и Юджин Вернер с двух сторон еле волочащего ноги Либиха.

Им вслед молча смотрели Вильгельм и Попов.

– Кто искал, а кто нашел,– тихо произнес Вильгельм и горько усмехнулся. – Не кажется ли это вам несколько парадоксальным ?

Попов промолчал. Он плохо понимал немецкий язык. Уловил только в словах Вильгельма скрытую боль.

НА БЕЛОМ КАМНЕ

Много необычного приходится выполнять юношам, облаченным в военные мундиры. Лабиринты окопов, блиндажи с накатом в четыре, а то и больше рядов колод, танковые переправы через непроходимые болота, лесные буреломы и минированные поля, маскирование целых аэродромов и умение в несколько часов зарыть в землю огромные орудия – всё это знают и умеют делать юноши в одежде цвета хаки, а ведь могли бы и не уметь, ведь не для этого рождались они на свет!

Их учат ненавидеть, тогда как они должны только любить! Их сердца наполняют горечью, хотя в них должна парить одна лишь радость; их заставляют сурово сжимать губы, а не раскрывать их в мягкой и доброй улыбке.

Это тогда, когда война.

Но не было уже войны, а нашим юношам, одетым в знакомые всему миру мундиры великой Советской Армии, пришлось снова делать то, чего не умеют и не могут уметь обыкновенные юноши.

Зная, что это будет продолжаться только несколько месяцев сорок пятого года, но что это необходимо, они становились дипломатами, главнокомандующими небольших гарнизонов, разбросанных чуть ли не по всей Европе, государственными деятелями. Не разбираясь как следует в искусстве, искали и находили шедевры Дрезденской галереи. Не зная бухгалтерии, подсчитывали, сколько задолжали советским людям, немецкие капиталисты, все эти круппы, флики, рахлинги, и взыскивали с них эти долги. Сыновья рабочих и крестьян, не обученные правилам высшего этикета, устраивали приемы для союзнических генералов и офицеров.

Михаилу Скибе нужно было открыть памятник на могиле советских людей, замученных гитлеровцами в Браувайлере. Он не имел ни малейшего представления, как это делается.

Вчера похоронили пана Дулькевича. Михаил добился, чтобы польского майора погребли вместе с советскими людьми в Браувайлере. Английские и американские офицеры, какой-то представитель польского лондонского правительства, вынырнувший неведомо откуда, хотели похоронить Дулькевича на немецком кладбище, как обыкновенного гражданина. Впоследствии, мол, и ему будет поставлен памятник. Но Скиба настоял на своем. Он давно и хорошо знал Дулькевича. Вместе прошли Европу. Вместе воевали. И в этом последнем бою тоже были вместе.

Тело Дулькевича опустили под белый памятник. Белый мрамор над могилой людей, не оставивших миру своих имен. Люди эти полегли безымянными мучениками на чужой и неласковой земле. Сколько же таких памятников нужно поставить в Германии, да и во всей Европе!

И пан Дулькевич тоже сложил здесь свою голову.

Мечтал об ангелах, а выситься над ним будет мраморный воин с советским автоматом в руках. Был Дулькевич коммерсантом, не знал черной работы, а скрестятся над ним серп и молот, символ извечного труда. Молился некогда об орлах народовых, а сиять над ним будет пятиконечная звезда, знак единения честных борцов.

Чистили оружие, мундиры, мыли машины с самого утра. Михаил пытался мысленно сочинить хоть какое-нибудь подобие речи, но волновался, и ничего не выходило. Знал: когда прозвучат звуки оркестра, когда отгремит салют и сползет с памятника белое покрывало, слова найдутся. Да и много ли нужно этих слов там, где царит вечное молчание?

В Браувайлер приехали представители союзнических штабов, прибыли два взвода солдат – американский и английский, выстроился у памятника оркестр шотландцев в коротеньких юбочках. Бургомистр Кельна приехал также взволнованный, бледнее обычного. Шепча молитву, он возводил глаза к небу.

Английский офицер попросил у Михаила разрешения отдать команду. Скиба махнул рукой. Офицер отошел от него, повернулся к музыкантам.

Это был отлично натренированный оркестр. Где-то далеко, в круглых бараках из жести, поставленных среди зеленых шотландских лугов, задолго до конца войны разучивали музыканты гимны государств-победителей. Разучивали не только английские и американские песни, но и песни советские, известные всему миру,– «Стеньку Разина», «Широка страна моя родная» и «Катюшу». Когда же отгремела война и оркестрантов перевезли через Ла-Манш и они замаршировали в своих клетчатых юбочках по улицам французских, голландских, бельгийских, а более всего немецких городов, то чаще остальных слышалась мелодия «Катюши».