Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 40 страниц)
И ведь она всерьез раздумывала об этом! Крепкие кулаки – это хорошо, но одними только кулаками, как и самодельным ножом, спрятанным в башмаке, не протянуть все пять лет в Броккенбурге. Даже самый ничтожный демон из числа адского сонма обладает силой, достаточной чтобы превратить человеческое тело в парящий на ветру пепел, что уж говорить о прочих энергиях ада, с которыми их учили управляться? О яростной грызне в Шабаше, которая с течением времени никуда не исчезает, превращаясь в не менее яростную поножовщину между ковенами? О плотоядных круппелях, многие из которых никогда не прочь отведать сладкого человеческого мяса или сшить из мягкой человеческой кожи симпатичный половичок? О тысячах прочих опасностей и ловушек, которыми Броккенбург на протяжении многих веков изводит излишне самоуверенных и беспечных девиц, маня их патентом «мейстерин хексы»?..
Стыдно признать, она чуть было не дала согласие. Заколебалась. Ведьмина мазь обещала то, чего так отчаянно не хватало ей на первых порах в Броккенбурге. Она обещала силу. А сил отчаянно не доставало. Так отчаянно, что иногда, хлюпая кровавыми пузырями, пытаясь втянуть воздух сквозь боль в переломанных ребрах, рыча от бессилия, катаясь по перепачканному нечистотами полу, она готова была скормить половину своего тела адским владыкам, лишь бы те дали ей сил пережить все то, что творилось с ней в Броккенбурге. Не рехнуться умом, не свести счеты с жизнью, не быть раздавленной или сожранной прочими несчастными, с которыми она оказалась в одной стае, именуемой Шабашем.
Правду говорят, первый круг в университете сродни мельничному жернову. Или раздавит, истерев в костную муку, как истер тысячи самонадеянных сучек за минувшие века, или пощадит – если ты сама окажешься достаточно ловкой, уверенной в себе и верткой сучкой с острыми зубами.
Она сумела, но сил подчас оставалось так мало, что невозможно было поверить в то, что ей удастся пережить следующий день. Если начистоту, иногда она сомневалась и в том, что дотянет до заката.
В ее родном Кверфурте порядки тоже были не сахарные. Приходилось и кровавые сопли подбирать и самой руки марать. Да что там, если живешь в Кверфурте, скорее всего дубинка и кистень тебе сызмальства будут привычнее, чем тряпичные куклы и горшки, даже если адские силы наделили тебя при рождении дыркой между ног! Дрянной мелкий городишко, каких множество в округе, это тебе не Магдебург с его театрами и операми, не столичный Дрезден, тут развлечения сыздавна ходили самые простые…
Квартал каменщиков на протяжении сорока лет воевал с кварталом углежогов из-за границ, иногда эти стычки вырывались за пределы трактиров и превращались в настоящие побоища, и добро, если обходилось без воткнутых в брюхо вил или размозженных цепами голов. Пьяные драки были в Кверфурте доброй традицией, такой, что подчас охватывали половину города – и лавки еще по меньшей мере неделю зияли выбитыми окнами и подпалинами. О нет, она, Барбаросса, никогда не считала себя паинькой. Она участвовала в драках наравне с братьями, а некоторых из них и сама отделывала на славу, благо кулаки ей от природы достались самые что ни на есть подходящие – не очень большие, но тяжелые, как свинцовые кистени. Приходилось сходиться в жестоких уличных драках с мальчишками-сверстниками, норовящими задрать юбку и уволочь в подворотню, и успокаивать папашу-углежога, когда тот, в очередной раз перебрав, начинал крушить дом кочергой, не разбирая ничего вокруг. Приходилось вправлять сломанные кости и питаться одной только жидкой похлебкой, ожидая, когда разбитые вдрызг губы хоть немного подживут. Однажды она при помощи щетки для поташа угомонила четырех пьяных подмастерьев, переломав им всем кости, и, черт возьми, это была славная битва, несмотря на то, что неделю после нее она сама лежала пластом с отшибленным брюхом и придатками.
Если бы она знала, каково ей придется в Броккенбурге…
[1] Саломон Оппенхейм (1772–1828) – немецкий банкир и финансист еврейского происхождения.
[2] Рейнским монетным союзом в качестве единой монеты был принят т. н. рейнский гульден, однако при этом многие сеньоры имели право на чеканку своей собственной монеты. Так, «яблочным» гульденом принято было именовать монету императора Сигизмунда I-го, чеканившуюся на его собственных монетных дворах во Франкфурте и других городах.
[3] Баббит – сплав из олова, свинца, меди и сурьмы,
[4] Годендаг – ударно-колющее древковое оружие, представляющее собой массивную дубину, окованную железом и имеющую длинный шип на конце.
[5] Югендстиль – принятое наименование для стиля «Немецкий модерн», получившего распространение на рубеже XIX–XX веков.
[6] Рейхсгульденер (имперский гульдинер) – серебряная монета весом в 24–30 гр., введенная в XVI-м веке как эквивалент золотого гульдена.
[7] Фахверк – каркасная «ящичная» конструкция домов, типичная для Западной Европы и германской архитектуры, отличающаяся большим количеством каркасных стоек, балок и раскосов.
[8] Трунцал – вид канители (шитья из золотой либо серебряной нити), получаемый благодаря резкому преломлению, один из самых сложных видов шитья.
[9] Муар – плотная шелковая ткань с тисненым узором. Антик – разновидность муаровой ткани с крупными разводами.
[10] Финансовые термины: индоссант – передаточная надпись на векселе; аллонж – добавочный лист на векселе; тратта – письменный приказ векселедателя плательщику (трассату) об уплате определенной денежной суммы векселедержателю.
[11] «Скромница», «шалунья», «секретница» – кокетливые названия для нижних юбок конца XVII века.
[12] Кристоф Айхгорн (1957) – немецкий театральный и кино– актер.
[13] Здесь: примерно 810 м.
[14] Битва при Мингольсхайме (1622) – одно из сражений Тридцатилетней войны.
[15] Алхимические вещества. Кадмия – предположительно, оксид цинка. Глаубертова соль – сульфат натрия, сернокислый натрий, полученная Йоханом Рудольфом Глаубером в 1625-м году.
[16] Остерландский диалект – один из саксонских диалектов немецкого языка.
[17] Розовый Понедельник – традиционный в землях Германии праздник, завершение карнавального празднества, которое начинается 11 ноября.
Глава 3
Первый круг обучения – нечто среднее между казармой и каторгой. В холодных и сырых спальнях-дормиториях, где ютятся забитые, перепуганные и озлобленные оборванки, все еще надеющиеся стать ведьмами, нравы царят куда более ожесточенные и злые, чем в печально известной Шлиссельбургской тюрьме. Даже не злые – животные, как в волчьей яме. Здесь не дерутся, здесь терзают остервенело, до мяса, вымещая друг на друге обиды и злость. Слабые здесь ждут прихода темноты, чтобы сообща растерзать сильного или того, кто осмелился на голову подняться выше остальных. Излишне самоуверенные превращаются здесь в окровавленное тряпье на полу, излишне хитрые блюют по утрам кровавой кашей в ночные горшки, сплевывая зубы. Некоторые, имевшие неосторожность разозлить своих товарок сильнее прочих, до утра частенько просто не доживают – пусть ведьмам первого круга и запрещено иметь оружие, многие из них тайно носят на запястье удавки, а в сапогах – на диво заточенные и тонкие как перья ножи.
Даже если Ад наделил тебя изрядным запасом жизненных сил и тяжелыми кулаками, не стоит надеяться в них, если хочешь живой выбраться из Броккенбурга. Жизнь в Шабаше, этом вечно кипящем котле, полном визжащих от ярости крыс, ничуть не напоминает уличную драку и требует совсем других качеств. Как бы сильна ты ни была, рано или поздно кто-то найдет способ с тобой посчитаться. Огреет дубинкой в темноте дормитория, превратив в заикающуюся до конца жизни полупарализованную калеку. Затащит, оглушив и связав веревкой, в темный угол, чтобы там насиловать всю ночь напролет, невзирая на мольбы и вой. Подкараулив удобный момент, столкнет с лестницы, заставив пересчитать хребтом все ступени. Подбросит тебе в койку украденную у кого-то вещицу, чтобы потом вызвать на ведьмин суд и затравить насмерть…
Но еще хуже приходилось, когда заявлялись старшие сестры. Пережившие Вальпургиеву ночь, закончившие первый круг обучения, но не нашедшие себе ковена, они вынуждены были остаться в Шабаше, сделавшись его всевластными хозяйками и покровительницами. Эти были хуже всех. Стократ хуже последних садисток и насильниц. Не имеющие своего ковена, вынужденные плыть в общем потоке, они не были скованны ни правилами чести, ни ответственностью перед его хозяйкой, а значит, вольны были делать что заблагорассудится. И делали.
Они облагали данью младших и худо приходилось тем, кто не мог заплатить. Они придумывали изуверские игры, в которые заставляли их играть, соревнуясь друг с другом, игры, призом за которые были новые порции побоев и унижений. Они заставляли школярок выполнять при них роль обслуги – стирать белье, прислуживать за столом, бегать в лавку за вином, дежурить у постели. Они… Иногда они, истощив свою фантазию, заявлялись в дормиторий просто для того, чтобы поупражняться в драке, но это не было тренировкой, это было избиением – бесконечным и жестоким, в которым они находили немалое удовольствие.
Блоха, провинившаяся только тем, что ее папаша, торговец сыром, не прислал три таллера, чтобы умилостивить ее мучительниц. Ее исхлестали плетьми из сыромятных ремней, а потом вышвырнули на мостовую прямо из окна. Отцу, пожалевшему пару монет, пришлось присылать за ней в Броккенбург телегу, чтобы вернуть домой – своими ногами, переломанными как спички, она уже не могла его покинуть.
Лейомиома не пришлась по нраву старшим сестрам Шабаша только лишь потому, что была хороша собой и имела длинные, роскошного цвета, волосы, которые, пусть и кишели вшами, служили предметом зависти для прочих. Ее заманили в кладовку, где оглушили и выбрили налысо тупым сапожным ножом, сняв заодно и половину скальпа. Она не покинула Броккенбурга, но сломалась, превратившись в тень прежней себя – испуганно вздрагивающую от любого звука тень с пустыми глазами.
Эстроза – ее старшие сестры невзлюбили за чересчур независимый нрав, а еще – за ее умение обращаться с ножом, умение, с которым пришлось считаться ее новым подругам, очень уж на многих шкурах этот нож успел наставить унизительных отметин и шрамов. Эстроза была хороша и достаточно сильна, чтобы справиться с пятью противниками разом, но излишне самоуверенна, а Броккенбург не прощает подобных грехов. И когда старшие сестры, впечатленные ее стойкостью и характером, сочли за лучшее забыть про старые обиды и пригласить Эстрозу в свой круг, она, не раздумывая, приняла предложение. Умевшая различать выпады противника, она не заметила склянки, которую одна из старших сестер держала в рукаве, как не заметила и прозрачной капли, скатившейся в ее чашу с вином. Расплата была жестокой и быстрой. Кухонным топором для рубки мяса ей отрубили все пальцы на руках, чтобы она больше никогда не смогла держать нож, а также веки, половые губы и изрядный кусок клитора.
Шавке отрезали слишком дерзкий язык, Ярыгу утопили случайно в колодце, смеху ради уча плавать, Халде пробили барабанные перепонки, Каготе приклеили между лопаток монету из настоящего серебра – дыру прожгло такую, что кулак можно было просунуть…
Сколько их было – прочих, узнавших на себе, что такое забота старших сестер в Шабаше. Неудивительно, что после первого круга они были готовы броситься в любой ковен, распахнувший им свои врата, пусть и самый завалящий, не имеющий ни силы, ни репутации, лишь бы подальше убраться из общего дормитория и территории Шабаша. Со многими из них, к слову, эта поспешность сыграла злую шутку. Барбаросса знала по меньшей мере полдюжину ковенов, традиции которых были столь изуверскими, что на их фоне даже принятые в Шабаши мерзости вполне сошли бы за безобидную игру.
А уж когда дело доходило до занятий… Даже увлеченные охотой саксонские бароны не истязают так своих гончих, заставляя их мчаться по следу до тех пор, пока те не издохнут на бегу, пачкая землю пеной из пастей, как принято истязать школярок на первом круге Броккенбургского университета. Истязать до полусмерти, лживо именуя эти пытки обучением дисциплине и прилежанию.
Каллиграфия, геометрия, леттеринг, черчение. Ведьма должна не только знать правильный рисунок чар, чтоб укротить бьющегося в них демона, но и безукоризненно наносить их, на плоскости или в пространстве. Для этого требовалась не только твердая, как у фехтовальщика рука, но и превосходное понимание перспективы. Это понимание вбивали в них розгами и подзатыльниками, заставляя по восемь, по десять часов подряд корпеть над бумагой с гусиными перьями. От таких упражнений пальцы к вечеру срастались в бесчувственную клешню, суставы спазмировали, а мышцы наливались огнем – точно руку на долгие часы затянули в какое-то подобие «испанского сапога». И это не было ведьмовским искусством, лишь подготовкой к нему.
Астрология, метеомантия[1], аэромантия[2]. Их заставляли до рези в глазах вглядываться в звездное небо, рассчитывая без помощи чертежей момент сизигии небесных тел, составлять таблицы и гороскопы по заданным вводным, исчисляя корректирующее влияние Марса и хорарные аспекты. Разглядывать падающие звезды, пытаясь угадать в их хаотическом курсе управляющие им векторы. До беспамятства таращиться на гроздья отравленных магическими испарениями Броккенбурга кучевых облаков.
Аломантия, древнее искусство гадания на соли – сперва на безобидной поваренной, потом на едких агрессивных растворах, которые требовалось испарять и специальным образом изучать. Использование перчаток, из кожи ли или из каучука, нарушало точность измерений, внося непоправимые погрешности, всё приходилось делать голыми руками, оттого после занятий аломантией от пальцев отслаивались целые лоскуты, а между ними возникали кровоточащие язвы, пачкающие бумагу.
Антинопомантия – гадание на иссеченных внутренностях младенцев и девственниц. Невообразимо сложная работа, так не похожая на привычное уже препарирование лягушек, требующая немалой концентрации и грозящая серьезной поркой за испорченный материал. Какая-то ведьма с блеклыми, как льняная пряжа, волосами, как-то раз вскрыла себе ланцетом вены после занятий – то ли от смертельной усталости, то ли оттого, что вскрытый ею ребенок предвещал ей самой мучительную смерть в пасти у демона.
Нумерология – сражения с армиями чисел, которые осаждали со всех сторон, точно полчища Великого Конде в битве при Фрайбурге[3], но при малейшей допущенной ошибке превращались в неуправляемое баранье стадо, сметающее все вокруг.
Тассеография, азы алхимии, телегония, хиромантия, симпатическая магия, пассаукунст[4], спиритуализм… Они даже не прикоснулись к настоящему искусству управления энергиями Ада, а уже ощущали себя едва живыми клячами на дрожащих подламывающихся ногах.
Покинув дормиторий за час до рассвета, Барбаросса возвращалась обратно к вечерним сумеркам, волоча тело, как волокут мешок с отсыревшей мукой, всякий раз борясь с соблазном сигануть головой вниз в крепостной ров, чтобы прекратить эти мучения. От едких растворов, которые она вдыхала, мучительно слезились глаза и першило в глотке. От слов на демоническом наречии, которые она только училась произносить, язык был покрыт пятнами ожогов, а из легких вырывался кашель, распространяющий вокруг запах гнилого мяса. От штудирования алхимических талмудов и магических инкунабул, полнящихся иносказаниями и загадками, в голове звенело так, что невольно казалось, будто из глаз, освещая дорогу лучше факелов, на мостовую сыплются искры.
А еще вечный голод, терзающий ее изнутри, точно самый терпеливый и злокозненный из демонов. Иногда хотелось набить живот глиной или тряпьем, лишь бы приглушить это вечно скребущее чувство, от которого у нее иногда делались судороги и горячий озноб. Даже в тех случаях, когда ей удавалось сберечь в сохранности медный крейцер, чтобы купить сухарей или кусок жареной рыбы у моста, даже жевать иногда не доставало сил – тело выключалось от усталости, норовя грохнутся оземь прямо на улице. Точно было оживленным магией пугалом, из которого выветрились все чары, державшие его на ногах, чертовым проржавевшим големом.
Ночь, укрывающая своей грязной хламидой острые башни Броккенбурга, не приносила облегчения, лишь новый набор испытаний и пыток. Пожалуй, ей даже приходилось полегче, чем многим прочим. Помимо покрытого заплатами старого дублета и россыпи вяло рассасывающихся кровоподтеков, приобретенных за день, она была обладательницей сокровища, о котором и помыслить не могли ее сверстницы, постелями которым служило заскорузлое тряпье – собственной подвесной койкой в углу общей спальни. Это сокровище досталось ей недешево, в череде битв, более неистовых, чем все сражения Четырнадцатилетней войны. Зубами, выбитыми у всех, кто на нее претендовал, она, пожалуй, могла бы наполнить хороший бочонок.
Но даже обладая подобным сокровищем, она не могла позволить себе больше двух-трех часов сна. Надо было учить уроки на завтра, спасая свою спину от плетей, которыми щедро награждали нерадивых школярок преподаватели. Надо было надежно спрятать монеты и дублет – чтоб не украли во сне. Надо было предпринимать бесчисленные меры предосторожности и спать чутко, как кошка – за первый год ее по меньшей мере шесть раз пытались задушить во сне или пырнуть ножом.
Конечно, была еще Панди, к помощи которой она нет-нет, да и прибегала, но…
Панди не была ее личным оружием, козырем, который можно было выудить из рукава, когда запахнет жаренным. Она была блуждающей картой, фальшивым тузом, появляющимся из ниоткуда и вносящим сумятицу даже в клокочущее варево, которое именовалось Шабашем. Опаленным адским пламенем джокером, злым беспутным духом, упивающимся возможностью нести на плечах шлейф из первозданного хаоса, нарушающим все мыслимые правила и догмы с почти наркотическим упоением.
Панди не терпела правил – никаких. Ни строгих кодексов чести, которыми почтенные ковены увешиваются, точно фальшивыми побрякушками, ни изуверских традиций Шабаша, кропотливо поддерживаемых поколениями озлобленных до волчьей ярости сук.
Именно поэтому, покончив с первым кругом обучения, она не отыскала ковен себе по душе – хотя Барбаросса не сомневалась, что многие ковены Броккенбурга были бы рады назвать ее своей сестрой. Не задержалась и в Шабаше – хотя с ее славой и способностями имела все шансы сделаться в самом скором времени одним из его матриархов. Любые правила стесняли ее, как тесный дублет, она сама писала свои правила – огненными сполохами во тьме ночных переулков, дерзкими грабежами и умопомрачительными оргиями, от которых еще несколько дней дрожал многое на своем веку повидавший Гугенотский квартал. Вместо этого она подыскала себе угол где-то в медвежьем углу Унтерштадта и жила наособицу от всех, меняя заклятых врагов, подруг и любовниц в пугающей хаотичной круговерти.
Не раз и не два старина Панди вытаскивала сестрицу Барби из скверных историй. Из по-настоящему скверных, которые могли окончиться для нее куда печальнее, чем памятным синяком или парой царапин. Она же преподала ей множество ценнейших уроков, взяв под свою опеку на первой, самой сложной, поре. Не потому, что была благородна – благородства в Панди было не больше, чем в голодном грифе-стервятнике. Видимо, просто разглядела что-то близкое в изуродованной девчонке со злыми кулаками, в каждом из которых гудело по демону.
Но после их пути разошлись. Панди, как и многие создания Ада, не терпела постоянства, она не стремилась обзаводиться ни постоянными компаньонками, ни подругами, ни ученицами. И уж точно не собиралась записывать сестрицу Барби в число своих подруг, как снедаемый жаждой демон не собирается брать абонемент в театральную ложу.
Каждая сука в Броккенбурге чертит свой собственный путь. Панди не раз выручала ее из беды, но нянчиться с ней было противно ее природе. Барбаросса знала, что не может бесконечно уповать на ее покровительство и защиту.
В этом отношении «ведьмина мазь» выглядела чертовски притягательной штукой. Может, это и не панацея от всех бед и немощей, но если эта штука придаст ей хоть толику сил, сделка обещала быть по меньшей мере небесполезной…
«Не ходи, – шепнула ей какая-то соплячка в темном коридоре между столовой и дормиторием, – Они не умеют делать правильный «хексензальбе». Эта мазь тебя погубит!»
Барбаросса украдкой хмыкнула, наблюдая за тем, как сосредоточенно и деловито Котейшество разглядывает свое сокровище в банке. Как взбалтывает жидкость, зачем-то разглядывая на свет пузырьки, будто это бутылка с газировкой, как придирчиво изучает скрюченные ноги и лысый, похожий на орех, череп.
Два года назад Котейшество и сама выглядела как бродячая кошка. Отощавшая, с острыми ключицами, едва прикрытыми каким-то тряпьем, она ютилась даже не в дормитории, а в холодном коридоре, куда выгоняли самых слабых и беспомощных, и выглядела не на положенные природой четырнадцать лет, а на неполных двенадцать. Может, потому, что жалась затравленно к стене, а лицо ее, на котором Барбаросса разглядела только глаза – темно-янтарные глаза непривычного для здешних краев цвета – было густо заляпано чернилами. «Чернильная корона» – так называется шутка, когда замешкавшейся школярке опрокидывают на голову открытую чернильницу. Такому фокусу подвергаются обычно те несчастные, которые имели неосторожность выставить себя самыми умными. Таких в Шабаше не любят, таких презирают и травят с особенным удовольствием.
Проведя полгода в этих холодных и сырых чертогах, Барбаросса считала себя специалистом – не по части магии, а по части выживания среди себе подобных. Ей хватило одного лишь взгляда, чтобы определить – эта малявка уже пережила больше, чем многие ее сверстницы. Судя по характерным ссадинам на шее, похожим на отпечатки птичьих ног, она уже успела пройти через «Трех ворон», распухшие и побагровевшие кончики пальцев со слазящими ногтями выдавали близкое знакомство с «Лакомкой», а то и с чем-то повеселее.
«Стряпуха», «Тыквенная голова», «Колотушечки». Барбаросса знала не одну дюжину таких игр, более того, многие из них придумала сама, охотно дополняя старые добрые университетские традиции привычными ей в детстве забавами. Иногда чтобы удержаться наверху, мало одной только жестокости. Надо стравить между собой слабых, заставить их унижать друг друга, жрать с потрохами. Увлеченные этим процессом, они охотнее позволят помыкать собой, выплескивая свою ярость и страх на товарок.
На тощих перепачканных ногах соплячки она разглядела россыпь желтых и лиловых синяков, а между ними – присохшую к бедру кровавую капель, тянущуюся из-под подола грязной юбчонки. Такие игры ей тоже хорошо были известны. Ничего нового. Молодое мясо всегда слаще на вкус.
Барбаросса отчего-то отвела взгляд. Подобные существа нередко встречались ей в общей спальне и окружающих ее университетских коридорах. Затравленные, выбранные среди прочих из-за своей неспособности постоять за себя, они были теми жертвами, которыми пировали слабейшие, куклами для битья, жертвами для побоев и насмешек. Редко кто из таких доживает до своей первой в Броккенбурге Вальпургиевой ночи. Редко кто дотягивает до второго круга.
Вот и эта не дотянет, мгновенно определила Барбаросса. Через месяц-другой удавится тайком в дровяном сарае на украденном куске бечевки. Или сиганет с крепостной стены, размозжив голову о добрую, отсчитавшую много веков, брусчатку Броккенбурга. А может, просто тихо отойдет, скорчившись в углу, от голода и цинги. И плевать. Ничем не примечательная особь, которых здесь пруд пруди. Разве что глаза…
На покрытом чернилами и ссадинами лице глаза были единственным, что она толком рассмотрела. Большие, широко открытые, они были непривычного для здешних краев цвета – темные, не то коричневые, не то янтарные. Как гречишный мед, невольно подумала Барбаросса, ощущая знакомый привкус под языком.
Однажды, когда ей было не то восемь, не то девять, мать, подрабатывавшая швеей, принесла домой склянку гречишного меда. Это не было подарком, это было платой за дюжину льняных рубах, сшитых ею для местного бортника[5]. Барбаросса, к тому возрасту успевшая пристраститься к пиву, которое тайком сливала из отцовской бочки, никогда не пробовала меда, только слышала о нем. Целый вечер она зачарованно наблюдала за густой жидкостью в склянке, тягучей, как расплавленный воск, напоминающей своим цветом одновременно закат и смолу на вишневом дереве, а ночью не сдержалась. Украла склянку и, давясь от жадности, вылакала до дна, спрятавшись в погребе.
На следующий день отец причесал ее кнутом, сняв трижды по три шкуры, кроме того, от проклятого меда все внутренности слиплись так, что еще неделю она питалась одной только водой и хлебными корками, но вкус… Вкус этот она запомнила навсегда. Он стоил всех мук живота и всех спущенных с нее шкур.
Она не пошла в Пьяный Замок за своей долей «хексензальбе» – и не прогадала.
Никто точно не знал, отчего «ведьминская мазь» не удалась. То ли сопливые школярки, мнящие себя ведьмами, умудрились напутать в и без того простой рецептуре, то ли кто-то из адских владык посчитал забавным вмешаться в ритуал, плеснув толику своих сил в творящуюся в Пьяном Замке магию. Как бы то ни было, ни одной из пяти участниц «хексензальбе», которой они щедро намазались, не наделила ведьминской силой. Одна из них проснулась на следующее утро слепой, две заработали проказу, четвертая рехнулась и выпила украденную в алхимической лаборатории склянку с алкагестом[6]. Что на счет пятой, никто точно не знал, какая судьба ее постигла. Но иногда из кладовки Архиголема, главного университетского алхимика, доносились странные звуки – всхлипывания, скрежет костей и отрывистые квакающие звуки. Поговаривали, чудодейственная сила мази так сильно изменила ее тело, что Архиголем принял ее на бессрочное обучение, превратив в учебное пособие для старших кругов.
Человеческая память хранит тяжелые воспоминания не лучше, чем поверхность пруда – воспоминания о брошенном в него камне. Спустя полгода барышники Руммельтауна охотно драли глотки, зазывая покупателей и обещая им ингредиенты «ведьмовской мази», причем с небывалой скидкой и выгодой. Некоторые вещи попросту не меняются, как не меняется сам Ад.
Что до Барбароссы… На следующий день она сама разыскала соплявку с торчащими ключицами и глазами цвета гречишного меда. Могла бы и не искать – в Шабаше не очень-то привечали благодарность, считая ее слабостью, заслуживающей наказания. Но все-таки разыскала. Сгорая от отвращения к себе и какой-то непонятной слабости в коленях, сунула ей за пазуху два сухаря.
Всего лишь сотрудничество. Временное партнерство. Равноправный обмен.
Так она тогда полагала.
Котейшество – тогда она носила другое имя, уродливое и грязное, как все имена в первом круге – оказалась для нее хорошим приобретением. Лучшим за все полгода в чертовой волчьей яме под название Броккенбург. Сияющим бриллиантом, покрытым угольной пылью, чей блеск был незаметен окружающим.
В магических науках она разбиралась не просто легко, а даже с какой-то оскорбительной для них легкостью. Только она могла, разбирая задачку по нумерологии, без помощи пера и бумаги превратить месиво из цифр в простую и стройную формулу. Только она могла расщелкать заковыристую алхимическую реакцию, обратив зловонный серый порошок в светящийся изнутри кристалл чистого кварца. В аспектах спагирии, которые для Барбароссы были сумрачным лесом вроде Шварцвальда, она так легко прорубала тропки, что вся зловещая суть этой науки мгновенно улетучивалась, а астрологические гороскопы составляла так ловко, что одним только этим смогла бы зарабатывать на жизнь. Может, не роскошную жизнь баронессы, но вполне сытную и без всяких ведьминских патентов.
Но она хотела стать ведьмой. Не просто гадалкой или знахаркой, каких пруд пруди, от Виттенберге до Наумбурга. Настоящей госпожой хексой с императорским патентом – и никак иначе.
У нее была внутренняя сила. Не такая сила, как у Барбароссы, совсем иначе устроенная. Сила, не прорывающаяся изнутри злыми сполохами, калечащая и вечно клокочущая от неутолимой злости. Мягкая сила, похожая на тень в жаркий полдень. Обволакивающая, спокойная, немного щекотная. Похожая на прикосновение к ноге ластящегося кота.
Они заключили пакт. И это было странное соглашение, быть может, самое странное из всех, что когда-либо заключались в стенах Броккенбурга. Поначалу безмолвное, открыто не признаваемое, как бы и не существующее вовсе, это соглашение неукоснительно выполнялось с обеих сторон, постепенно сближая их друг с другом, как лоскуты ткани, наметанные на одну нить и сшиваемые умелой портнихой.
Котейшество взялась помогать ей с университетскими науками. Она делала это так легко и вместе с тем так непринужденно, что Барбаросса почти никогда не ощущала себя тупицей. Некоторые вещи ей пришлось объяснять дважды или трижды, другие терпеливо вбивать начиная с самых азов. Что удивительно – у нее это получалось. Колдовские науки, многие из которых казались Барбароссе намертво закрытыми дверьми, если не распахнулись настежь, то, по крайней мере, приоткрылись, сделавшись хоть сколько-нибудь понятными. Она уже не буксовала так отчаянно в телегонии, не стискивала зубы при виде алхимических формул, не рычала от каверзных задачек из учебника по хиромантии.
Барбаросса не тешила себя надеждой стать настоящей ведьмой. Не с ее талантами. Если судьба определила тебе родиться в коровнике, нет смысла пытаться стать призовым рысаком, хоть из шкуры выпрыгни.
В мире, которым повелевают адские владыки, ведьма – самое бесправное существо из всех. Не имея от природы собственной силы, она черпает силу своего демонического покровителя и ровно столько, сколько он пожелает ей передать, ни на волос больше. Те счастливицы, что обрели щедрого покровителя, могут почти вовсе не учить уроков, сила бурлит в них таким ключом, что не требуется ни годами овладевать концентрацией, ни учиться правильно расходовать ее запасы. Те, которым повезло меньше, обречены всю жизнь раздувать чахлый костерок своих чар, питая пламя собственной кровью или выполняя прихоти адского покровителя, некоторые из которых могли быть чертовски болезненными, а другие – отчаянно унизительными.
Несправедливо. Она немало размышляла об этом еще до того, как оказаться в Броккенбурге. Несправедливо, что родители, выбирая для нее покровителя, совершили такой промах. Они могли бы выбрать ей в хозяева губернатора Моракса, щедрого владыку, одаривающего своих последовательниц знаниями о свойствах трав и камней. Или адского герцога Буне, дающему власть над мертвыми. Да хотя бы князя Фурфура, который славится за свое безграничное распутство, но при этом дает талант повелевать молниями! Вместо этого ее посвятили герцогу Абигору. Владыке могущественному и грозному, но имеющему чертовски странный взгляд на то, как должно одаривать своих вассалов. В учебе он не приносил никакой пользы.
