Текст книги "Европа-45. Европа-Запад"

Автор книги: Павел Загребельный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц)

– Скажите, вы не потомок знаменитого немецкого ученого Либиха? – спросил его Михаил.

– Нет, просто однофамилец.

– Я так и думал. Прошу не медлить. Действуйте.

Уже совсем рассвело, когда наконец были закончены все технические приготовления. Партизаны собрались на командном пункте. Капитан Либих, сидя в своей вертушке, положил руки на стол, свесил локти, отчего у него сразу как-то сгорбилась спина, потом оглянулся на партизан, взглянул на Михаила и быстро включил питание. Разноцветные циферблаты расположенных перед ним приборов засветились. Стрелки заметались во все стороны, комариным писком откликнулись невидимые трансформаторы и реостаты Рука Либиха повернула еще один рычажок, и где-то наверху загудела земля.

– Внимание, – тихо сказал капитан и нажал на красную кнопку.

Взрыв продолжался нестерпимо долго. Земля двигалась, содрогалась, корчилась. Казалось, мощные бетонные стены не выдержат, сдвинутся со своих мест и навеки замуруют кучку отважных людей, которые вызвали на поверхности земли почти космическую катастрофу.

– Взорвались спирт и кислород,– пояснил капитан, когда наверху все стихло.– Разрушения, очевидно, больше, чем можно было предположить. – Он был бледен. Руки у него дрожали.

«Интересно,– подумал Михаил,– дрожат у него руки, когда он выводит ракету на траекторию? На траекторию, которая на своем конце имеет Лондон...»

Вход в командный пункт завален песком и обломками деревьев. Над бывшей ракетной площадкой стоял тяжелый, удушливый смрад от взрыва. Там, где высился стальной карандаш, теперь были разбросаны обрывки сосновых веток. Ледяное поле бетона покрылось рваными сероватыми торосами. Погреб, где сидели запертые эсэсовцы, разрушен и засыпан землей. Сизый дым вился над местом, где были похоронены все, кто ставил ракету.

Бледный Михаил резко повернулся к капитану Либиху.

– Идите! – приказал он ему дрожащим голосом. – Иди-те сейчас же и поскорей, иначе я не ручаюсь за людей. Иди-те и всем рассказывайте о том, что вы здесь видели. Так будет со всеми, кто попробует пустить в ход подобное оружие.

– Я могу взять кое-какие свои вещи? – спросил капитан. Педантизм явно заедал молодого ученого.

– Берите и идите. Хотя стойте! Вы знаете, где расположены другие площадки?

– Где-то поблизости, но они еще не готовы. Наша была первой. Больше я ничего, к сожалению, не знаю.

– Все-таки зря мы отпускаем его живым, – вздохнул Клифтон.

– Он еще поставит после войны свои ракеты где-нибудь на берегу Темзы! – засмеялся Юджин.

– Этого никогда не будет! – воскликнул Клифтон.

– Мне тоже хотелось бы, чтобы этого никогда не было, но разве угадаешь, как оно повернется после войны. Ты слышал, что говорил этот сукин сын?..

– Не имел такого удовольствия.

– Он говорил, что ученые уже готовят чемоданы, чтобы ехать в Англию и Америку, где им хорошо заплатят за их ракеты.

– Правительство Великобритании не допустит этого!

– Наш президент тоже как будто парень не такой, чтобы дать пристанище подобной сволочи.

– Не знаю, как там у вас, а мы, голландцы, никогда больше не допустим, чтобы наша страна была ракетным полигоном, – твердо проговорил Якоб Ван-Роот. – Мы будем развозить по всему свету тюльпаны, а не ракеты.

– И поэтому я убил бы этого ученого! – прошептал Клифтон Честер.– И каждый англичанин на моем месте сделал бы то же самое.

МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

Есть такие женщины: впустишь ее в жизнь – и все пойдет кувырком! Положение обязывало Швенда сделать вид, что он женат. Надо было, конечно, взять в жены чистокровную немку. Швенд нашел в одной зенитной батарее довольно симпатичную девушку, договорился с командованием – и Вильма переехала в замок Лабер. Сиреневую униформу зенитчицы она сменила на бальное платье, на боа из дорогого меха, на легкие туфельки от лучшего флорентийского сапожника, который поставлял обувь для всех сановных дам Европы. Казарменные скука и ограниченность были забыты. Вильма непринужденно беседовала теперь с вежливыми, элегантными господами о величии «третьей империи».

Швенд не жалел денег для Вильмы, покупал ей дорогие украшения, но какой-то бес сидел, наверно, в этом удивительном существе: стоило только ей хоть на час вырваться из-под опеки Швенда, как она затевала какие-нибудь глупости. То устраивала скандал в магазине, то находила себе офицера и начинала «крутить» с ним, а то публично давала пощечину итальянцу. И конечно, скупала всякую всячину. На туалетном столике, где стояли японские коробочки с бриллиантовыми колье и браслетами, она выстроила целый отряд гипсовых Афродит и Аполлонов. Проворные итальянцы выпускают эти вещицы на рынок сотнями тысяч, и каждая, разумеется, найдена не где-нибудь, а в Капуе или в Помпеях во время раскопок. Дешевые стеклянные флакончики соседствовали на столике с глиняными страшилищами, которые должны были изображать буддийских божков. И над всей этой гипсовой, мраморной и фаянсовой дребеденью, расставив ноги, возвышался фарфоровый баранчик, которого Вильме подарил какой-то дурак «на счастье».

Подойдя к зеркалу, чтобы посмотреть, как сидит пиджак, Швенд взглянул на барана. Тот стоял на растопыренных ногах, уставясь на Швенда дурными, намалеванными розовой краской глазами. Из открытого рта высунулся такой же розовый, как и глаза, язык. Швенд протянул к баранчику руку и сейчас же отдернул ее. Пучеглазое существо топнуло, махнуло головой и оглушительно, на всю комнату заревело: «Бэ-э!..»

Швенд отбежал от стола и схватился за сердце. Он был суеверен и знал, что разведчику перед провалом судьба всегда подает некий знак. Блеяние фарфорового барашка – это конечно, был знак: над головой майора Роупера нависла угроза.

Он стал вспоминать все, что с ним произошло со дня прибытия в Рим. Обед в ресторане «Ульпия»... Путешествие в Неаполь. Освобождение Муссолини... Беседы с Чиано, Эддой Муссолини и с этим недоноском Петаччи... Нет, все было верно. Он не позволял себе непродуманных поступков, действовал только по приказам гестапо и только в интересах гестапо. Его агентура по сбыту фальшивых фунтов работала безотказно. На днях он доложит о реализации первых ста миллионов фунтов стерлингов. За эти деньги можно купить половину немецкой армии. Разве может пасть подозрение на человека, который приносит Германии такой немыслимый капитал?

Швенд подошел к баранчику сбоку, прячась от его вытаращенного глаза. Протянул руку. В тот же миг из раскрытого фарфорового рта вылетела большая зеленая муха.

Швенд хватил барашка о пол. Только подумать! Майор Интеллидженс сервис испугался обыкновенной мухи! Правду сказал великий Шекспир: «Есть вещи между небом и землей, которые философам даже не снились».

Он прошел в кабинет. Там его ждала шифровка из Берлина– от Гйотля. В ней говорилось: «По приказу фюрера немедленно купите тысячу американских и английских автоматов и винтовок и пятьсот ручных и станковых пулеметов». Швенд усмехнулся. С таким же успехом они могли телеграфировать ему, что приобрести английское и американское оружие хочет сам господь бог, а не то что фюрер! Это уже было не золото и не драгоценность. Американское и английское оружие было только у американцев и англичан – не поедет же он в армию виконта Александера. А может, в Берлине что-нибудь пронюхали и хотят проверить его? Если будет оружие союзников, значит, он связан с ними. Может, не случайно залетела эта муха в фарфоровую игрушку?

Швенд вызвал шифровщика и продиктовал ответ: «Ваше поручение выполнить не могу. Швенд».

Через день Гйотль прилетел в Италию сам.

– Послушайте, – сердито сказал он. – Кальтенбруннер недоволен вашим отказом. В чем дело?

– Зачем вам столько оружия? – Швенд пожал плечами. – Мне кажется, что Германии сейчас не хватает не оружия, а солдат.

– Оружие нужно для верховного главнокомандования,– уклончиво ответил Гйотль, – и нужно немедленно. Мы долго думали и пришли к выводу, что только вы можете выручить нас, как выручали уже не раз и не два. Кальтенбруннер обещал хлопотать перед фюрером о награждении вас рыцарским крестом.

Швенд снова пожал плечами.

– Я коммерсант, – сказал он с достоинством. – Коммерсантов украшают не ордена, а умело проведенные операции.

– Еще одна операция, господин Швенд, – Гйотль смотрел на него умоляюще.

– Хорошо. Но где я достану столько оружия?

– Ну, скажем...– Гйотль на миг заколебался.– Вы могли бы поехать в Триест?

– А дальше?

– А дальше – договориться с четниками генерала Михайловича. Он ведь каждую неделю получает от англичан оружие.

– Английское оружие за английские фунты? – криво усмехнулся Швенд.– К тому же за фунты фальшивые?

– Мой дорогой,– Гйотль дружески наклонился к собеседнику,– а что на этом свете не фальшивое?

– Вы на что намекаете? – спокойно поинтересовался Швенд. А внутренне весь напрягся, готовый, чуть что, броситься на Гйотля.

– Ни на что не намекаю,– увернулся доктор.– Я просто констатирую факт. Возьмите хотя бы меня. Я сделал карьеру благодаря фальшивым деньгам. Вы стали богатым человеком тоже благодаря этому...

– Я не был бедным и раньше,– напомнил Швенд.

– Не бедным, но и не богатым. Да и вообще война – это ведь тоже сплошная фальшь. Великий спектакль, в котором каждый играет свою роль. У одного она больше, у другого меньше. Люди притворяются, провозглашают какие-то цели, умирают за них, а все сводится к тому, чтобы купить и продать...

– Вы ошибаетесь,– не согласился Швенд.– Есть еще идеалы.

– Идеалы разрабатывает ведомство доктора Геббельса. Они не менее фальшивы, чем наши фунты.

Швенд хотел сказать Гйотлю, что есть иные идеалы, по ту сторону фронта, но удержался: может быть, доктор вызывает его на откровенность?

– Я верю в идеалы, провозглашенные фюрером,– торжественно отчеканил он.

– Да! – откликнулся доктор Гйотль.– Да! Я тоже верю. И буду бороться за них до конца. Хайль!

– Хайль!

– Значит, вы едете в Триест?

– Наверно, придется.

– А точнее?

– Еду.

– Оружие пересылайте в Австрию. Вам будут выделены грузовые машины. Я сегодня же вылетаю назад и обо всем доложу.

– Не останетесь даже пообедать?

– Не имею времени. Передайте мои извинения госпоже Швенд. Хайль!

– Хайль!

Вечером владелец замка Лабер, не попрощавшись с «госпожой Швенд», выехал на горбатом «фиате» в Триест. Там у него тоже был агент по сбыту фальшивых фунтов.

Устроившись в отеле, Швенд вызвал к себе агента и попросил связать его с представителем четников Михайловича. На другой день турок привел толстого смуглого господина. Не спрашивая разрешения, толстяк бесцеремонно разлегся в кресле, закурил американскую сигарету.

– Имею честь. Что вам нужно?

– Кто вы такой? – поинтересовался Швенд, недоброжелательно разглядывая самоуверенного гостя.

– Это не играет роли, как любят говорить немцы,– захохотал тот.– Мне сказали, что вы хотите переговорить с командиром четников.

– Допустим.

– Это я.

– Командир четников?

– Ага.

– Видите ли...

Швенд замялся. Он не хотел обижать гостя, но вместе с тем не мог согласиться с мыслью, что этот неопрятный толстый мужчина и есть командир тех знаменитых «борцов за свободу», о которых так много говорили в Англии. Черные воловьи глаза под низким упрямым лбом, широкий рот, мясистый нос, длинные, толстые большие уши. Таких Роупер еще не встречал никогда. Он невольно пощупал свое ухо: может, и оно такое же большое? Нет, у него ухо маленькое, кожистое, как у мыши.

– Вы хотели сказать, что я не похож на офицера? – засмеялся четник.– Ну что же! Вы вот по всем признакам офицер, здесь уж никто не ошибется.

– Вы ошибаетесь,– поспешно прервал его Швенд.– Я – коммерсант.

– Хо-хо, вон что. А я не похож на офицера, а все-таки офицер. Даже подполковник, если это вас интересует.

– Меня интересуют пропуска.

– В партизанский край?

– В Югославию.

– Это и есть партизанский край. Партизаны Тито бьют нас, мы щиплем их. Пропуска могу предложить свои...– подполковник вытащил из кармана пучок мятых бумажек.– А это подделки. Титовские. Если вдруг попадете к партизанам Тито.

На стол лег еще один ком бумажек

– На них можно положиться?

– Как на крутую гору! Только не попадайте к русским. Там не спасут никакие пропуска. Надеюсь, вы слышали, они уже в Белграде.

– Да. Я знаю об этом. И все равно мне нужны пропуска. Кроме того,– Швенд оглянулся,– мне нужно оружие.

– Сколько угодно,– подполковник небрежно махнул рукой.

– Английское и американское.

Швенд перечислил виды оружия. Назвал цифру. Четник слегка смутился.

– У вас аппетит...– сказал он.– Где же я наберу сразу столько? Для этого надо разоружить всех моих четников. А титовцы и так кричат о нашем сотрудничестве с немцами. Даже Черчилль – слышите, сам Черчилль! – отказался от генерала Михайловича из-за этого. Раньше англичане просто засыпали нас оружием и боеприпасами. Теперь, после соглашения Тито с Шубашичем, все достается титовцам. Год назад я мог бы продать целый эшелон военного снаряжения. Теперь – ша! Хотя постойте! Через два дня в Тусак приходит английская подводная лодка с оружием для наших частей. Англичане украдкой еще поддерживают нас. Ведь король Петр сидит в Лондоне, а мы все-таки боремся за короля, чтоб ему было пусто! Не знаю, что там в подводной лодке, но могу продать все на корню.

Через два дня Швенд был в Тусаке. Он видел, как швартовалась к временному причалу длинная стальная рыбина, слышал английскую речь, издалека любовался стройными высокими фигурами английских моряков, но не подошел. Потом, после войны, сидя у камина, он вспомнит этот теплый осенний вечер на Адриатике, стук ящиков с оружием и английскую речь, что звенела в сумерках, как далекие колокола собора святого Павла.

Грузовые машины, нанятые Швендом, одна за одной отходили от причала. Командир подводной лодки бросил короткое «Ол райт!», неведомо кому бросил – тем, кто стоял на берегу, или в машинное отделение своего корабля. Заработали машины, и лодка исчезла в море, чтобы никогда больше не появляться у этого берега. Швенд расплатился с четниками, пожал им руки, сел в «фиат» рядом с молчаливым шофером – штурмфюрером СС – и поехал из Тусака, чтобы тоже никогда туда не возвращаться.

Ночь была тихая, теплая. Из-за пепельно-серых туч выглядывала луна, освещая побережье слабым, неверным светом. Серебряная мгла висела над морем, серебряной тишиной были налиты горы. Швенд боролся со сном. Сегодня, когда он услышал английскую речь, увидел своих соотечественников, ему с особенной силой захотелось поскорее вернуться домой, в Лондон, в маленький домик, окруженный старыми деревьями, слушать плеск волн на Темзе, попивать чай и спокойно обдумывать очередную акцию. Как никогда, в эту ночь Швенду хотелось жить; как никогда, он боялся смерти и содрогался от каждого подозрительного шороха.

За Вилла дель Нерозо на шоссе вдруг что-то зачернелось. Шофер затормозил и сразу же с двух сторон по машине ударили автоматы. Шофер упал головой на баранку руля. Машина прокатилась десяток метров и стала. Швенд попробовал оттащить шофера, чтобы сесть на его место, но в его правую ногу впилась пуля. Тогда он тихо выскользнул из машины. Вторая пуля догнала его, когда он уже припал к твердому настилу шоссе.

Еще днем, проезжая здесь, Швенд заметил какую-то фабрику. Он и сейчас угадывал в темноте ее очертания: до фабрики было не больше двухсот метров. Если удастся одолеть это расстояние, он спасен. Там, очевидно, немецкий гарнизон. Но двести метров иногда могут быть длиннее, чем двести километров. Теплая кровь обливала ногу, а правое плечо болело так, что Швенд не мог двинуть рукой. Видно, пуля застряла в плече. Он дополз кое-как до рва, который отделял шоссе от поля, но выбраться оттуда уже не смог. Безвольно лег во рву, полном грязной воды, пил эту воду и клял себя за то, что согласился ехать.

Вода придала ему сил. Он поковылял дальше, добрался до дренажной трубы. Залез внутрь, притих там и стал прислушиваться.

Партизаны прекратили стрельбу, вышли на шоссе, громко разговаривали возле машины. Потом голоса послышались ближе: наверно, искали его. Никто не догадался заглянуть в наполненную болотной водой трубу – и это спасло Швенда.

Он пролежал так целую ночь. Мертвая тишь окружала его, и Швенд боялся шевельнуться. В такой тишине слышен каждый шорох, и партизаны могут снова упасть на белое как мел шоссе с темных притаившихся гор. Где-то далеко-далеко завыла собака. Единственным живым голосом был этот одинокий собачий вопль к равнодушной луне, которая зажгла на земле и в небе холодные водянисто-зеленые пожары.

На рассвете Швенд отважился вылезти из своего убежища, кое-как добрался до фабрики, нанял там арбу, запряженную парой волов, и на ней приехал в Триест.

Врач, осмотрев его, сказал, что пуля попала в мякоть. Через неделю можно будет танцевать на балу.

Швенд усмехнулся. Спасибо! Он продолжит свой опасный танец: танец между жизнью и смертью...

КОГДА ЛЮДИ ГОЛЫЕ...

Полевая баня издалека напоминала продолговатый суповой термос, поваленный набок и подпертый автобусными колесами. Гауптман Либих сначала даже не сообразил, что это за диковина пристроилась к берегу канала на окраине Хогсварта.

Гауптмана трясла лихорадка. Три дня и три ночи – в дюнах. Страх, голод, холод. И потому, когда он увидел сизый дымок, когда почувствовал тепло, струящееся от металлических стен бани, сразу же забыл о том, что должен спешить в штаб, чтоб доложить начальству о гибели ракетной базы, забыл все свои желания, кроме одного: согреться, постоять под журчащим теплым душем, смыть с себя весь ужас этих дней, надеть чистое белье!

Либих подошел к бане. Что-то шипело в ней, гудело, звенело, запах лизола бил в ноздри. У дверей на железном походном стуле равнодушно сидел фельдфебель санитарной службы.

– Работает баня? – спросил Либих.

Фельдфебель неторопливо поднялся, вынул изо рта трубку. Был он невысок ростом, сухолицый, остроглазый. Шинель на нем имела такой вид, словно ее впервые надели. Новенькие сапожки фельдфебеля поблескивали, и Либиху стало неудобно за свои грязные сапоги, за дырявую шинель и намокший ранец.

– Раз я начальник этой бани, она не может не работать,– резким голосом сказал фельдфебель.

Острый подбородок его был задран вверх, как носок старого ботинка. Такие люди вызывают неприязнь с первого взгляда. Однако Либиху очень хотелось помыться. Он улыбнулся.

– Значит, я сейчас погрею свои косточки? А то во мне уже не осталось ни капельки тепла.

Черная трубка, вернулась в сухогубый фельдфебельский рот. Начальник бани уселся на свой железный трон и принял вид императора. Церемониал вежливости по отношению, к старшему по чину выполнен, теперь начальник бани мог заявить о своих прерогативах.

– Ничего не выйдет,– равнодушно процедил он.– Моя баня – только для войск гарнизона.

То, что казалось таким близким и возможным, вдруг стало недосягаемым.

– Послушайте,– пробормотал Либих.– Послушайте, фельдфебель, разве здесь... разве это не часть группенфюрера Кюммеля?

Начальник бани бросил на гауптмана пренебрежительный взгляд:

– Во-первых, это военная тайна. А во-вторых... здесь слишком много шляется разных шпионов, чтобы я... Я просил бы гауптмана показать документы.

При других обстоятельствах Либих непременно возмутился бы. Но сейчас он молча достал из кармана аусвайс^[37]. Фельдфебель пробормотал что-то об «изменниках двадцатого июля»^[38], переложил трубку из одного уголка рта в другой, развернул удостоверение, медленно пробежал глазами напечатанный готическим шрифтом текст и вдруг вскочил со своего стула. Оказалось, что он умеет лихо стукать каблуками, в один миг прятать трубку в карман шинели, выбрасывать вперед руку, есть глазами начальство. Он все сумел, эта сволочь, самоуверенный санитарный фельдфебель, после то-го как узнал, что перед ним начальник секретного объекта №1.

– Прошу прощенья, герр гауптман! – гавкнул фельдфебель прямо в лицо Либиху.– Я к вашим услугам, герр гауптман!

– Значит, я могу помыться? – все еще несмело спросил гауптман.

– Яволь! Хайль!

– Из вас получится хороший начальник бани, фельдфебель,– похвалил Либих, влезая по лесенке в железный термос.

Фельдфебель полез следом за ним.

– Позвольте помочь, герр гауптман!

– Благодарю, я сам.

Начальник бани не отставал: хотел загладить свою вину.

– Обмундирование прикажете в дезинфекцию? – спросил он, когда гауптман остался в одних подштанниках.

– Ну что же...– важно ответил Либих. Он уже вошел в роль человека, к велениям которого прислушиваются.– Если только шинель высушится...

– О-о, у меня в камере можно цыплят жарить! – захихикал фельдфебель.

Либих сбросил подштанники, достал из ранца кусок зеленого мыла и направился на другую половину бани – в душевую. На пороге душевой стоял здоровенный солдат в рабочем полотняном мундире. В руке у него был помазок, в другой – ведро.

– Подмажемся? – скаля зубы, спросил он.

– Что это там у вас?– растерянно пробормотал Либих.

– Не знаете? Марию Магдалину из себя корчит! Ты что, впервые в бане? Жидкость от всякой нечисти, кройцефикс^[39]. Один раз мазнешь – и все исчезнет. Даже кожа слазит! Прима!..

Либих остановился. Хотел сказать, что он не солдат, а офицер, что его не полагается мазать этой гадостью, но смолчал. И солдат, воспользовавшись молчаливым согласием гауптмана, с разгона ткнул ему помазком пониже пупка. По ногам Либиха побежали холодные противные струйки. Кожу его словно бы обожгло. Он рванулся вперед, чтобы поскорее смыть с себя эту гадость, но солдат схватил его за плечо.

– Ты чего выламываешься? А под мышками? У тебя и на груди, как у медведя. Тоже надо бы...

Либих не выдержал. Резким движением плеч сбросил руку солдата, повернул к нему бледное, перекошенное яростью лицо:

– Слушайте, вы, солдат!..

– Прошу прощенья, герр...– забормотал банщик.– Сейчас пущу воду... Один момент... Прима водичка...

Либих вошел в душевую. Здесь окружило его все, что мило немецкому сердцу. Белые стены, еще сухие деревянные решетки под ногами, аккуратно, тепло, тихо.. Где-то щелкнуло, заклокотало, и из душевого ситечка дружно ударили тонкие, щекочущие, теплые струйки воды.

– Мой боже,– прошептал Либих,– как мало надо человеку!..

Погруженный в райское блаженство, Либих не заметил появления еще одной голой фигуры. Но фигура эта сама напомнила о себе, хлопнув гауптмана по спине. Либих вздрогнул, обернулся и увидел долговязого белотелого мужчину с прилизанными волосами.

– Ты как сюда попал? – воскликнул незнакомец.– Это же мошенничество! Фельдфебель говорит, что баня готовится для какого-то начальства, что он не имеет права пускать сюда даже божьего духа, а тут, оказывается, уже сидит субчик...

– А вдруг я и есть тот божий дух! – фыркая, отозвался Либих.

– Может, ты еще назовешься Саваофом? Но у того, насколько мне известно, борода растет на морде, а не на груди, как у тебя. Из какого только зверинца ты выскочил!

– Дурак,– спокойно сказал гауптман.– Волосы на груди – это признак мужества. Японцы, чтобы не быть похожими на женщин, даже делают себе специальные парики на грудь.

– Ты скажи: сколько с тебя взял фельдфебель?

– Ничего.

– Тогда ты, наверно, действительно не такая баба, как я. Я дал ему пачку лучшего табака «Дюбек». Твоя фамилия как?

– Либих.

– А я Финк, Арнульф Мария Финк.

– Откуда у тебя русский табак? – поинтересовался Либих.

– Оттуда, откуда я и сам,– с Восточного фронта.

– Ну, как там, горячо?

– Во всяком случае, не так, как здесь... Намыль мне спину. Вот так... Благодарю. Спасибо... На Востоке продолжается еще и до сих пор то, что началось под Сталинградом.

– А ты и под Сталинградом был?

– Видишь, вот рука? Это там, под Сталинградом... Как рвануло что-то... Похоже, их «катюша»... Ну, пальцы и скрутило. И думаешь, помогло? Все время просидел на передовой... Вот у меня был товарищ – Гейнц Корн. Тому руку переехала наша полевая кухня. Зимой... Он нарочно под колесо подсунул... Земля твердая, кухня была полна супу – так рука и хрустнула... И что же? Я погибаю на передовой, а мой друг Гейнц Корн, которого надо бы судить за умышленное членовредительство, пригрелся в трофейной команде. Кстати, может, ты разъяснишь мне, что делается в этом эсэсовском гнезде? Понимаешь, я приехал сюда по вызову самого группенфюрера Кюммеля... Вчера пришел в штаб. Говорят, группенфюрер куда-то уехал. При этом узнаю, что здесь же был и мой брат Рольф. Штурмбанфюрер СС Рольф Мария Финк, не слышал про такого? Жаль... Он был настоящим немцем... Я говорю «был» потому, что Рольфа уже нет. Убит бомбой – американской или английской – в этом проклятом Хогсварте. Вчера я целый день шлялся по городу и не увидел ни одной воронки. Что за бомба такая? Может, она взорвалась в воздухе?

– Не знаю. Я уже иду. Накупался.

– Ну иди, иди. А я еще понежусь полчаса за себя и за Рольфа. Мой братец тоже любил купаться...

Когда Либих, побрившись взятой у начальника бани безопасной бритвой, застегивал френч, из душевой выбежал в раздевалку Финк. Он глянул на гауптманские погоны Либиха, с перепугу икнул, крякнул, крутнулся на месте и снова махнул назад.

– Чего это он? – удивился санитарный фельдфебель.

– Наверно, что-то забыл в душевой,– пряча усмешку, ответил гауптман.

Через час он уже стоял перед бригаденфюрером Гаммельштирном и коротко докладывал о событиях, что произошли несколько дней назад на базе «фау-2».

– Значит, вы можете поклясться, что группенфюрер барон Кюммель погиб у вас на глазах? – спросил Гаммель– штирн.

– Яволь. Он погиб как герой.

– Царство ему небесное! – Бригаденфюрер, крестясь, поднялся из-за стола.– Он был храбрым воином и настоящим немцем.

Гаммельштирн еще раз перекрестился. И Либиху показалось, что рука у него дрожит. Гауптман отнес это за счет волнения и жалости к погибшему барону, но совсем упустил из виду то обстоятельство, что у Гаммельштирна были основания не только горевать, но и радоваться. Смерть фон Кюммеля автоматически ставила бригаденфюрера Гаммелыптирна на высшую должностную ступень, как повышала она по службе еще сорок шесть офицеров.

– А вас, говорите, эти... бандиты отпустили? – спросил бригаденфюрер.

– Так точно!

– Чем же вызвано такое великодушие?

– Они помиловали меня, потому что я ученый.

– Прекрасно! А я расстреляю вас на том основании, что вы ученый! За измену и трусость. Что вы на это скажете?

– Э-э... герр бригаденфюрер... Но в интересах будущего, в интересах Европы... Европе ведь понадобятся ученые. Я так думаю...

– Ученые! Мне плевать на ваши факультеты и университеты! Пока продолжается война, люди делятся на солдат и не солдат. И будьте уверены: я не пожалею вызвать отделение эсэсманов, одного залпа которых достаточно...

– Герр бригаденфюрер...

– Молчать! Я еще не все сказал. У меня есть вызов... Вас вызывают в Пеенемюнде^[40]а мне начхать на Пеенемюнде.

– Прошу прощенья.– Либих почувствовал твердую почву под ногами.– Ведь как раз Пеенемюнде дало нации оружие отплаты.

– Оружие! Где оно? Где ваша площадка? Где великий воин группенфюрер барон фон Кюммель? Ничего нет! Нет, о горе нам!..

Либих потерял какую бы то ни было надежду. Расширенными от страха глазами он смотрел на красную физиономию Гаммельштирна и чувствовал, что у него подламываются ноги. «Я упаду сейчас на колени,– думал он.– Буду просить этого идиота, чтобы он отпустил меня в Пеенемюнде».

Гаммелынтирн исчерпал все запасы генеральского красноречия, которое охватило его, как только он подумал о предстоящем повышении. Он был удовлетворен: перед его блестящей логикой оказался бессильным даже ученый. Почти добродушно он проговорил:

– У меня есть вызов не только от господина Германа Оберта^[41], но и от рейхсфюрера СС. Видно, вы очень нужны там, в Пеенемюнде... Я отпущу вас. Но сначала вы уничтожите эту банду в дюнах. Понятно вам?

– Яволь! – проревел Либих.

– Соберете в Хогсварте солдат вермахта. Их слоняется здесь достаточно.

– Яволь!

– И немедленно в дюны! Чтобы за несколько дней там не осталось ни одного бандита. И не болтайте, что вашу площадку уничтожили партизаны. Ее разбомбили. Слышите?

– Яволь!

Гауптман Либих вылетел из штаба, словно выброшенный пружиной. Он представления не имел, куда ему теперь идти, где искать солдат вермахта. Вспомнил о своей беседе с бригаденфюрером и невольно покраснел.

«Ах, не все ли равно? – подумал он тотчас.– Забота о собственной безопасности – основа всех поступков человека. Каждый на моем месте поступил бы так же».

Какой-то фельдфебель с тремя серебряными квадратиками на погонах шел навстречу Либиху. Заметив гауптмана, он остановился. Вся его фигура выражала нерешительность и растерянность. Либих узнал Арнульфа Финка.

– Это... вы? – тоже растерявшись, спросил он, потому что не отважился «тыкать» Финку, как делал это в бане.

– Яволь, гауптман! – фельдфебель вытянулся.

– Ждете группенфюрера Кюммеля?

– Яволь, гауптман! К сожалению, он еще не приехал.

– И не приедет.

– Как же это?

– И бумаги ваши вряд ли придут. Война!..

– Яволь, гауптман! Что же мне делать?

– Идите ко мне помощником.

– К вам? Но...

– Никаких «но»! Слушайте приказ. К вечеру соберите в Хогсварте солдат вермахта. Эсэсманов не надо. Так приказал бригаденфюрер. Собираться здесь, возле штаба.

– Все будет сделано, гауптман!

– Не сомневаюсь. Идите!

Либих с облегчением посмотрел вслед фельдфебелю. Есть еще люди, которые его слушаются!.. Никакие угрызения не мучили больше гауптмана. Страх, стыд, растерянность – все это осталось позади.

НА ЗАКАТЕ СОЛНЦА

Михаилу приснился сон. Родные поля, отцовские степи, в которых он не бывал уже тысячу лет. Киевские улицы пролегли в древних оврагах, между валами княжеских укреплений. Днепр, закованный в лед, как в броню,– великая река его народа. И все засыпано снегами, белыми-белыми, как молоко, как волосы старых украинских дедов, что греются летом у ворот, а зимой на теплой печи рассказы-ают внукам страшные сказки. И он упал на колени и ел этот снег, как сахар. Ел, и не мог наесться, и плакал... А когда Михаил проснулся, лицо у него было мокрое не от слез, а от дождя. Вода просачивалась сквозь охапки веток, которыми был укрыт примитивный, сделанный на скорую руку шалаш. Вокруг Михаила лежали вповалку... эсэсовцы. Дождевые струи журчали, падали спящим на лица, на шеи и руки. Но люди спали как мертвые.

Михаил приподнялся на локтях, сел. Под ним был кожаный плащ стального цвета, плащ с погонами группенфюрера СС Генеральская фуражка валялась рядом. А вот лежит Гейнц Корн, который сменял свою фронтовую, вытертую форму на новенький мундир штурмфюрера. А там Юджин Вернер, Клифтон Честер, пан Дулькевич, который даже спит в офицерской фуражке штурмбанфюрера Финка.

Вчера, после того как нагруженные припасами, взятыми на ракетной базе, партизаны углубились в дюны, пан Дулькевич, размахивая двумя баклагами, обшитыми зеленым сукном, воскликнул: