Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 40 страниц)
Глава 4
Она побывала еще в двух абортариях, в больнице и на кладбище.
Ноль. Ни черта. Пусто.
В абортариях ее выслушивали вежливо, но неизменно отказывали в помощи. Простите, госпожа ведьма, ничем не можем помочь. Будь на ее месте Вера Вариола, глава «Сучьей Баталии», или даже хотя бы Каррион, эти высокомерные выблядки считали бы за счастье ползать у них в ногах, предлагая свой товар. Но Барбаросса вынуждена была уходить, ощущая спиной их презрительные взгляды. В этом блядском городе раздобыть мертвого младенца оказалось чертовски непростой задачей.
В больнице ее не пустили дальше приемного покоя. Мрачный детина в брезентовой хламиде – то ли санитар, то ли сторож – так красноречиво ухмыльнулся ей, загораживая вход, что Барбароссе пришлось покорно ретироваться, пусть и роняя ядовитые ругательства. Она бы с удовольствием подкараулила его после работы, чтобы всадить кусок черепицы между глаз, но неумолимо катящееся по небосводу солнце гнало ее прочь. Нет времени.
Визит на кладбище тоже не увенчался успехом. Ей удалось провести голема-привратника, тот был туповат и слеп как крот, а также ускользнуть от пары охранных демонов, но на этом ее удача и закончилась. Она не обнаружила ни одной свежей могилы с младенцем. Словно все младенцы Броккенбурга именно на этой неделе отказались умирать, заключив между собой тайный пакт. А ведь раньше мерли как мухи, особенно по осени, когда с севера тянутся злые энергии и голодные, блуждающие на свободе, демоны…
Понадеявшись на удачу, она вскрыла могилу недельной давности и, конечно, обнаружила там лишь холстяной сверток с гнилостным и черным, похожим на слипшуюся еловую шишку, содержимым. Может, эта штука пригодилась бы профессору Бурдюку, вздумай он поудить сома, но в качестве ассистента явно не годилась. Клокоча от злости, Барбаросса покинула кладбище тем же путем, каким и пришла, оставив на память о себе только разоренную могилу и сломанную пополам лопату.
Ничего не выходит. Этот город бережет своих мертвых младенцев, точно величайшее сокровище. Даже удивительно, отчего ростовщики еще не используют этот ходкий товар в своем обороте. Можно использовать мертвых младенцев в расчете вместо опостылевшей монеты или…
Барбаросса едва не хлопнула себя по лбу, остановившись посреди улицы.
Тупая ослица!
Она побывала в трех абортариях, но абортарий – это не то место, где появляются мертвые дети, скорее, конечная точка их короткого путешествия. А берутся они в… В публичных домах, например. Будь на ее месте Холера, уже припустила бы в Гугенотский квартал, славящийся своими борделями. Тамошние сучки рады раздвинуть ноги за пять грошей перед любым, будь это мужчина, женщина или даже ссохшийся сфекс с насекомьими повадками. Они, конечно же, пьют специальные декокты, чтобы уберечь свою утробу от непреднамеренного оплодотворения, носят специальные амулеты, многие даже заключают договоры с демонами, свивающими внутри их маток логово и пожирающими молодую завязь, но… Любые чары, которые могут быть наложены, могут сработать неправильно или быть разрушены временем. Это она знала от Котейшества. Наверняка все эти амулеты, декокты и ритуалы иногда дают сбои, а раз так…
Да. Ей нужен бордель. И не изысканный вроде «Гусиного Перышка» или «Пороховницы», а самого паршивого сорта. Какая-нибудь грязная дыра в Унтерштадте, в которой, уединяясь с прелестницей, стоит оставить на столе шаперон, но захватить с собой удочку – никогда не знаешь, какая дрянь вылезет на свет из того места, куда ты пихаешь стручок…
Барбаросса машинально прикинула расстояние и невольно чертыхнулась. Наибольшее известное ей количество дешевых борделей было сосредоточено в Гугенотском квартале, на самой окраине Броккенбурга. Из Нижнего Миттельштадта туда путь неблизкий. Если Ад наделил тебя всего двумя ногами, да и те уже порядочно гудят от беготни, уйдет самое меньшее полчаса в одну сторону. И столько же в другую. Не льсти себе, сестрица Барби, в тебе еще порядочно сил, но ты уже совсем не так легконога, как в пятнадцать. Утратила ту злую резвость, что вела тебя поначалу. Связавшись с «Сучьей Баталией», привыкла к теплому углу, где не надо каждую ночь сражаться за койку, к прислуге, которая выполнит за тебя грязную работу, к сестрам, что придут на помощь – пусть даже понукаемые к тому не совестью, а оплеухами и зуботычинами… А ведь Брокк, блядская гора, не становится более пологим год от года. У тебя уйдет на дорогу самое меньшее полтора часа.
Барбаросса прикусила щеку. Полтора часа, Барби. Сущая мелочь для обычного дня, иной раз, мучаясь праздностью, ты швыряла в топку куда как больше. Но сейчас… Сейчас каждый час – не просто кроха в часах, а невидимый очень важный ресурс, стократ более ценный, чем жалкая медь, звенящая у тебя в кошеле.
Самый быстрый способ оказаться в Гугенотском квартале – поймать экипаж. Хорошо бы аутоваген, эти черти носятся по улицам с такой скоростью, что оставляют за кормой даже призовых рысаков, вот только это удовольствие начисто сожрет ее единственный талер, и хорошо, если не больше. Да и не ездят аутовагены в Унтерштадт, тамошний воздух отчаянно не по душе упрятанным в тесную скорлупу демонам. Черт, она так и не рассказала Котейшеству про тот случай с Зойхенвагеном, печально известной Чумной Колесницей… Но обязательно расскажет – если они выберутся живыми из этой переделки.
Барбаросса закрутила головой, точно беспокойный флюгер на крыше Малого Замка. Ей не нужен аутоваген, чтобы попасть в Гугенотский квартал. Можно взять фиакр-пролетку, эти выкрашенные в желтый цвет наемные экипажи курсируют по Миттельштадту сплошным потоком или дежурят на каждом углу. Еще лучше, если не фиакр, а двуколку, запряженную резвыми лошадками, та домчит до Унтерштадта в считанные минуты, вот только… Эта поездочка обойдется тебе недешево, сестрица Барби, грошей шесть, если не восемь. Извозчики – алчный народ, может, даже более алчный, чем адские демоны, они сдерут с тебя все вплоть до последней монетки. А ведь швыряться деньгами в ее положении – чистое самоубийство.
Можно, конечно, и не платить. Едва только они доберутся до места, двинуть по зубам извозчику, а может, достать нож и оставить ему в виде задатка симпатичный шрам поперек лица – на добрую память о сестре Барбароссе. В прошлом ей приходилось расплачиваться подобным образом за оказанные услуги, может, даже чаще, чем стоило. Но в прошлом она была свободной разбойницей, сорви-головой вроде Панди, вольным кораблем, не поднимавшим ничей флаг, свободно пиратствующим в ничейных водах. Сейчас все иначе.
Если извозчик затаит на нее злобу, запросто может донести в магистрат, а тамошние черти если и любят что-то больше, чем совращать молоденьких мальчиков, так это трепать броккенбургских ведьм – у бургомистра Тоттерфиша, как известно, давно зуб на ректора, господина Ауген-нах-Аузена. Город на протяжении последних трех веков ведет непрекращающуюся войну с университетом и война эта, напоминающая то вялую осадную возню, то кипящую артиллерийскую бомбардировку, всегда требовала нового мяса. Мяса, которым ей совсем не улыбалось стать.
Извозчики все чертовски глазасты, а ее шмотки, узкий черный дублет и бриджи с шоссами, слишком хорошо знакомы публике в Броккенбурге. Всякий человек, глаза которого не вырезал проворный демон, чтобы играть ими в петанг[1], мгновенно опознает в этих шмотках униформу «Сучьей Баталии». Если извозчик донесет, если магистрат возьмется за это дело всерьез, не намереваясь спускать его на тормозах, если дойдет до Веры Вариолы… Ох, черт. Вера Вариола не напрасно носит фамилию фон Друденхаус. За такой фокус сестрица Барби не просто отведает плетей, но и, чего доброго, лишится пары пальцев на руках, а то и еще чего.
Борясь с желанием по-волчьи завыть, Барбаросса запрокинула голову, чтобы взгляд, пробившись сквозь густую паутину нависающих проводов, смог омыться в небесном покрове, точно покрытая заскорузлой грязью рапира в луже. Это не принесло ей особенного облегчения. Массивные гроздья проводов, колеблясь, издавали глухой угрожающий звук, похожий на трение исполинских чешуек, небо за ними было едва различимо и цветом мало отличалось от тряпья. Единственной отрадой был крохотный, окутанный алой дымкой, протуберанец, медленно-медленно плывущий меж облаков. Увидев его, Барбаросса с трудом подавила завистливый вздох. Это была не заблудившаяся звезда и не сгусток ядовитых чар, оторвавшийся от земли, это был люфтбефордерунг – воздушный экипаж, влекомый полудюжиной усмиренных демонов невообразимой мощи.
Вздымающий выше, чем могут подняться гарпии, размером с большую дорожную карету, он лишь казался медленным, на самом деле адские энергии влекли его с умопомрачительной скоростью, пожирая десятки мейле расстояния. Говорят, если в полдень люфтбефордерунг отрывается от земли в Магдебурге, через час он уже будет над Берлином, через три – над Варшавой, а через пять… Так далеко Барбаросса не смогла бы заглянуть даже при всем желании – не позволяли познания в географии и мироустройстве – но все равно мечтательно прикрыла на миг глаза.
Говорят, люфтбефордерунги, эти огромные птицы, поднимаются на четыре тысячи клафтеров[2] над землей – умопомрачительная, страшная высота. С такой высоты, небось, вся Германия покажется размером с овчину, проклятый Броккенбург будет видеться крохотной бородавкой, а Кверфурта – того и вовсе не увидать, да и сгори он вместе со всеми своими угольными ямами, этот Кверфурт!
А еще говорят, что люфтбефордерунги первого класса, роскошные белоснежные экипажи, напоминающие летающие замки, могут легко заткнуть за пояс самые дорогие гостиницы Дрездена. Пассажиров внутри ждут не тесные каморки, как в обычном дилижансе, а роскошные апартаменты, наполненные изысканной мебелью и коврами, на отдельной палубе играет оркестр, а специальные стюарды разносят удобно устроившимся господам горячие закуски и вино в серебряных ведерках…
Барбаросса вздохнула, провожая небесную колесницу взглядом, испытывая в то же время желание погрозить ей вослед кулаком. Где-то там, сквозь облака, неслись господа и дамы, удобно устроившиеся в мягких креслах. Облаченные в роскошные туалеты, они наверняка уже успели вылакать по бутылке хорошего вина и сожрать лангуста или какую-нибудь еще изысканную дрянь под соусом, а теперь курили хороший табак, флиртуя друг с другом, слушали музыку и рассеяно глядели на облака, мимо которых проносились с невероятной скоростью. Им не требовалось бродить по вечернему Броккенбургу, ощущая томительную неизвестность, разъедающую брюхо, и злость, медленно испепеляющую душу. Их терзают совсем другие, неведомые ей, заботы.
С другой стороны… Барбаросса хмыкнула, провожая взглядом крохотную алую звезду, стремительно тающую в облаках. Может, чертов люфтбефордерунг и способен пожирать пространство с невообразимой скоростью, да только и путешествовать в нем куда опаснее, чем в дорожной карете или дилижансе. Карета может завязнуть в болоте, особенно если кучер заснул на козлах или пьян, дождь может промочить тебя до нитки, а жуткая тряска заставить выблевать весь обед – но это, пожалуй, самое страшное, что может с тобой произойти. На худой конец, твой экипаж подкараулит где-нибудь на тракте разбойничья банда – ну или мающийся скукой демон смеху ради решит создать из этой несуразной коробки исполинское чудовище, использовав незадачливых пассажиров на материал для его внутренних органов и костей. Незавидная участь, конечно, но и риск не так уж велик. А вот в небе…
В небе может быть чертовски опасно даже в самую ясную и безоблачную погоду. Там, в небесной вышине, куда человек никогда бы не забрался без помощи адских сил, частенько резвятся владыки из Преисподней – как не наделенные рассудком исполинские хищники, бездумно питающиеся светом звезд и пожирающие ураганы, так и адские владыки, занимающиеся охотой на огромной высоте. Если угодишь им в когти – не спасут ни ревущие демоны, влекущие экипаж с огромной скоростью, ни вышколенные стюарды, ни оркестр на специальной палубе. В лучшем случае раздавят и сожрут прямо в воздухе. А может, и сыграют что похлеще…
Три месяца тому назад, в августе, все германские газеты трубили о пропаже огромного воздушного экипажа из восточной империи Нифон, восточных владений архивладыки Белиала на другом конце света. Взлетевший из То-Кё, он должен был приземлиться всего часом спустя в О-Сака, однако не только не приземлился, но и вовсе исчез – даром всполошившиеся на земле нифонские демонологи и алхимики пытались обнаружить в магическом эфире возмущение, вызванное влекущими его демонами.
Он не рухнул вниз, как это иногда бывает с его собратьями, превратившись в полыхающие руины, среди которых шмыгают, поедая стонущих под обломками пассажиров высвободившиеся из оков демоны. Он не столкнулся с другим экипажем – такое бывает, если возницы неопытны или слишком малодушны, чтобы обуздать расшалившихся в небесном океане демонов. Будь это обычный люфтбефордерунг, про его исчезновение забыли бы уже на следующий день, но это был роскошный экипаж огромного размера, на борту которого располагалось пятьсот двадцать человек – три сменных возницы, двенадцать стюардов и пятьсот девять пассажиров первого и второго класса, среди которых, надо думать, было немало барышников, поговаривали даже, несколько важных персон инкогнито.
Люфтбефордерунг так и не нашли. Исчез. Растворился в небе. Пропал. О его судьбе строили самые фантастические предположения, в том числе всерьез обсуждали, что посреди неба прямо перед ним внезапно распахнулась дверь в Ад – событие, которого не наблюдали от самого Оффентурена – и поглотила экипаж вместе со всем содержимым.
Разгадка нашлась лишь спустя месяц, когда газеты уже переключились было на венецианский театральный фестиваль и дуэль между австрийским герцогом N и его любовником. Местные жители, обитавшие неподалеку от горы Такамагахара, обнаружили, что с недавних пор гора украшена великим множеством статуй из чистого кобальта, появившихся в одну ночь, причем статуй самого пугающего толка. Отчетливо переданное неизвестным скульптором человеческое начало было смешано с самыми пугающими деталями, не свойственными человеческому телу – ощерившимися пастями, открывшимися прямо в торсе, суставчатыми осиными лапами, мандибулами и хелицерами, а еще – волчьими хвостами, щупальцами самых разных форм и размеров, рогами и Ад знает, чем еще.
Выглядели эти статуи бессмысленно и жутко – будто скульптор, выпив лошадиную дозу спорыньи, вдохновенно сотворил свои статуи из всего, что попалось ему на глаза, смешивая то, что не должно смешиваться в природе, рождая формы, которые бессильна породить жизнь, и получая удовольствие калеча уже существующие. Мало того, по ночам проклятые статуи оживали. Они не могли сойти с мест, на которых были установлены, лишь извивались, будто корчась в агонии, и выли – так страшно, что мог бы поседеть даже человек, одним глазком заглянувший в Геенну Огненную. Самое страшное было даже не в этом – многие адские владыки украшали свои чертоги весьма неприглядным с человеческой точки зрения образом – а в том, что всего кобальтовых статуй на горе Такамагахара насчитали пятьсот двадцать – в полном соответствии с количеством живых душ на борту пропавшего экипажа.
Ушлые газетчики из страсбургского «Релатиона», сами обладавшие чутьем адских гончих и безрассудные точно ландскнехты, в короткое время после этого обнаружили небезынтересные для публики детали. Как оказалось, гора Такамагахара и ее окрестности еще двести лет тому назад была дарована некоему адскому сеньору лично архивладыкой Белиалом на правах ленного владения. На счет его имени и титула ходили самые разнообразные слухи, но несомненным было одно – сеньор этот любил покой и уединение. Которые, судя по всему, были нарушены самым грубым образом вторгшимся в небо над горой роскошным пассажирским люфтбефордерунгом, влекомым оглушительно грохочущими демонами. Он не должен был пролетать над горой – запретная граница была нанесена на карты – но все-таки пролетел. Быть может, тащившие его демоны, заигравшись в потоках теплого ветра, впали в игривое настроение и отклонились от курса на каких-нибудь пару сотен клафтеров. А может, незадачливые возницы, сменявшие друг друга, метали кости вместо того, чтобы следить за окрестностями… Как бы то ни было, владыка горы проснулся – и надо думать, не в самом добром расположении духа. Статуи выли по ночам еще полгода, пока не растаяли, превратившись в лужи, но намек был понят верно – с тех пор ни одно воздушное судно не осмеливалось нарушать его покой.
А ведь был еще случай в Раммштайне, когда сразу три люфтбефордерунга, забавляясь в небе, столкнулись и рухнули, объятые пламенем, на ярмарочную толпу – семьдесят душ отлетело в Ад быстрее, чем можно было бы чихнуть. За год до того огромная пассажирская машина рухнула в Омске – при посадке рассвирепевшие демоны повздорили между собой, расколов кузов пополам – сто семьдесят восемь душ…
Нет уж, подумала Барбаросса, мрачно сплюнув себе под ноги, если мне суждено подохнуть, то на твердой земле, а не где-нибудь в небе, точно муха, перехваченная птицей на лету…
От этих безрадостных мыслей Барбароссу отвлек резкий переливчатый звонок, пронесшийся вдоль улицы, злой и тревожный, как вопль разбуженного демона, заставляющий стекла в окнах тревожно дрожать, а гарпий – испуганно вспархивать с крыш, роняя под ноги прохожим рыбьи кости и крысиную требуху.
Альгемайн! Барбаросса встрепенулась, ощутив радостное дрожание жил. Альгемайн, может, и не относится к разряду комфортабельного транспорта, там всегда отчаянно смердит, экипаж набит битком, а плетется он иной раз непростительно медленно, зато и билет стоит всего три гроша, вполне простительная трата для ее кошелька.
Альгемайн уже выворачивал на улицу – большая гремящая коробка на колесах, отчаянно скрипящая рессорами и дергающаяся так, будто битком набита адскими духами. Тащили ее не лошади, а парочка монфортов – здоровых малых, напоминающих троллей из сказок, в каждом по шесть элей[3] роста и по меньшей мере десять полновесных саксонских центнеров[4] рыхлого мяса. Хоть тут ей повезло – альгемайн оказался еще и двухэтажным «империалом», на верхней площадке которого почти не было пассажиров. Барбаросса ухмыльнулась. Двойная удача! На верхнюю площадку не пускают публику в юбках и платьях, но тут уж ей ничего не грозит. Хотя бы здесь грубые шмотки «Сучьей Баталии» сыграют ей на пользу.
Альгемайн тяжело остановился у межевого знака, обозначающего остановку. Барбаросса предусмотрительно отступила на пару шагов назад, чтобы не оказаться под ногами у монфортов. Может, эти твари и были скудоумными, как малые дети, но силы в их чудовищных телах, представляющих из себя горы неконтролируемо разросшейся мышечной ткани, было достаточно, чтобы вдавить любую неосторожную суку в мостовую, точно хлебный катыш.
Опасные твари, к которым быстро приучаешься относиться с предусмотрительной осторожностью. Вроде и добродушные, как тяжеловозы, но в глубине их огромных, точно валуны, голов, за толстым слоем свисающего складками жира и толстенными костями, которые не прошибить и мушкетной пулей, дремлют примитивные животные страсти, почти не сдерживаемые куцым рассудком. Достаточно какому-нибудь сонному осеннему слепню цапнуть впряженного в экипаж монфорта за чувствительное место, а вознице – на миг зазеваться, как эта туша, наплевав на упряжь, шагнет в сторону, не глядя под ноги, и тогда…
От монфортов несло кислятиной – прелым запахом несвежего жира, испражнений и пота, обычный запах для этого нечистоплотного племени. К концу поездки провоняешь так, будто купалась в бочке с рыбьими потрохами. И плевать. Она доберется до Унтерштадта даже если придется путешествовать на карете адских властителей, запряженной плотоядными демонами из Преисподней!
Монфорты беспокойно качнулись, равнодушно глядя вниз своими маленькими, едва выглядывающими из черепов, глазами. Молодые, мгновенно определила Барбаросса, но вроде без норова. Судя по тому, что их раздувшиеся мясом тела еще не ломаются под собственной тяжестью, хоть и ощутимо скрипят разношенными чудовищной нагрузкой суставами, этим едва ли перевалило за шесть лет – подходящий возраст для того, чтобы тащить экипаж. К семи их вес перевалит за двенадцать центнеров, к восьми – за двадцать[5], как бы рачительный хозяин не ужимал этих тварей в кормежке. И тогда для этих тружеников настанут невеселые времена. Их суставы, хоть и деформированные, все еще остаются человеческими суставами, а кости, выдерживающие страшную тяжесть непрерывно растущего мяса, человеческими костьми. Рано или поздно нагрузка сделается для них запредельна и те просто начнут лопаться от натяжения мышц и под своим собственным весом.
Если хозяин милосерден и мягок, сдаст своих питомцев на живодерню, где обученный забойщик одним ловким ударом всадит клевец в основание черепа, избавив выработавшее свой срок существо от мук дальнейшего существования. Если расчетлив и бережлив – а других в Броккенбурге редко встретишь – отправится к кузнецу, чтобы тот ввинтил в эту глыбу плоти трехдюймовые шурупы, укрепив ее снаружи стальными планками, тягами и скобами, которые должны были принять на себя часть нагрузки вместо крошащихся костей. Кое-где Барбароссе приходилось встречать экземпляры, дожившие до десяти лет, но выглядели они столь жутко и нелепо, что впору было отправлять их в осадные войска, а не впрягать в городской альгемайн – со всех сторон окованные пластами железа, точно рыцарскими доспехами, выгнувшимися и трещащими листами стали, с грохочущими шарнирами вместо суставов, они даже налегке издавали столько грохота и гула, сколько издает не всякая водяная кузня в верховьях Эльбы.
Барбаросса уже занесла ногу, чтобы поставить ее на подножку «империала», когда запоздалая мысль ткнулась холодным собачьим носом ей в бок. Нет никакого смысла спускаться в Унтерштадт, когда то, что ей нужно, можно обрести куда ближе. Если она верно помнила устройство Миттельштадта, в двух кварталах отсюда, за Чертовой Мельницей и Третьим Валом, должна располагаться таверна «Фавналия». Уютно устроившаяся в лабиринте узких улочек, не сияющая магическими огнями, как прочие, не оглушающая окрестных дворов миннезингеровскими куплетами, она не относилась к числу наиболее роскошных или популярных злачных местечек Броккенбурга, зато имела репутацию любовного гнездышка, в котором алчущий путник в любое время дня может обрести компанию, не особенно обременительную для его кошелька. А проще говоря, подыскать себе пару-другую симпатично выглядящих и еще не очень разношенных дыр.
Возле «Фавналии», сколько помнила Барбаросса, всегда паслись шлюхи. Не шумной толпой, как в Гугенотском квартале, всего лишь щебечущей стайкой, но и этого было довольно. В конце-концов ей нужен лишь один маленький мертвый ребенок, а не херов воз, груженный дохлыми детьми!
Барбаросса выругалась себе под нос, отступив в сторону от альгемайна и позволив кондуктору захлопнуть перед ее лицом дверь – к вящему облегчению многих пассажиров. Она не любила иметь дело со шлюхами, к какому бы полу те не относились. Но ради Котейшества и их общего дела…
Она просто найдет парочку самых сообразительных лохудр и побеседует с ними о том, где можно без обременительных хлопот раздобыть себе дохлого мальца, только и всего. Коротко и просто, как удар кастетом в оскаленную пасть.
«Фавналия» оказалась не в одном квартале от остановки, как она предполагала, а в трех. Но это не ухудшило ее настроения, тем более, что для ее ног лишние пара десятков клафтеров не играли никакой роли. Иногда, когда мелочи в кошеле не хватало даже на общественный альгемайн, ей приходилось бегать столько, сколько не бегают голштинские призовые рысаки.
Найти шлюх тоже оказалось несложно. Их визгливые голоса, раздающиеся далеко окрест, летящие над покатыми миттельштадскими крышами, помогали ей держать курс надежнее, чем маяк Бремерхафена, прозванный Седым Убийцей, демон которого, замурованный в каменной кладке, ревет так, что слышно во всем Северном море. Сбившись в небольшую кучку, они щебетали между собой на своем жеманном визгливом наречии, покуривая какое-то сладко пахнущее зелье из турецких трубок, ожесточенно почесываясь, скабрезничая, зубоскаля и посылая друг другу исполненные фальшивой страсти гримасы.
Но лишь приблизившись к ним, Барбаросса обнаружила, что должна была обнаружить еще за двести шагов и к чему оказалась не готова.
Розены. Херовы шлюхи, ошивающиеся возле трактира, оказались розенами.
Разодетые в пестрые тряпки, визгливо смеющиеся, томно обмахивающиеся веерами, они старались держаться по-женски кокетливо, и даже небезуспешно, но что-то сквозящее в их движениях и манерах выдавало их истинную природу. Фальшивят, подумала Барбаросса. Они попросту фальшивят. Отклячивая свои тощие, обтянутые бархатными шаравонами, задницы, они перебирали лишку, отчего их движения выглядели не по-женски соблазнительными, а почти карикатурными, как у ярмарочных паяцев.
Они переигрывали. Смеясь, слишком картинно прижимали ладони ко рту. Обнимаясь друг с другом, хихикали и манерничали так отчаянно, что это смотрелось фальшиво. Чмокая друг друга в покрытые толстым слоем пудры щеки, проявляли больше карикатурной страсти, чем это выглядело бы естественным.
Розены. Барбаросса едва не выругалась, ощутив во рту знакомый кисловатый мускусный привкус, усиливающийся с каждым шагом, напоминающий вкус подпорченного цветочного варенья. Вкус розенов, который невозможно ни с чем спутать. А еще невозможно перебить водой, только горькой настойкой или спиртом. Если не обвязать рта плотным шарфом, как делают жители предгорий, знала Барбаросса, этот запах уже очень скоро забьется ей в рот и нос, точно удушливый запах чужих духов – ни выплюнуть, ни сглотнуть. Поначалу он кажется почти приятным. Расходясь по телу волнами тепла и приятной зыбкости, он, точно молодое вино, мягко подламывает ноги, пьянит голову и рождает гуляющие по всему телу тревожные весенние сквознячки, а еще – сладкое натяжение внизу живота. Но, как и вино, сладкий яд розенов неизбежно требует расплаты. Достаточно провести в зоне его действия полчаса, как голова стремительно тяжелеет, гул в ушах делается зловещим и давящим на барабанные перепонки, а язык обкладывает сухостью.
Фокалоры, объяснила ей как-то Котейшество. Это все из-за фокалоров. Какие-то хитрые железы внутри тел розенов выплескивают в окружающий мир херову прорву этих микроскопических чар, которые пробуждают в человеке возбуждение и похоть, но уже вскоре, накапливаясь в изрядном количестве, карают его сумбуром и тошнотой.
Нет, вспомнила Барбаросса, глядя исподлобья на стайку хихикающих розенов, не фокалоры. Котейшество называла эту мелкую погань как-то иначе. Фокалор – сорок первый адский владетель, герцог, предводитель тридцати легионов демонов, едва ли невидимые бесы, живущие в телах розенов, вхожи в его свиту. Фероманы, фероломы, фераманты… У нее всегда была скверная память на имена младших демонов.
Ее появление вызвало живой интерес у кучки розенов. И вполне естественный. Мало кто из них надеялся в ранний послеполуденный час заполучить клиента, а уж когда клиент сам идет в руки… За те три десятка шагов, что Барбаросса покрыла за следующие полминуты, она получила по меньшей мере две дюжины скабрезных предложений, некоторые из которых могли бы сойти за фривольную шутки, другие же полнились похабщиной так густо, что, пожалуй, покраснела бы даже многое повидавшая Холера.
– Эй, молодой господин, не желаете отойти с дамой в подворотню и сделать ей маленький лизь-лизь?
– Фьюить! Молодой, а без шпаги? Давай-ка поищем ее в твоих штанах, красавчик!
– Хо-хо! Два талера – и я твоя до скончания веков. Ну, не меньше, чем на ночь!
– Кло! Одетта! Прекратите задирать этого прелестного господина!
– Валите прочь, крысы! Он мой, мой! На меня смотрел!
– Смело сюда, молодой господин! В моей пещерке живет демон, который усладит вас так, что вы изольете мне свою благодарность точно Саарбургский водопад!
– Твой демон давно издох там и истлел, то-то смердит у тебя из-под юбок!
– Молодой господин! Извольте обратить внимание! Меня обучал страсти сам адский барон Лорнак, мне открыто пять таинств высшего наслаждения в Яшмовом дворце и…
– Это был не барон, а хряк из баронского свинарника, тупая пизда!
– У меня она хотя бы есть, ты, жердь мосластая!
Херовы розены. Барбаросса не любила иметь с ними дела. Докучливые, шумные, невыносимо манерные, они распространяли свой проклятый мускусный запах так плотно, что даже воздух вокруг них казался липким от сгустившейся похоти, а морось на мостовой под их каблуками выглядела конденсатом дрянных страстей. Хуже них только круппели, подумала Барбаросса, решительно приближаясь к беспокойно галдящей стайке уличных шлюх, осадивших благопристойную прежде «Фавналию». Те тоже бывают грубы и навязчивы, а уж сблевать от их вида – самое обычное дело, но они, по крайней мере, не пытаются залезть тебе в штаны. Не потому, что преисполнены непорочности – каждый круппель представляет собой кладезь самых разнообразных и причудливых пороков, живой склад смертных грехов – однако развитие их тела, подстегнутое адскими силами, зашло так далеко, что они зачастую физически не в состоянии спариться с существом человеческой природы. А вот розены… Розены – совсем другое дело.
Древо эделей, пустившее корни на куске голой скалы, именующемся горой Броккен, корни, за последние двести лет сделавшиеся вросшими в базальт и гранит крепчайшими когтями, вросшее своими узловатыми ветвями в тушу Броккенбурга, дало городу обильные плоды, как причудливые, так и отвратительные.
С некоторыми из них Барбаросса готова была мириться, те почти не причиняли своим существованием неудобств, других же находила чертовски отвратительными, способными порядочно испортить жизнь при несоблюдении мер осторожности, часть из которых она подчерпнула у Панди, а часть вынуждена была открывать самостоятельно.
Монфорты тупы и вялы, кроме того, запросто могут размазать тебя по мостовой, просто шарахнувшись в сторону от резко прогудевшего клаксоном аутовагена. Супплинбурги выглядят как надувшиеся скверной бурдюки, обтянутые маслянистой брезентовой шкурой, покрытой пятнами зловонного лишая, противно и глядеть, а если мазнет плечом в толчее, то дублет придется вываривать в крутом кипятке с крапивой и золой, чтобы отмыть. Фуггеры кишат насекомыми, оставляя за собой россыпи дохлых клопов и мух, а сесть на скамью, на которой сидел фуггер означает заработать вшей, которых не вывести еще полгода. Есть и прочие мерзкие отродья – хохочущие в пароксизме вечного галлюциногенного экстаза вельфы, квакающие бруноны с раздувшимися брюхами, омерзительные зальмы, посвятившие свои жизни поиску все новых и новых способов причинить боль своей истерзанной плоти…
