Текст книги "Европа-45. Европа-Запад"

Автор книги: Павел Загребельный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 43 страниц)

– Не кричи, тише, пожалуйста,– попросил фельдфебель.– Разве потише нельзя? И подумай, что ты говоришь?

– Говорю то, что хочу. И буду делать, что хочу. Я буду петь и плакать, когда мне захочется, а не тогда, когда прикажет начальство! Я домой хочу. И пусть все провалится в тартарары!

– Ты пьян!

– Все мы пьяные. В сорок первом были пьяные от побед, теперь – от разгрома.

– Ты все гнешь к политике.

– Если то, что меня бьют по шее, называется политикой, то я хочу говорить и про политику. Не хочу больше подставлять шею. Хватит с меня! Наливай, что же ты сидишь!

– Мы оба пьяные,– сказал Арнульф.– Хватит, наверно. Тебе ведь надо возвращаться в роту.

– Это не обязательно,– с пьяной откровенностью заявил Гейнц.

– Как? – фельдфебель удивился.– Ты не намерен?.. Неужели ты серьезно говорил про... дезертирство?

– А что? Может, и тебе захотелось?

– Что ты! Я просто хотел тебя предостеречь. Как своего бывшего товарища. Это же преступление!

– Ну, так будем считать, что предостерег. Бывай здоров, не чихай и не горюй.

– Куда так быстро? Посидел бы. Вспомнили бы о прошлом...

– Насиделся и навспоминался. Спешу к своей роте.

Последние слова Гейнц проговорил с неприкрытой иронией.

Арнульф проводил его, вышел даже со двора. «Хочет проверить, куда я пойду, сволочь!» – подумал Гейнц и нарочно, чтобы видел фельдфебель, свернул к станции.

Хмель выветрился сразу. Давно не чувствовал Гейнц такой ясности в голове и бодрости в теле. Он знал, что надо делать! Пошел сразу к водокачке, отцепил от пояса противогазную коробку, вылил из нее ром, хорошо прополоскал и наполнил водой. То же самое он сделал и с баклагой. Потом взглянул на узел. Хлеба было многовато для него. Плащ-палатка пригодится в дороге, а все эти хлебцы придется выбросить, оставить самое большее три штуки. Куда же их выбросить, чтоб никто не заметил?

Гейнц осмотрелся вокруг. На рельсах кроме товарняка, в котором были гондолы с навозом, стояло еще несколько пустых вагонов. Залезть в вагон и там выпотрошиться? Нет, какой-нибудь служака может заметить. Еще поднимется крик... Лучше пойти вон в ту уборную.

Уборная была новенькая, из свежих сосновых досок, на которых какой-то ревнитель чистоты арийской расы успел намалевать суриком сакраментальное «Нур фюр дойче»^[6] Гейнц не удержался от усмешки. Если бы знал сей писака, для какой цели воспользуется этим немецким нужником унтер-офицер Корн!

Гейнц вошел в уборную, защелкнулся изнутри и быстро развязал узел. Плащ-палатку он приторочил к ранцу. Туда же положил и несколько хлебцев. Остальное оставит здесь.

Через несколько минут Гейнц был готов в далекий путь. Ранец снова за плечами, оружие проверено, баклага и противогаз на месте. Хорошо бы явиться домой в суконном новеньком мундире, из тех, какие дают отпускникам, но теперь уже ничего не поделаешь. Он поедет как есть. Преступление? Пускай. После тех преступлений, что натворили нацисты, его поступок будет светлым пятном на темном фоне убийств, грабежей и насилий. Правда, проще было бы сдаться русским. Но это уже поздно. Пропустил удобное время. Оставил после себя пожарища, трупы, а теперь придет каяться? Кто ему поверит?

Гейнц прислонился спиной к тонкой стенке, скрестил руки на груди и задумался. В последний раз, прежде чем отважиться на отчаянный поступок, он вызывал на открытый разговор свои сомнения, свою совесть и честь.

Сквозь щели в противоположной стенке пробивались красноватые лучи вечернего солнца, слепили глаза. Гейнц зажмурился и сейчас же услышал чьи-то голоса.

Он взглянул в одну из щелей между досками и отскочил, схватившись за грудь.

– Ох, неужели меня? – прошептал он побледневшими, почти серыми губами и опять припал к щели.

От станции вдоль эшелона, спотыкаясь о концы шпал, заглядывая под вагоны и на тормозные площадки, шли два коротконогих полевых жандарма в касках. На груди у каждого белели сегменты металлических жандармских знаков, у обоих были длинные винтовки. Маленькие, почти квадратные жандармы казались близнецами. Гейнц вначале даже подумал, что у него двоится в глазах.

Но жандармов было двое, и они кого-то искали. Кого именно, унтер-офицер Корн знал достаточно точно. Искали его. Потому что вел жандармов друг его детства штабс– фельдфебель Арнульф Мария Финк! Он вытанцовывал впереди, блестящий, как новенький пфенниг, размахивал руками и что-то говорил, говорил, не умолкая ни на миг. А те – в чистеньких френчах, без единой орденской планки, даже без какой-нибудь затертой медальки на груди, зато в отглаженных штанах, надетых с напуском на короткие голенища начищенных сапог,– заглядывали под вагоны, совали туда свои тупые, безразличные морды и, казалось, были готовы вытащить оттуда и продать за щербатый грош даже своего родного отца.

Теперь Гейнц заметил, что у Арнульфа тоже тщательно отглажены штаны, и страх в нем уступил место неудержимой, лютой ненависти. Пусть бы сунулся этот Арнульф сюда со своими кривоногими друзьями! Гейнц показал бы им!.. Дамский браунинг на поясе у фельдфебеля и две пукалки у жандармов – чего они стоят против автомата? Теперь Гейнцу даже хотелось, чтобы Арнульф привел жандармов сюда. Он с радостью сжимал в руках автомат, и его сердце било вгрудь, как в боевой барабан. Когда-то Гейнц читал прекрасные стихи поэта, книги которого штурмовики потом жгли на площадях городов. Строки одного из этих стихотворений вспыхнули сейчас в памяти: «Бей в барабан и не бойся! Бей, бей в боевой барабан! Стучи, мое сердце, и не бойся!»

Его счастье, что с ним оружие. Пока в руках автомат, он свободен, он будет драться за свою свободу, за жизнь и честь. А потом погибнет. Ну и что ж: за честь отвечают головой!

– Он просто сумасшедший,– услышал Гейнц слова фельдфебеля.– Я абсолютно убежден, что он попробует удрать с фронта. Моя обязанность...

В чем состояла обязанность штабс-фельдфебеля Арнульфа Марии Финка, Гейнц не смог разобрать, потому что стенки его убежища задрожали и над станцией вдруг раскатился гром моторов. Самолеты, наверно, шли над самой землей. Гейнц припал к щелке: хотелось посмотреть на советские самолеты, но увидел он только Арнульфа и жандармов, которые поспешно полезли под вагон. А штурмовики, сделав круг над станцией, осыпали ее градом пуль, потом начали бросать бомбы, и Гейнц сразу забыл о жандармах и о фельдфебеле. Он только молил бога, чтобы бомба не попала в уборную. Когда-то, еще в сорок втором году, на его глазах был убит бомбой немецкий генерал, и убит не где-нибудь, а в уборной, на которой тоже было написано: «Нур фюр дойче».

Штурмовики исчезли через несколько минут. Они полетели дальше, и знак равенства, который пролег было между Гейнцем и жандармами, больше не существовал. Жандармы, кряхтя, вылезали из-под вагонов. Арнульф с недовольным видом разглядывал свои штаны, клетчатым платком тер колено.

– Пропали штаны,– услышал Гейнц его слова.– Новенькие!

Один из жандармов буркнул что-то. Другой посмотрел на свои штаны и тоже принялся тереть их рукавом френча, предварительно плюнув на обшлаг.

– Ну что, пошли? – сказал первый жандарм.

– Подожди... Какая жалость! Видишь, как я их обработал...– проговорил Арнульф.

Гейнцу снова захотелось сыпануть по ним из автомата. Испугавшись самого себя, он поскорей поставил автомат на предохранитель.

Наконец они двинулись. Снова зацокали, удаляясь, подковки, защебетал фельдфебель. А в Гейнце все кричало от радости и счастья: «Живой! Живой!..»

Теперь надо было ждать темноты. Сидеть здесь, пока не тронется эшелон, и только тогда, уже на ходу, прыгать на тормозную площадку одной из двух гондол и ехать, ехать через всю Германию – до самого Рейна.

Темнота заливала землю нестерпимо медленно. Она выползала из лесов и болот и мигом пряталась назад, как только где-нибудь вспыхивал выстрел, терпеливо выжидала, пока догорят бледные огни ракет, запущенные в небо для храбрости немецкими солдатами

Гейнц проклинал медлительность ночи. Он опять чувствовал себя беспомощным: что же будет, если ночь так и останется бледной и прозрачной, как рассвет?

Но тем, кто хотел во что бы то ни стало отправить эшелон, тоже надоело ждать, пока сплошная тьма укроет все кругом. Прячась за густеющие ночные тени, по путям торопливо пропыхтел паровоз. Донеслись переливчатые трели железнодорожных свистков. Через минуту что-то звякнуло, ударило, как в порожнюю железную бочку, и вагоны стали наскакивать один на другой, сталкиваясь железными лбами буферов.

Гейнц понял: к эшелону прицепили паровоз.

Пора? Не успел еще он решить этот вопрос, как услышал, что железный грохот катится уже с другого конца поезда. Эшелон медленно трогался. Надо было бежать к гондолам – они где-то далеко, в хвосте состава. Гейнц встряхнул ранцем, проверяя прочность креплений, потрогал автомат, нащупал в кармане ключи от квартиры и смело открыл дверь. Поезд уже шел. Вагоны катились все быстрее и быстрее с тихим шорохом, который переходил в тягучую и тонкую стальную песню.

Гейнц побежал навстречу вагонам, что наплывали на него из полумрака, как волны. Ранец на спине был тяжелый, противогазная коробка больно била по боку, вода выплескивалась из нее и текла Гейнцу прямо в сапог. В груди что-то жгло, горячий ветер врывался в легкие, отнимая последние силы. Гейнц бежал, и ему казалось, что этому бегу не будет конца. Где же гондолы? Может, кто-нибудь отцепил их?

Первая гондола вынырнула из темноты так неожиданно, что Гейнц даже не успел решиться на прыжок. Мгновенно мелькнувшее пространство между гондолами было для него командой: «Прыгай!» Он рванулся прямо под колеса как раз вовремя, чтобы успеть схватиться за поручень тормозной площадки. Темный вагон подхватил напряженное тело и понес его вслед за десятками постукивающих колес, за горячим напряженным паровозом, оставляя в стороне поблескивающий огнями выстрелов фронт.

Некоторое время Гейнц неподвижно лежал на узкой площадке, потом поднялся, вскарабкался на борт гондолы, перевалился через него и упал на мягкий теплый навоз. Там, торопясь и озираясь, выкопал себе нору, расстелил в ней плащ-палатку, разложил продукты и боеприпасы, сел и, положив на колени заряженный автомат, усмехнулся. Теперь будь что будет!

Поезд шел вдоль линии фронта. Фронт жил и ночью. Он пульсировал белыми блестками автоматных и пулеметных очередей, вздыхал выстрелами тяжелых орудий. Гейнц прислушивался к голосу фронта почти с детской радостью. Пусть гудит, дышит, бьет фронт! Пусть содрогается земля и горит небо! Смерть, кровь, крики – все это скоро кончится. А он больше не солдат, а пассажир, и поезд повезет его в тишину, туда, где текут медленные реки и зеленеют пре-красные горы его Германии – родной земли.

ПАССАЖИР «ХОРХА»

Трое людей кружили по заросшему лесом плато Эйфель. Расходиться в разные стороны они не отваживались: страшно потерять товарища и остаться снова в одиночестве. Осторожность стала их девизом. Время от времени, когда молчание становилось нестерпимым, они подбадривали друг друга. «Внимание!» – тихо говорил Михаил. «Бачность!» – эхом отзывался пан Дулькевич. «О’кей!» – бормотал американец.

Три дня поисков не дали ничего. Контейнер с радиостанцией и основными запасами продовольствия словно провалился сквозь землю. Или сбросили его очень далеко отсюда, или не раскрылся парашют, и железный ящик загремел куда-нибудь в каменистый овраг. Энтузиазм американца заметно упал. Его самоуверенность уменьшалась по мере того, как в вещевом мешке убывали запасы свиной тушенки, аргентинской телятины и галет. Все реже вспоминал он о своей полной независимости, о миссии, возложенной на него американским командованием, и все чаще заводил разговоры о родном штате Висконсин, о своей ферме, курочках, которые так радовали его когда-то. Он показал Михаилу и пану Дулькевичу свои реликвии: серебряный доллар и фотографию на прочной глянцевой бумаге. Оба товарища надеялись увидеть лицо любимой девушки Юджина, но с блестящего четырехугольника на них косо смотрел головастый, носатый петух с большим, как у удода, гребнем.

– Лучший петух на весь Висконсин! – с гордостью заявил Юджин.– Вес – шесть кило. Размах крыльев – один метр двадцать пять сантиметров. Толщина ног – как у страуса. Клюв – как у кондора. Он бил всех петухов, которых против него выставляли. К нам приезжали самые завзятые петушатники Штатов. Они привозили петухов, лютых как черти. Мой Президент косил их, как траву. Зрелище! Вы не можете себе представить.

Пан Дулькевич закрывал глаза и чмокал губами. Он был поклонником спорта и кабаре и не мог спокойно слушать о победах петуха из американского штата Висконсин.

– А какие у меня были курочки! – все больше воодушевляясь, продолжал американец.– Я так жалею, что не взял с собой ни одной фотографии своих рекордисток. Эти штабные крысы повыворачивали все мои карманы, чтоб не осталось там чего-нибудь лишнего или компрометирующего. Как будто мои курочки могут меня скомпрометировать перед немцами! Хорошо, хоть фотографию Президента удалось сберечь.

– А курочки – какие они? – спросил пан Дулькевич.

– О-о!..– даже застонал Юджин.– Это чудо природы! Я долго изучал психологию кур, пока не докопался, что они глупенькие, как восемнадцатилетние мисс. Курица, если ее хорошо кормят и если около нее ходит такой петух, как мой Президент, привыкает каждый день нести яичко. Она вовсе не считает это своим обязательством перед людьми, которые ее кормят. Это для нее удовольствие.

– Все равно что для меня рюмочка коньяку,– добавил пан Дулькевич.

Михаил слушал их болтовню и посмеивался. Как хорошо, что люди не впадают в отчаяние! И как мало надо человеку! Вот они пожевали галет, запили водой из ручья, сели под деревьями, подставили лица свободному ветру и беседуют, шутят, вспоминают. Один чуть-чуть привирает, другой поддакивает, третьему тоже хочется присоединиться к разговору – и как хочется! Хоть это и тяжело – следить за быстрой речью американца, который то ведет рассказ по-немецки, то вдруг незаметно переходит на английский.

А пану Дулькевичу понимать Юджина очень легко. Он схватывает лишь отдельные слова. Группируются они в сознании его уже по-новому, он переделывает рассказ американца на свой манер, дополняет картину собственными деталями, и перед его глазами уже пролетают в неистовом вихре петухи с окровавленными гребнями, людские толпы, бои быков, кабаре с танцовщицами. В его ушах звенит смех женщин, завывает джаз, азартно гудит тотализатор. Он сидит, прислонясь спиной к нагретому солнцем сосновому стволу, а душа его где-то далеко – в блестящем водовороте богемы.

– А знаете ли вы, мистер Вернер, что я грабя – граф? – вдруг словно пробуждается пан Дулькевич.

Но Юджин только пренебрежительно машет рукой. Что такое граф, маркиз или барон? Америка признает деньги, успех, склоняется перед славой, жаждет сенсаций и рекордов. Из всех известных миру титулов там признают один-единственный – титул чемпиона.

– Мои курочки,– растроганно говорит американец,– принесли мне мировую славу. Я использовал удивительнейшее свойство их психологии. Один день разделил для них на пять дней. Ночи? Из ночей я тоже делал дни. Как мне это удавалось? Очень просто. Курочка сидела в клетке, закрытой со всех сторон черной материей. Через каждые два часа в клетке загоралась электрическая лампочка. Глупая курица думала, что восходит солнце. А раз солнце восходит, надо нести яичко. Снесет и кудахчет. Я гашу лампочку, даю курочке возможность подремать и набраться новых сил. Конечно, попадались и лодыри: сидели в клетке, мигали на лампочку и даже не думали о яичках. Я долго возился, пока подобрал себе поколение действительно работящих кур. Сколько лет подыскивал подходящий рацион для них... И вот перед самой войной моя курочка Флауэр установила наконец мировой рекорд. Десять яичек за один день! На нашу ферму съехалась сотня журналистов. Эксперты прибыли из Чикаго и Нью-Йорка. Ждали даже представителя из Ва-шингтона. Курочка кудахтала, яички сыпались из-под нее как горох, журналисты звонили по телефону в свои газеты и фотографировали меня, мою Флауэр и Президента. Губернатор штата вычеканил для меня специальную медаль... Это были незабываемые дни.

– А потом? – поинтересовался пан Дулькевич.

– Потом? Курочка сдохла от сильного истощения. Ну, а мне пришлось идти в армию, потому что Америка объявила войну Германии.

– Снова вернулись к войне? – усмехнулся Михаил.

Американец молчал. Пан Дулькевич все еще улыбался своим воспоминаниям.

– Надо что-то делать,– не отступал Михаил.– Мы потеряли три дня.

– Не учите меня! – вдруг закричал пан Дулькевич.– Слышите, не учите! Я майор, а не какая-то шмаркатерия!

– Тогда, может быть, вы возьмете на себя обязанности командира нашего отряда? – спросил Михаил.

– Никакого отряда нет,– уже спокойно проговорил Дулькевич.– Вы и я – разве это отряд?

– С нами еще третий.

– Он от нас не зависит.

– Это будет продолжаться недолго. Еще два-три дня.

– Вы намерены присоединиться к нашей группе? – спросил пан Дулькевич американца.

– По-моему, вы подходящие парни, и я не вижу причин, почему бы нам не идти вместе,– сказал тот.– Связь со своими я потерял, теперь хоть ложись и умирай.

– У вас еще есть задание,– напомнил Михаил.

– Ха! – американец свистнул.– Главное мое задание состояло в том, чтобы я радировал в штаб о движении поездов и давал объекты для бомбардировок. А подорвать несколько мостиков – разве это задание?

– Мы рванем эти мосты,– сказал Михаил.

– А что мы будем есть? – уже совсем по-детски распустил губы Юджин.– В том проклятом контейнере у меня был хороший запас продуктов и еще несколько тысяч немецких карточек на хлеб, колбасу, сыр, сладости. Наши ребята печатают эти карточки так же легко, как печатают газеты.

– Ах, попала бы нам в руки хоть одна такая пачечка! – вздохнул пан Дулькевич.– Вы такой непредусмотрительный, господин Вернер. Надо было взять в карман хоть несколько карточек.

– Выкрутимся,– твердо сказал Михаил.– От расстрела ушли, голод как-нибудь одолеем. У нас есть оружие, мы свободны.

Надо было что-то предпринимать, и они стали неохотно подниматься.

– Значит, пан присоединяется до нашего зеспола?^[7]– спросил Дулькевич.

– Наверно, – пожал широченными плечами Юджин.

– И поступает под команду пана советского лейтенанта?

– Конечно. Ведь я же только сержант.

Ночью они вышли к железной дороге. Они имели все необходимое для военной единицы: оружие, взрывчатку, карту и компас. Двое из них никогда не воевали ни на фронте, ни в тылу врага. Михаил был фронтовиком, однако имел очень слабое представление о методах партизанской борьбы. Тем не менее выполнять свое первое задание все трое шли с одинаковой решимостью, которая усиливалась еще и любопытством.

Железнодорожное полотно пробегало под желтой скалистой стеной, над узенькой горной речкой. Речка журчала на каменистых перекатах, изгибалась то в одну, то в другую сторону. Она вырыла на своем пути глубокие темные бочаги, и в них, показывая круглые, как веретена, спинки, плавала форель.

Когда пан Дулькевич увидел рыбу, у него потекли слюнки.

– Панове! – патетически воскликнул он. – Если я до этого дня жил без жареной форели, то лишь благодаря непредвиденным, случайным обстоятельствам. Теперь я не уйду отсюда, пока ее не отведаю... Это прекрасная вещь! Я знаю двенадцать разных способов приготовления форели.

– А сколько вы знаете способов ловить форель? – спросил Михаил.

– Ловить? – удивился Дулькевич. – Пся кошчь, мне никогда не приходилось иметь с этим дело... Всегда только жарил и ел. Может быть, вы знаете, пан лейтенант?

– Не имею представления. Окуня поймать я мог бы сразу голыми руками. Они любят сидеть под камнем. На Днепре я не раз вытаскивал их. А вот форель... – он развел руками. – Может, наш американский друг скажет?

– Единственное, что я умею, – это красть кур, – засмеялся Юджин. – У нас в Висконсине делают это просто. Вы берете кувшин, наполняете его пшеничными отрубями, смоченными вишневым бренди, подкрадываетесь к чужому забору, высыпаете отруби во двор и зовете: «Цып-цып-цып!» Куры клюют, сразу же пьянеют и через десять минут лежат под забором, как мертвые. Тогда вы лезете через забор, кладете кур в мешок – и айда!

– Прекрасно! – подхватил пан Дулькевич. – А как же мы будем ловить форель?

– Попробуйте. – Михаил засмеялся. – А мы возьмем на себя охрану. Будете рыбачить, как президент. В сопровождении свиты и охраны.

– Пся кошчь, я таки попробую. Вы видите, форель стоит на месте, носом против течения и как будто прислушивается к нашей беседе. Ее можно брать голыми руками. И я таки возьму ее.

Рыбачить среди бела дня было не так уж безопасно, однако натиску пана Дулькевича пришлось уступить. Они выбрали место, где речка пряталась в невысоких лозах, поляк быстро разделся, Михаил и Юджин стали на берегу с автоматами наготове, и рыбалка началась.

Пан Дулькевич опустил худую длинную ногу в прозрачную воду и сейчас же отдернул ее, словно попал в кипяток.

– Что случилось, пан майор? – поинтересовался Михаил.

– До дьябла холодная, – стуча зубами, ответил Дулькевич.

– Вы, конечно, не отступите,– сказал Юджин и подмигнул Михаилу.

Майор снова окунул ногу в обжигающую, словно острый нож, воду и опять отдернул. Тут он рассердился на свое малодушие, надул щеки и прыгнул в поток. Вода забурлила вокруг его посиневших, плоских как доски голеней. Не отваживаясь брести дальше, Дулькевич стоял, ощупывая ногами острые, скользкие камни, – синий, дрожащий – и прижимал острые локти к ребрам, словно хотел таким способом согреться.

– Есть форель? – спросил американец.

– Ни дьябла не вижу, – был ответ.

– Дальше, дальше идите. Форель любит глубину.

– Я сейчас буду брать ее голыми руками, пся кошчь.

Правая нога майора попала в это время на очень скользкий камень, левая почему-то не удержалась, речка вдруг качнулась перед глазами пана Дулькевича. Он испуганно ахнул и бултыхнулся в ледяную воду.

Сначала ему показалось, что он утонул. Он не имел никакого представления о том, как тонут люди, и теперь, с головой погрузившись в воду, решил, что настал конец его мученической жизни. Дулькевич закрыл глаза, покорно съежился на каменистом дне и приготовился принять смерть, как истинный католик. Но адский холод пронизал пана майора до костей, и холод этот привел в действие чудесную пружину, скрытую в теле. Она вдруг распрямилась, и пан Дулькевич выскочил из воды, как пробка из бутылки с шампанским.

– Пся кошчь! – закричал он, выпрыгивая на берег. – Дайте мне парабеллум, я перестреляю эту форель как собак!

– Одевайтесь, пан майор, пока нас не накрыли за этими президентскими забавами, – посоветовал ему Михаил. – Так или нет, сержант?

– О’кей!—давясь от смеха, прохрипел американец.

Пан Дулькевич прыгал на одной ноге и никак не мог попасть другой в штанину.

– Позвольте, я помогу вам, – Михаил подошел к нему.

– Генрих Дулькевич еще способен сам надеть свое белье, – отрезал майор.

– Будем считать, что с форелью покончено?

– До дьябла форель! Попросите американца, пусть даст мне глотнуть из баклаги. Я должен согреться, чтобы не умереть...

Первый мост, который на своей спине переносил железнодорожную колею через горный поток, был обыкновенной железобетонной плитой, уложенной на каменные выступы берега. Никакой охраны, ни души вокруг. Михаил и Юджин быстро подвесили заряды взрывчатки с обеих сторон колеи, заложили взрыватели, подожгли шнур и бросились в лес, где их ждал пан Дулькевич. Взрыв стукнул совсем слабо, горное эхо не разнесло звука, а, наоборот, сжало со всех сторон, не выпустило за шпили гор. Однако партизанам первый их взрыв показался оглушительным, громовым.

– Теперь, как говорят у нас на Украине, – сказал довольный Михаил, – надо добре тикать, чтобы после тебя поднималась пыль. Мы должны как можно скорее передислоцироваться на новое место и взорвать еще кусок железной дороги километров за сто отсюда. Чтобы было такое впечатление, будто действуют несколько отрядов.

– Как пан думает передислоцироваться? – поинтересовался майор.

– Спустился в долину, где проходит шоссе, и попробуем захватить какую-нибудь машину. Вот и будет у нас транспорт. Временный, конечно. Потом придется машину где-то спрятать, чтобы ее долго не могли найти, во всяком случае так долго, пока мы снова не сменим место.

– А Франция? – разочарованно протянул Дулькевич. – Когда мы пойдем во Францию?

– О, до Франции далеко, – успокоил его Михаил. – Кроме того, нам теперь там нечего делать.

– Как нечего? – Майор даже ударил себя по ляжке. – А партизаны? Пан лейтенант сам соблазнил меня обещаниями дойти до французских партизан и вальчить^[8]с ними вместе.

– Теперь мы сами партизаны. Зачем нам добираться до французских?

– Но там же союзники. Там могучая союзная армия. Она неуклонно продвигается вперед. Мы должны с нею соединиться.

– Здесь мы принесем больше пользы. А что думает наш американский коллега?

– Я тоже не против того, чтобы попасть к нашим ребятам,– сержант почесал в затылке.– Только я имею задание оставаться в немецком тылу, пока мне не прикажут уходить отсюда. А такого приказа, к сожалению, не поступало.

– У вас нет связи со штабом,– пан Дулькевич ожил.– Если бы ваша радиостанция не потерялась, пан доложил бы об уничтожении стратегического моста.

– Мостика,– подсказал Михаил.

– Прошу пана не перебивать! Так вот, если бы пан доложил о своей успешной акции, я уверен, его сразу отозвали бы назад, Америка умеет ценить своих солдат.

– Хорошо,– вздохнул Михаил.– Давайте поставим мое предложение на всенародный референдум. Я предлагаю добраться до шоссе, захватить машину и отъехать от места первой диверсии по крайней мере на сотню километров. Голосую за свое предложение. Вы, сержант?

– Я – за,– сказал американец.

– Вы, пан майор?

– Генрих Дулькевич никогда не шел против разумного большинства. Только машина должна быть легковой.

– Вы имеете в виду маскировку? – сказал Михаил.– Это верно. Легковую машину легче будет спрятать.

– Я имею в виду прежде всего удобства передвижения,– пан Дулькевич надул губы.– Напоминаю пану лейтенанту, что я грабя и всегда любил комфорт.

– Есть комфорт,– весело махнул рукой Михаил.– Пошли, друзья!

Шоссе открылось их глазам уже после восхода солнца. Оно разбросало свои петли по перелескам и, падая стремглав в лощины, затаивалось там.

– Не нравятся мне эти шоссе,– сказал Михаил.– Однако придется искать счастья как раз здесь.

– Пусть тогда пан выходит на шоссе, поднимает руку и останавливает первую попавшуюся машину,– насмешливо посоветовал майор.

– Так и придется сделать. И позвольте объявить приказ: всем побриться!

– Не понимаю,– пожал плечами Дулькевич.– То пан спешит на акцию, то вдруг начинает заботиться о туалете.

– Надо, пан майор, надо,– засмеялся Михаил.– Наше счастье, что у Юджина есть все необходимое, чтобы придать нам человеческий вид. Ведь есть, сержант?

– О‘кей!—весело откликнулся Юджин.– Бритва «Жиллет», мыльная палочка для бритья и даже флакон кельнской воды. Ребята в штабе позаботились, чтобы от меня даже пахло настоящим немцем.

Через час они кое-как привели себя в порядок. Сжевали по галете и подобрались к шоссе. Решено было выпустить на дорогу Юджина, внешний вид которого оказался наиболее подходящим. Он должен был идти по шоссе к тому месту, где в кустах возле обочины засели Михаил и Дулькевич. Идти и оглядываться, а увидев легковую машину, поднять руку. Подозрения это не могло вызвать. Просто случайный прохожий просит подвезти. К тому же не какой-нибудь бродяга, а железнодорожник, который спешит по неотложному делу.

Юджин закурил немецкую сигарету, плотнее надвинул форменную фуражку и зашагал по асфальту – не спеша, вперевалку, слегка разведя руки: они у него, как у всех сильных людей, не прилегали плотно к корпусу. И со стороны казалось, что идет добродушный угловатый парнище, чудом избежавший тотальной мобилизации. Русые волосы, голубые глаза под светлыми широкими бровями – все говорило о том, что это немец, предки которого до седьмого колена имели чистую арийскую кровь.

– Не хотел бы попасть в руки такому бродяге где-нибудь в темном лесу,– шепнул на ухо Михаилу Дулькевич, кивая на Юджина.

– Тише, пан майор,– Михаил потянул его за рукав.– Что-то едет.

Действительно, сквозь тихий шелест деревьев пробился далекий ровный шум. Вот автомобиль нырнул в лощину и сразу взлетел на пригорок. Они еще не видели машины, но звук уже катился им под ноги, усиливаясь с каждой секундой.

Юджин оглянулся. В разведывательной школе его учили распознавать марки немецких машин – легковых и грузовых,– и он сразу же увидел, что прямо на него летит, грабастая широко расставленными колесами асфальт, серый «хорх». Юджин испугался. Он знал, что «хорх» машина высокопоставленных фашистских чиновников. На «хорхах» ездят министры, фельдмаршалы, изредка гаулейтеры и генералы. Сам Гитлер любит этот приземистый широколапый автомобиль с мощным двенадцатицилиндровым мотором, который работает почти бесшумно, как швейная машина. Капитан Гревер из школы разведчиков всегда повторял: «Если вам попадется где-нибудь на шоссе «хорх», не пытайтесь узнать, кто в нем едет: просто уничтожайте. В ста случаях из ста вы уничтожите какую-нибудь очень важную птицу. Бейте чем придется, всем, что будет у вас под рукой». Сейчас у Юджина, кроме спрятанного в кармане пистолета, под рукой ничего не было. Вряд ли сможет он причинить пассажирам какой-нибудь вред пистолетом, тем более, что машина несется со скоростью свыше ста километров. Кроме того, у него иное задание – остановить машину. Попробуй задержи этого черта! И еще: если там сидит какой-то чин, то его личная охрана вмиг сделает из тебя решето, выпустит все пули из всех своих автоматов. Что же делать?

А машина ревела уже, казалось, за спиной. Юджин хотел еще раз оглянуться, и в это самое время водитель «хорха» стал часто сигналить. Сигнал был хриплый, жуткий, как паровозная сирена, и у сержанта отнялись плечи, руки, спина Но тут же инстинкт разведчика подсказал ему, что опасность минула: те, что в машине, не собираются бить по нему из автоматов, не хотят давить колесами, наоборот, предупреждают, чтобы он случайно не шагнул влево, под их стремительную, как ракета, машину.

И тогда Юджин остановился и повернул навстречу машине свое добродушное, спокойное лицо, словно предлагал посмотреть на себя. Он протянул правую руку и показал большим пальцем себе под ноги, на шоссе. Сделал он это машинально, как делал сотни раз у себя дома, в штате Висконсин, и совсем не подумал, что этим американским жестом выдает себя с головой. Потом он спохватился, хотел исправить положение, спрятать проклятый палец, но не успел.