Текст книги "Чистая душа"
Автор книги: Мирсай Амир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 41 страниц)
Уха была готова. Сания расстелила на траве скатерть, расставила посуду.
Камиль принес охапку ивовых прутьев.
– Вот тебе подушка, Сания. Садись!
– Предложил бы Сулейману-абый да Хафизе-апа.
– Им тоже будет. А ты, Сания, сядь!
– Ладно уж!
Наконец «стол» был готов.
Сулейман с Хафизой, как старшие, уселись на затененном месте, под самыми кустами. Фардана принесла закопченное ведро с ухой. Вместо черпака Сания взяла эмалированную кружку и стала наливать в тарелки.
– Где же наш Хасан? – оглядывалась она.
Камиль вытащил зарытую в песок бутылку золотистого портвейна.
– Выпьем, Сулейман-абый, омолаживающего.
И в эту минуту по всему берегу Камы будто повеяло тревожным ветром. Веселый гомон наслаждавшихся отдыхом людей мгновенно оборвался.
Камиль беспокойно вскочил и замер.
В этот момент к костру подбежал Хасан. Он тяжело дышал и не сразу выговорил:
– Папа! Война!
– Что? Война?..
Подошли Рифгат, Милуяша, Шакир.
– Война, Камиль-абый! – подтвердил Рифгат, стараясь держаться спокойнее. – Сейчас нам сказали ребята. По радио передавали – гитлеровские войска напа ли на нас. Говорят, сегодня утром бомбили наши города. Красной Армии дан приказ…
Сотни лодок повернули к городу. Все, кто был на пляже, торопливо одевались и бежали к переправе.
Глава вторая
РАССТАВАНИЕ
1От пристани до центра города было довольно далеко. Обычно автобусы справлялись с перевозкой пассажиров не только в будни, но и в выходные дни, когда все городское население направлялось к реке. А сегодня, когда отдыхавшие на берегах Камы тысячи горожан сразу бросились домой, автобусы захлестнуло. Толпы народа двинулись в город пешком.
Шоссейка, тянувшаяся вдоль берега, была переполнена непрерывным потоком пешеходов. Камиль с Санией и Хасаном затерялись среди них.
Город, еще сегодня утром выглядевший таким праздничным, таким родным, своим, вдруг изменился.
И дорога к дому казалась очень длинной. Окраины города, простиравшиеся до берегов Камы, одноэтажные деревянные домишки, огороды и сады представлялись нескончаемыми. А на дороге, тянувшейся мимо тихих домов, беспокойная толчея. Гудят автобусы, заставляя подаваться в сторону пешеходов, беспрерывно сигналят грузовики. И пестрые толпы людей опять смыкаются.
Вот потянулась высокая ограда судоремонтного завода, вот шоссейная дорога повернула на гору, где начинаются центральные улицы города. Здесь движение было еще более беспокойным. По асфальтированным или вымощенным улицам сновали люди, мчались машины. Вот проскакал во весь опор конный красноармеец. И будто в погоне за ним, стрелой пролетел мотоциклист в квадратных очках. Он повернул за угол, и яростный рев его мотора быстро заглох в пышной зелени городского сада.
Начавшаяся война уже подчиняла все своим беспощадным законам.
Не только люди, но и безмолвные дома, даже камни и те казались сейчас другими. Совсем другими стали кусты сирени в палисадниках, и стройные тополя на бульварах, и липы с густыми кронами в городском саду.
Все казалось в эту минуту живым, способным думать и чувствовать.
И во всем как будто была какая-то смешанная с тревогой печаль.
Камиль с Санией дошли до сквера и свернули налево, к себе.
Молодая женщина в цветастом сарафане брала воду из колонки. Камиль удивился ее беззаботному виду. Поставив ведро под кран, она стояла, упершись в бока крепкими руками. Когда ведро наполнилось, не спеша закрыла кран, подцепила ведра на коромысло и, покачивая бедрами, спокойно зашагала вдоль сада.
Эта женщина казалась Камилю глухой.
На центральной улице на скамеечке у ворот сидела толстая женщина и вязала кружева. Не носки, не варежки, а кружева!..
И эта тоже показалась Камилю глухой.
Ему хотелось поскорей оказаться дома. А вдруг там его уже ждет повестка из военкомата…
Но он понимал, что нельзя торопить Санию. Должно быть, она заметила его нетерпеливый взгляд и остановилась.
– Погоди, Камиль, – сказала она неторопливо. – Посидим немного. – И, не ожидая ответа, опустилась на скамейку у ближайших ворот. Посадила рядом и Хасана.
Камиль, глядя на нее, подумал с удивлением, что у Сании такой же спокойный вид, как у той, вязавшей кружево женщины.
– Что с тобой, Сания?
– Ничего. А с тобой что?
– Скорей бы домой! Ведь, видишь ли…
– Вижу, Камиль.
– Папа, война долго будет? – спросил Хасан.
– Не знаю, сынок, – рассеянно сказал Камиль, – кто может сказать?
– Папа, а ты поедешь на войну?
– Поеду, сынок, – сказал Камиль и искоса поглядел на жену: лицо Сании, как и до этого, было вполне спокойным. – Да, – продолжал Камиль, – в самом деле, Сания, может быть, меня уже завтра не будет тут.
– Не удивительно.
Камиль не ожидал от Сании такой твердости. Ему казалось, что она не выдержит тяжести этого признания.
– Давайте пойдем! – сказала Сания, вставая, и пошла неспешной походкой.
Дошли до площади Ленина. Это центр города. Здесь соединяются шесть улиц. Перед входом в сад построенная из досок, только недавно выкрашенная в голубоватый цвет трибуна. В саду, среди цветочных клумб, – памятник Ленину, Обычно Камиль замечал все это в праздничные дни, когда трудящиеся Ялантау, выстроившись колоннами, проходили через площадь. На трибуне в такие дни стояли местные руководители. И бронзовая фигура вождя на гранитном постаменте казалась живой, будто он видел всех собравшихся на площади.
Сегодня фигура Ленина показалась Камилю особенно живой, особенно выразительной. Каждому, кто проходит через площадь, он словно говорит: «Ну, дорогой товарищ, ты доказал любовь к родине своим честным трудом. Настал день проверки твоего патриотизма в огне величайшей войны. Готов ли ты к этому?»
Кажется, он устремил строгий взгляд через площадь на здание городского Совета. И Камиль, словно повинуясь его взгляду, повернул туда.
Двухэтажный каменный дом в связи с приближением юбилейного праздника Татарстана всего несколько дней тому назад был побелен. Сегодня он показался Камилю совершенно новым, странно изменившимся: ведь в его простеньких, давно знакомых Камилю комнатах сейчас решают дела громадной важности.
Перед большой дверью городского Совета Камиль, будто что-то вспомнив, вдруг остановился.
– Иди-ка домой, Сания. Я зайду в РОНО.
– И мне надо повидать Газиза-абый, – сказала Сания. – Иди, сынок, домой один. Ключ у Гашии-апа. На вот, отнеси это.
Хасан обычно не любил отрываться от родителей, но сегодня не стал спорить. Подхватил ведро с сумкой, сказал «ладно» и ушел.
– Тебе лучше бы вернуться, – сказал Камиль жене.
– Нет, зайду. Может, депутатов тоже собирают.
Но тут в дверях показался председатель городского Совета Газиз Баязитов.
В будни он всегда ходил в скромном темно-сером костюме, в суконной кепке. А сегодня на нем новенькая коверкотовая толстовка и белые брюки с зеленым пятном от травы.
Камиль, видя, что председатель спешит, коротко спросил.
– Слышали?
– Слышал, – сказал Баязитов. Он не остановился, но, увидев, что Камиль с Санией идут за ним, немного замедлил шаг.
– Мы были на берегу Камы, – сказал Камиль, – и не слышали, что передавали по радио…
– И я не слышал, – сказал Баязитов, – тоже был на прогулке за городом. Миляуша была с вами?
– Была. Наверно, сейчас уже дома.
Дойдя до угла улицы, Баязитов остановился;
– Извините, спешу на бюро райкома.
– Газиз-абый, – спросила Сания, – не собираете депутатов?
– Соберем… – Баязитов строго посмотрел на Санию. – А вы, товарищ Ибрагимова, не беспокойтесь. Вы ведь в отпуске, сидите дома. Если нужно будет, вызовем.
Он ушел.
Камиль хорошо знал председателя горсовета, отца одной из своих учениц – Миляуши. Нет, это был уже не тот Баязитов. Он всегда был спокойным человеком и выглядел старше своих сорока лет. Даже люди, старшие rto возрасту, почтительно величали его «Газиз-абый». А сегодня? Нет, сегодня никак не подумаешь, что человеку стукнуло сорок. Как-то весь он подобрался, помолодел…
Да, все в Ялантау вдруг изменилось с этого часа. Вчерашний день ушел в далекую историю. Кончилась мирная стройка, продолжавшаяся более двадцати лет. Началась военная страда – Великая Отечественная война.
Камиль в эту ночь спал плохо. О чем только он не передумал! Но сколько ни думал – приходил к одному выводу: да, нужно быть на фронте.
Наутро он пошел в военкомат и попросил зачислить его в ряды Красной Армии. Военный комиссар посоветовал не спешить.
– Нужно будет – сами вызовем, – сказал он.
Камиль вернулся. Но сейчас он не мог ни о чем думать, и дом казался ему какой-то временной станцией на его фронтовом пути. Прочитав в газете последние телеграммы, решил зайти в райком.
Секретарь райкома Башкирцев встретил его по-обычному спокойно.
– Здравствуй, дружище! Как дела?
– Дела-то ничего, да вот… – начал было Камиль.
А Башкирцев как ни в чем не бывало продолжал расспрашивать о житье-бытье.
Камиль заговорил о том, с какой просьбой он пришел сюда.
– Я коммунист. Здоров, крепок. Считаю, что мое место на фронте, – закончил он.
Башкирцев деловито задал вопрос:
– На кого оставляете школу?
– Когда уходят в армию, разве спрашивают о том, кому оставить свое место?
– Тебя ведь еще не призывают?
– Будто не найдутся люди на должность директора школы!
– Ты, Камиль, наверно, знаешь Антона Семеновича?
– Какого Антона Семеновича?
– Макаренко.
– Как не знать…
– Видный педагог, а?
– Конечно.
– Недавно я прочитал одну его статью. Там он приводит интересный эпизод. В коммуне для беспризорных ребят он работал шестнадцать лет. И вдруг его переводят на другую работу. Нужно уезжать. Услышав об этом, коммунары начинают плакать. Макаренко и самому нелегко расставаться… Он говорит своим коммунарам последние, прощальные слова, И вдруг его взгляд падает на рояль. На рояле пыль. И Макаренко, прервав свое прощальное слово, спрашивает: «Сегодня кто дежурный?» Ему сообщают. «Под арест на пять часов», – говорит Макаренко. Ну, что скажешь?
– Интересно! Я об этом не знал.
– Не сказал: «Я ухожу, а вы что хотите делайте», а?
Камиль понял, на что намекает Башкирцев, и попытался оправдаться:
– Так это было в мирное время…
Голос Башкирцева стал суровым:
– Вот так, Камиль. Желание твое понимаю. Наступит очередь – уедешь. Но все-таки не забывай: ты сегодня директор школы. И если самому придется уехать, на кого оставишь школу? В каком состоянии оставишь?
Слова Башкирцева отрезвили Камиля Словно рассеялся туман, и он начал видеть все вокруг. Вот и кабинет секретаря райкома, оказывается, все такой же, каким был всегда. Та же светлая, просторная комната, тот же покрытый красным сукном длинный стол, и у стола давно знакомая пальма.
А за письменным столом, на своем обычном месте Башкирцев. На нем та же гимнастерка. На стене портрет Ленина. Чуть левее – большая карта района. Тут же барометр. Стрелка показывает на «ясно». Все как в мирное время.
И липы за окном стоят спокойно, и часы с тяжелыми гирями тикают все так же неторопливо. Не один Камиль, весь актив Ялантау знает, что эти часы работают безупречно.
Камилю даже стало неловко перед Башкирцевым. Он понял, что до последней минуты был во власти какой-то странной растерянности. Да, нельзя так, ведь судьбы войны решаются не только на фронте.
– Вы правы, – сказал он наконец. – Я, признаться, позабыл, где нахожусь. Но все-таки, товарищ Башкирцев, считаю, что мое место на фронте.
Конечно, секретарь райкома хорошо понял его: ведь к нему сегодня приходило много людей с подобными заявлениями. Башкирцев гордился их самоотверженностью, но открыто не показывал свои чувства и не торопился выносить решения. Несомненно, раз началась война, главное место – фронт. Вполне естественно, что коммунист рвется на фронт. Башкирцев и сам, когда услышал о нападении гитлеровцев, подумал о фронте. Он вспомнил, как, будучи еще семнадцатилетним юношей, сражался с бандами Колчака.
Весной 1919 года колчаковцы наступали на Ялантау. Отдать город врагу было нельзя – здесь хранились огромные запасы хлеба, здесь зимовал в затоне большой речной флот. Надо было или уничтожить все это, или эвакуировать. А на Каме вот-вот тронется лед… И уездный партийный комитет принимает решение не пропускать врага в Ялантау. Для этого был организован отряд в помощь Красной Армии.
И Башкирцев был в этом отряде. Здесь он получил первое боевое крещение. Все храбро сражались. Врага удалось задержать. Но немало пролилось крови там. Многие коммунисты погибли у Ялантау за Советскую власть…
«Нет, никогда не отдадим мы свободу, завоеванную ценою жизни тысяч трудовых людей, рекою пролитой крови!» – думал Башкирцев, сжимая губы. Он уже чувствовал себя бойцом, готовым немедленно ехать на фронт.
Однако руководитель должен уметь обуздывать чувства. Сейчас – в особенности.
И Башкирцев старался возможно расчетливее распоряжаться отправкой на фронт ответственных работников своего района. Ему было далеко не безразлично, кто уедет сегодня, а кто – завтра…
Поняв это, Камиль успокоился и усердно занялся школьными делами.
Учителя помоложе были уже призваны в армию, На их места пришли вышедшие на пенсию, старые учителя. Одним из них был Сулейман Гафуров.
Конечно, работы хватало для всех. Учителя и ученики начали своими силами ремонтировать школу, пилить и укладывать заготовленные на зиму дрова. Камиль по-хозяйски занялся делами школы: вдруг вызовут в военкомат – надо оставить преемнику все в полном порядке.
Кроме того, надо было вести агитационную работу среди населения. Это было делом нелегким в те дна Никто не мог понять нашего отступления на фронте. Все привыкли считать Красную Армию могучей и непобедимой. А сейчас?.. Как-то язык не поворачивается говорить перед народом о наших неудачах… Красная Армия не должна уступать врагу родную землю! Тут, должно быть, какое-то недоразумение. Вот-вот наши должны остановить гитлеровцев, не сегодня, так завтра. И не только остановить – пойти вперед… Но как же так? Сколько времени можно ждать?..
Даже Башкирцев, чувствовалось, был в замешательстве. Чем объяснить страшные неудачи первых же дней войны? Что происходит на фронте?
Но все – и Камиль в том числе – понимали, что нельзя было давать волю сомнениям. Сомнения обезоруживали. Надо было верить партии, – рано или поздно она приведет народ к победе. Не раз, в не менее трудных обстоятельствах, она умела сплотить народ, умела воодушевить его на героическую борьбу. Камиль твердо верил: так будет и на этот раз.
Мужчины уходили в армию.
Вскоре в районе почувствовалась нехватка людей. Учителям и школьникам пришлось работать на погрузке пароходов и барж, на заготовке сена и уборке хлебов.
Камиль с головой ушел в работу. И даже стал подумывать: хорошо бы, повременили с вызовом. Приближались дни, когда Сания должна была родить.
«Что она будет делать без меня, бедняжка? – беспокойно думал он. – Хорошо бы, до моего отъезда родила».
Но желание его не сбылось. Камиля вызвали в военкомат и предложили в течение суток сдать дела.
Не попросить ли, чтобы дали отсрочку хоть на недельку?
Перед глазами Камиля возникла фигура Башкирцева.
3Башкирцев только что приехал, он с молодцеватой легкостью спрыгнул с подножки машины и сказал шоферу, что скоро опять нужно будет ехать. Тут он увидел Камиля:
– Ко мне?
– К вам, товарищ Башкирцев.
– Пойдем.
Поднялись по лестнице. Перед дверью кабинета несколько человек ожидали секретаря.
Башкирцев бросил на ходу: «Кто ко мне – заходите», – и прошел в кабинет. Пожилой крестьянин опередил Камиля.
– Хоть я и остался председателем, товарищ Башкирцев, дела идут совсем не так, как я… – заговорил на ходу он.
– Садись, Гайнетдин-абый. Коротко: в чем у тебя дело?
– Уборка, сам знаешь. Только приступили, а тут на тебе – многих начали вызывать в военкомат…
– Война, ничего не поделаешь. Ты не рассчитывай на людей, годных по возрасту для армии.
– Я и не рассчитываю. Беда вот в чем: одного призовут, а на проводы поднимается вся родня. Иной раз чуть не половина колхоза уходит на пристань…
– Понятно! – сказал Башкирцев так, чтобы все в кабинете слышали. – Только сейчас я вернулся из колхоза, сам видел. Но тут уж ничего не сделаешь. По-хорошему провожайте уходящих в армию. Это нужно. Проводы можно устраивать на месте, в колхозе. Но и про уборку не забывайте ни нй минуту!
– Вот, вот… Но когда начинаешь ограничивать, людям не нравится. Говорят: «Человек уходит в огонь, не знаем, вернется ли, а ты не даешь попрощаться как следует».
– А ты говори: «И здесь у нас фронт, нельзя не считаться с этим». Попытаемся кое-чем помочь и мы. И очень хорошо, Гайнетдин-абый, что ты вовремя пришел сюда. А то у нас есть поговорка: «Татарин думает после обеда». Не так это!
– Вот именно, – сказал Гайнетдин, вставая.
Он ушел, а перед Башкирцевым уже стоял другой, помоложе.
– Товарищ Башкирцев, опять к вам. Вот! – Он бросил на стол листок бумаги. – Отпустите на фронт.
– Товарищ Галлямов, почему такое нетерпение?
– Не могу я больше терпеть. Когда мои товарищи на фронте кровь проливают, мне кажется преступлением сидеть в тылу.
И Камилю вдруг стало неловко.
– Ну-ну! Не к лицу нервничать коммунисту, – сказал Башкирцев и тут же перешел на деловой тон: – Как работает завод? Освоили новую продукцию? Какие меры приняли для увеличения производства боеприпасов? Вот что в эту минуту с тебя спрашивается.
Камиль вспомнил; Галлямов был секретарем партийной организации на судоремонтном заводе.
– Сегодня ты еще нужен здесь, – продолжал Башкирцев, – поднимай производство на заводе. Взамен ушедших готовь новые кадры, учи, выращивай. Если надо будет послать на фронт, вызовем и скажем. Вот он, – Башкирцев кивнул в сторону Камиля, – тоже в первый день войны пришел с заявлением. Сейчас настало его время…
Камиль смутился: ведь он пришел просить отсрочку. Да, надо скорей уходить, нельзя терять время.
И как только Галлямов вышел, Камиль встал.
– Я готов, товарищ Башкирцев, – сказал он. – Зашел проститься с вами.
– Желаю тебе доброго пути, Камиль. Возвращайся живым и здоровым. И победителем! О семье не беспокойся, не забудем.
– Спасибо, товарищ Башкирцев.
Пожав руку Башкирцева, он кивнул всем сидящим в кабинете и вышел. Надо было зайти в городской отдел народного образования и побывать в школе – сдать директорство Сулейману Гафурову. На устройство домашних дел у него оставался только вечер.
4Один вечер! Что можно сделать в один вечер? Что успеешь сказать подруге жизни – жене, сыну, самым близким людям, с которыми расстаешься, возможно – навсегда?
Так думал Камиль. Но, к его удивлению, все вышло не так. Этот последний вечер показался ему очень долгим.
Он и жена мало разговаривали в тот вечер. Только чтобы успокоить друг друга. Камиль говорил, что нисколько не боится за себя, не боится предстоящих трудностей, а беспокоится лишь об остающихся дома. Сания сказала, что незачем ему беспокоиться о доме – кругом добрые соседи и знакомые. Просила, чтобы Камиль берег себя.
И все сказанное, казалось, звучало отчужденно, даже холодновато.
Люди, очень близкие друг другу, в минуту серьезных переживаний часто бывают неразговорчивы. Перед лицом глубоких испытаний слова кажутся им совершенно бессильными и лишними.
Камиль и Сания без слов понимали внутреннее состояние друг друга. Камиль то и дело поглядывал на свою Санию. Посмотрит-посмотрит и, сам не замечая того, глубоко вздохнет.
Так бывало и в пору молодости – вот так же он подолгу, стараясь делать это незаметно, глядел на свою Санию. Точно на лице девушки, под длинными ресницами, в темно-карих ее глазах, были спрятаны глубокие тайны. Не в силах оторвать глаз, парень испытывал невыразимое наслаждение оттого, что покорялся таинственной силе ее глаз.
Но настоящая любовь пришла после. Камиль понял это только через несколько лет. Внешняя красота Сании уже не кружила ему голову. Открылась другая, внутренняя ее красота. И Сания заполнила всю жизнь Камиля, стала для него единственной и незаменимой.
Вещи в дорогу были давно приготовлены, но Камиль то и дело, только для того, чтобы не сидеть без дела, пересматривает их. Изредка, ни к кому не обращаясь, промолвит какое-нибудь ничего не значащее словечко. А сам все поглядывает на свою Санию, глубже, чем когда-либо, ощущая, насколько близка ему эта женщина с коричневыми пятнами по краям лба и па верхней губе… Ее темные волосы с пробором посередине, широкий халат из яркого сатина – все просто и отдает спокойствием. Спокойны и все ее движения.
Сания, медленно двигая белыми локтями, что-то вышивает на маленьком платочке. Это подарок Камилю в дальнюю дорогу.
На углу батистового платка голубым шелком она вышивает буквы «К» и «С», накрепко соединяя их друг с другом.
И в сердце Камиля поднимается острое чувство жалости к Сании.
Как мучительно оставлять ее одну, когда не сегодня-завтра она должна родить, когда так будет нуждаться в помощи близкого человека эта чистая душой женщина, много лет делившая с ним свои радости и заботы…
Десять лет, прожитых с Санией, промелькнули как сон. Теперь ему думалось, что он был скуп на любовь и уважение к ней. Вспоминались случаи, как иногда обижал ее, как однажды вечером, уходя из дому, на вопрос Сании: «Скоро ли вернешься?» – ушел, ничего не ответив…
«Эх, зачем надо было так ее обижать?»
Говорят, жалость не любовь. Ошибочное мнение, ведь жалость чаще всего и вызывается любовью.
Вот Сания, словно что-то услышав, оторвалась от своего дела и, не поднимая головы, потянулась к руке Камиля. И Камиль дал ей руку. Сания, притянув ее к себе, прижала теплую ладонь мужа к своему животу. Пальцы Камиля почувствовали, как шевелится ребенок: он сильными толчками поднимал ладонь отца, точно брыкался ножками. И мать, и отец улыбнулись.
– Сердится на меня! Мол, зачем уезжаешь, не дождавшись меня, – сказал Камиль.
– Нет, не то.
– А что же?
– Говорит: пусть наш папа не беспокоится, – мол, мы не таковские, чтобы подкачать.
Камилю захотелось обнять и нежно поцеловать Санию. Но, глянув на сына, мастерившего что-то из бумаги, остановился. И Сания сказала:
– Хасан, пора тебе спать, сыночек.
Хасан сегодня был особенно послушен. Он быстро собрал игрушки и без возражений улегся в свою постель. Но и ему было неспокойно. Не то чтобы он очень страдал из-за отъезда отца, но было тревожно оттого, что не может горевать и ему не хочется плакать при расставании с отцом. Хасан вместе с тем страшился чего-то, старался утаить эти свои чувства от родителей и, накрывшись с головой одеялом, притворился спящим.
