Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 40 страниц)
[13] «Хитрый фехтовальщик» – немецкий фехтбук (книга по фехтованию с иллюстрациями), созданный Теодоро Веролини в 1679-м году.
[14] Линия – древнегерманская мера длины, составляющая 1/12 дюйма. Здесь: примерно 4 мм.
[15] Вальдглас – «лесное стекло», стекло зеленоватого цвета, получаемое по распространенной в Средневековье технологии с добавлением древесной золы.
[16] Атанор – алхимическое оборудование, специальная печь, обеспечивающая равномерный прогрев препарата.
[17] Антимоний – алхимическое название для хлорида сурьмы.
[18] Аргентин – смесь нитрата серебра, хлорида аммония, натрия и пр. Сплав, часто использовавшийся в качестве фальшивого серебра.
Глава 2
Кажется, ее сердце зашкворчало, точно свиная шкварка на сковородке. Острые грани монет больно впились в ладонь прямо сквозь вощеную кожу.
Три гульдена? Барбаросса едва не взвыла, точно пронзенный охотничьим копьем волк.
Три золотых гульдена за этот исторгнутый чужим чревом плод порочной страсти человека и ослицы? Во имя всех блядей ада, не много ли этот ублюдок с самодовольной ухмылкой вообразил о себе и своей лавке? Барбаросса, застыв соляным столбом, принялась лихорадочно считать, беззвучно шевеля губами.
Один гульден – это два талера, один талер – двадцать пять грошей, один грош – два крейцера… Она никогда не могла похвастаться способностями в области счета, но сейчас, обратившись в звенящие монетки, числа складывались друг с другом удивительно споро и послушно. Но с каждой секундой их жизнерадостный чистый звон делался все более тяжелым и траурным.
Все содержимое кошеля, еще недавно казавшегося ей бездонной сокровищницей Оппенхейма[1], не стоило и одной ручки этого злосчастного розовощекого ублюдка, презрительно взирающего на нее из своей отполированной банки. Позвольте, позвольте – Барбаросса стиснула зубы – одним только кошелем ее капитал не исчерпывается. Есть еще дюжина грошей, спрятанная ею на черный день за печью в Малом Замке. Мелочь, но тоже деньги с клеймом Белиала. Еще четыре гроша Гаррота продула ей в кости третьего дня, этот должок пора бы предъявить ко взысканию, если она не хочет доплатить собственными зубами. Еще изрядную горсть можно вытрясти из Саркомы. Родители недавно передали ей деньги с посыльным, так что если она еще не успела спустить все деньги на свои чертовы музыкальные кристаллы…
В конце концов, есть еще тайник в погребе, вспомнила она. Там, за трухлявой доской, припрятан, надежно обернутый в промасленную мешковину, колесцовый пистоль с клеймом Эдмунда Хекклера. Наследие тех времен, когда Броккенбург знал сестрицу Барбароссу совсем под другим именем… Клеймо наверняка поддельное, на счет этого она почти не сомневалась, но сам пистоль приличный, рейтарский. В Унтерштадте за него дадут не меньше двух талеров, хоть и не сбудешь такую штуку так быстро…
Барбаросса ощутила выступивший на затылке ледяной пот. Получалось не просто мало – получалось оскорбительно мало. Даже если бы ей вздумалось вытряхнуть всю эту груду грязного серебра, аргентина и меди в одну кучу, вышло бы самое большее два гульдена.
– Три гульдена? – переспросила Барбаросса небрежно, – Это его цена?
– Три гульдена, – подтвердил приказчик, ничуть не переменившись в лице, не потрудившись даже убрать с него улыбочку, которую Барбароссе хотелось уже сорвать с мясом, – Три рейнских гульдена, госпожа.
Рейнских!..
Еще и уточнил таким деланно небрежным тоном, ублюдок. Как будто она пыталась всучить ему «яблочные» гульдены[2] или презренные тирольские «погремушки»!
Барбаросса ощутила недобрый гул в сжавшихся кулаками пальцах. Прекратив ощупывать кошель, они поползли ниже, туда, где в ее бриджах были устроены потайные карманы, скрытые полами дублета. Некоторые суки носят в таких карманах кружевные платки, но Барбаросса давно нашла для них другое применение.
В левом помещалась «Кокетка», в правом – «Скромница». Эти милашки не выглядели ни опасными, как нож в ее башмаке, ни тяжеловесными, как короткий разбойничий кистень, принятое в некоторых районах Броккенбурга средство разрешения уличных споров. Скорее, они выглядели как изящные и аккуратные украшения из матового металла. «Кокетка» – восемь унций чистейшей латуни, которую она когда-то самолично выплавляла тайком в университетской алхимической лаборатории после занятий, «Скромница» и того меньше, семь с половиной, зато хороший золлингеновский баббит[3] с вплавленными вместо шипов подшипниками, тоже премилая и изящная штучка. Вот только следы, которые оставляли эти дамы на своих жертвах, не назвать ни изящными, ни аккуратными. Скорее, безобразными, как раны, оставленные тупыми зазубренными когтями гарпий.
Когда-то давно, два года назад, еще только привыкая к броккенбургским нравам и порядкам, она, как и многие бойкие девчонки, искала оружие себе по руке, охотно примеряя те экземпляры, что были в ходу среди сверстниц. Пятнадцать лет – сопливый возраст, но Броккенбург очень быстро и доходчиво объясняет юным девам, едва выпорхнувшим из-под материнских юбок и увлеченно дегустирующим все пороки, которые он может предложить, что далеко не каждой из них суждено пережить первый год обучения. Старый добрый Брокк – мудрый наставник, воспитавший не одно поколение ведьм, и он же – безжалостный палач, древний как гора под ним, отправивший в Ад больше девичьих душ, чем дюжина последних войн и эпидемия чумы.
Он быстро вбивает в полные розовых соплей головы своих неофиток, еще не отвыкших тискать кукол, одну простую нехитрую мысль, которой суждено продлить их никчемные жизни. Если ты хочешь дотянуть хотя бы до второго круга, лучше тебе держать в ридикюле помимо пакетика карамельных орешков, платка, ленты для волос, табакерки, кондома из телячьих кишок, маменькиного амулета и всего прочего, что держат при себе хорошие девочки, что-то посущественнее – просто на тот случай, если Ад уготовил тебе сегодня не самый удачный день. У тебя впереди очень много таких дней – где-то по триста шестьдесят в каждом году. А хорошие девочки на этой чертовой горе очень часто превращаются в хороших мертвых девочек.
Надушенным платком не отобьешься от своры жаждущих крови сук, желающих поквитаться с тобой за старые обиды или просто ищущих жертву по той же причине, по которой ее ищут все молодые дерзкие хищницы. Табакерка – не самое надежное оружие против какой-нибудь прожженной зубастой пизды из Шабаша, которой приглянулось твое смазливое личико, и которая желает затащить тебя в свою койку. Амулет – хорошее средство от гонореи или молочницы, но не от удавки, которую накинут тебе на шею в первой же подворотне, чтобы отнять кошель или самозабвенно избить до состояния хлюпающего мешка с костями, просто вымещая грызущую изнутри злость. Брокк – город возможностей, и возможность встретить рассвет со вспоротым брюхом, лежа в придорожной канаве, неизменно подстерегает тебя за каждым углом, а углов в этом городе, кажется, становится все больше с каждым годом…
В свое время она перепробовала много всяких штук, от обычных палиц, обтянутых сыромятной кожей и неизменно популярных в Унтерштадте, до изящных смертоносных стилетов, примитивных в своей варварской эффективности кистеней и оставляющих страшные раны уличных шестоперов. Старый мудрый Броккенбург готов был предоставить к услугам своих воспитанниц все самое лучшее, и неважно, вышло оно из именитых кузниц Золлингена или было создано из того, что оказалось под рукой – все это добро охотно пускалось в ход в дортуарах Шабаша или на улицах. Иногда можно было обнаружить чертовски любопытные экземпляры, больше уместные в королевском саксонском арсенале, чем на улицах вольного имперского города.
Некоторые суки, мнящие о себе невесть что, предпочитали носить боевые цепы, громоздкое, но удивительно сокрушительное оружие, которое они навострились ловко укрывать на себе, пропуская усеянное заклепками било изнутри в рукав дублета. Другие щеголяли ременными нагайками, для которых не составляло труда в одно касание снять с тебя кусок шкуры длиной с ладонь, или миниатюрными глефами – тоже чертовски неприятная штука, способная в один удар с поворотом намотать твои кишки, точно пряжу.
Чертовы суки. Барбаросса была уверена в том, что они делают это не по насущной необходимости, а только чтобы продемонстрировать свой блядский утонченный вкус, не терпящий таких примитивных и грубых орудий, как ножи и дубинки. Херовы выскочки. Если уж твой папенька не барон и не граф, нечего воротить нос, тем более, что ножи и дубинки имели более долгое хождение в Броккенбурге, чем талеры нынешнего императора, ими, небось, еще прабабушки нынешних прошмандовок обучали друг дружку уму-разуму.
Однажды в тесном переулке нижнего Миттельштадта ей встретилась оторва, орудовавшая годендагом. Во имя семидесяти двух владык Ада – годендаг[4]! Она бы еще вооружилась дедушкиным гросс-мессером или алебардой! Барбаросса измолотила ее с особенным удовольствием, вмяв лицо в череп и переломав половину костей, с трудом поборов соблазн засунуть ей херову палку туда, куда она привыкла засовывать совсем другие вещи.
С другой стороны… Барбаросса едва не хмыкнула, вспомнив, что и сама когда-то щеголяла однолезвийным охотничьим багинетом, взятым в качестве трофея в какой-то схватке, который использовала на манер короткой сабли. Хорошая была штука, жаль, громоздкая и тяжелая, не вполне подручная для тесных переулков.
«Брось эту херню, – мрачно посоветовала ей Панди, поглядев на то, как она крутится с багинетом в руках, неуклюже отрабатывая выпады по гравюрам из какого-то древнего фехтбука, – Пока ты не нанизалась на нее сама, как на херов вертел. Или пока стражники не сцапали тебя с этой штукой в руках. Ты можешь оказаться на дыбе еще до того, как успеешь произнести «Я буду хорошей девочкой, обещаю!». И вообще, брось таскать эту дрянь! У тебя крепкие кулаки, сестренка, и отменный удар. Если тебе что и нужно, так это парочка хороших кастетов или свинчатка, а не все эти колючки…»
Умница Панди. В ту пору ей было семнадцать, она лишь год назад выпорхнула из-под жесткого крыла Шабаша, но уже казалась пятнадцатилетней Барбароссе мудрой и повидавшей жизнь, точно почтенный ландскнехт, успевший принять участие в двух дюжинах кампаний и войн. Некоторые ее советы сэкономили ей больше крови, чем все занятия в лекционных залах университета, а некоторые – неоднократно спасали жизнь. Тогда, два года назад, хлебая ядовитый воздух Броккенбурга, кажущийся ей почти сладким после кислого смрада ее родного Кверфурта, она уже мнила себя прожженной сукой, которую Броккенбургу нипочем не укатать. Даже не подозревая, что танцует на краю пропасти, засыпанной тысячами тел ее предшественниц, тоже мнивших себя самыми дерзкими и хитрыми, но превратившимися в золу, пепел и корм для фангов.
Эх, Панди… Где ты сейчас со своими мудрыми советами?
«Кокетка» и «Скромница» негромко загудели, точно две опытные соблазнительницы, призывая достать их из тайных карманов. Что-то подсказывало Барбароссе, что если эти дамы выберутся наружу, увенчав ее кулаки, улыбочка приказчика враз потускнеет, а то и стечет с лица дрянной алой лужицей с перламутровыми вкраплениями зубов. Пожалуй, она даже не станет вколачивать челюсть ему в глотку. Просто приложит пару раз, а потом кокнет несколько баночек со славными мальцами, глядишь, цена на гомункулов резко упадет – иногда даже скупые лавочники Эйзенкрейса идут навстречу своим покупателям…
Не смей.
Барбаросса отняла руку от потайных карманов, не дав жадно стиснутым пальцам нырнуть в предусмотренные для них отверстия. Не смей, Барби. Это не привычный тебе Унтерштадт, где ты развлекалась в юные годы, это чертов блядский Эйзенкрейс, почти вершина горы. Здесь охранные големы торчат на каждом углу. Пикнуть не успеешь – дребезжащая сталью гора возникнет у порога, отрезав путь, а в воздухе вспыхнет узор из охранных чар, от которого дублет вспыхнет прямо на тебе, точно клочок ваты.
Магистрат не любит беспутных ведьм, доставляющих городу хлопоты. Хвала мудрости бургомистра Тоттерфиша, он согласен мириться с теми беспутными ведьмами, что терзают друг друга, но только лишь до тех пор, пока эти шалости не перекидываются на прочих, а тогда уж не дает спуску, проводя кратчайшей дорогой к гильотине, и все возражения университетских властей бессильны, как бессилен кусок щебня пробить заговоренную демоном стальную кирасу. Броккенбург – вольный имперский город и за пределами университета сам вершит суд, неважно над кем, над фальшивомонетчиками, конокрадами, ночными душителями или чересчур возомнившими о себе суках с ножами.
Барбаросса стиснула зубы, силясь оторвать руки от призывно манящих кастетов. Подумай о Панди, приказала она сама себе. Панди нипочем не стала бы крушить при свете дня чертову лавку. В жилах у Панди текла кровь самого Ада, подчас подбивающая ее на дурные поступки и дерзкие вылазки, но в глубине души она была мудрой разбойницей, наша Панди. И очень, очень осторожной. Она вернулась бы в Эйзенкрейс под покровом ночи, вооруженная парой заговоренных отмычек, потайным фонарем и кинжалом. И вскрыла бы замок аккуратнее, чем баронский хер вскрывает застарелую целку.
Барбаросса едва не застонала от бессилия. У них с Котейшеством нет времени ждать до темноты, кроме того… Кроме того, сестрица Барби, как бы ни хотелось тебе уверить себя в том, что ты ничем не уступаешь своей наставнице Панди, твои руки – руки разбойника, а не воровки. Они славно умеют сворачивать челюсти и вышибать зубы, но совершенно не обучены работе с тонким инструментом, а первый же охранный демон превратит тебя в клочок тлеющей мохнатки на полу лавки. Если еще прежде живущий в дверном замке адский дух не оторвет ей нахер руки по локоть – судьба многих незадачливых взломщиков в Броккенбурге…
– Котти? – осторожно спросила она.
Котейшество потупила взгляд. Теперь ее больше интересовали носки истоптанных сапожек, чем плавающие в питательной жидкости херувимчики с ясными безмятежными глазами. Наверняка, давно сама поняла, просто не подавала виду. Черт, поняла сразу, едва только они вошли в лавку, а гомункулов разглядывала только чтобы не подавать виду.
– У меня четырнадцать грошей, – тихо сказала она, – И немного меди.
Не требовалось быть гомункулом, посвященным в четыре правила арифметики, чтобы подсчитать их совокупное состояние. Не наберется даже на два гульдена. Барбаросса сцепила зубы, представив кучку грязной меди и фальшивого серебра на прилавке перед собой.
– Может… – она прочистила горло кашлем, – Может, у вас есть… Ну, вы понимаете…
Приказчик приветливо улыбнулся ей. Припудренный пидор.
– Можем предложить к вашим услугам Деметру, – охотно сообщил он, – У нее прекрасный голос, она умеет играть на миниатюрной флейте и знает невообразимый запас сказок. Два гульдена и талер. Могу предложить вам также Гипериона. Он настоящий художник, кроме того, недавно занялся изучением геометрических наук и каллиграфией. Два с половиной гульдена. Тефида – она овладела искусством соблазнения настолько, что даст фору суккубу. Доведет до оргазма даже старого евнуха за неполную минуту. Три гульдена и два талера. Кронос, Мнемосина, Паллас…
– А…
Приказчик, кажется, впервые за все время взглянул ей в глаза. Улыбка не пропала с его лица, напротив, обозначилась еще больше, сделавшись широкой и холодной, как застывшее в верхней точке лезвие гильотины.
– Нет, дешевле ничего нет. Мы не торгуем дешевым товаром. Но вы можете заглянуть в «Волшебный мир» через дорогу или в «Лавку анатомических чудес» кварталом ниже. Позвольте пожелать вам удачи, госпожи.
Они побывали в «Волшебном мире». Они побывали в «Лавке анатомических чудес», до которой оказался не один квартал, а все три. Они побывали еще в дюжине лавок Эйзенкрейса, под конец уже не обращая внимания на вывески и рекомендации.
Некоторые встречали их, точно дорогих гостей, музыкой, издаваемой невидимыми инструментами, и дорогими благовониями. Другие – лишь сухим голосом приказчиков да звоном входных колокольцев. И там и там они прежде всего бросались к витринам, уставленными стеклянными банками, но всякий раз с трудом сдерживали вздох разочарования.
В хороших лавках их жалкого капитала было достаточно для того, чтоб приобрести не живого гомункула, а разве что на банку для него, пусть и хорошего богемского стекла, украшенную узорами в духе позднего «югендстиля»[5] и с золоченой табличкой, на которой можно было бы выгравировать имя обитателя. Чертовы гомункулы, эти никчемные существа, обладающие ничтожным магическим даром и способные прислуживать лишь секретарями да ассистентами, они стоили столько, словно каждый из них был способен заменить кузнеца, шорника, плотника и кучера!
В лавках средней руки приходилось легче, но лишь немного. Товар, выставленный там, был такого свойства, что даже Барбаросса, никогда не интересовавшаяся гомункулами, сразу все понимала, Котейшество лишь удрученно вздыхала. Что уж там, без слов ясно…
Гомункулы, которых им предлагали, обычно отличались от Бриарея и его золотокудрых братьев и сестер явственнее, чем изысканный спортивный аутоваген на каучуковых шинах – от разбитой крестьянской подводы. Многие из них были не выдержаны должным образом, изъяты из чрева матери слишком рано. Пятнадцать недель, двенадцать недель, иногда и того меньше. В какой-то лавке ниже по улице им предлагали купить десятинедельный эмбрион, уверяя, что его молодость и жизненная сила с лихвой окупят прочие недостатки. Барбароссе стоило большого труда не расхохотаться прямо посреди лавки. Этот слабоумный комок плоти, по недоразумению считающийся состоящим в родстве с человеком, не был способен осилить даже внятную речь. Вот уж на фоне кого даже старина Мухоглот показался бы вселенским мудрецом!..
Попадались и более выдержанные образчики, но и те были лишь немногим лучше собратьев. Много внутриутробных болезней и травм, некоторые из которых Барбароссе не приходилось видеть даже в анатомическом театре на занятиях у Железной Девы. Страдающие акранией бедняги, кости чьих черепов почти растворились, а лицо напоминало съежившуюся маскарадную маску, прилипшую к розовым слизистым оболочкам мозга. Несчастные, одержимые атрезией в острой форме, лишенные глазниц, ушей и ноздрей – все отверстия в их теле медленно зарастали, точно раны. Жалкие уродцы, щеголяющие русалочьими хвостами, образованными сросшимися нижними конечностями – этих судьба, бессердечная карга, наградила сиреномелией…
Попадались и более простые травмы. Отсутствующие пальцы, причудливо искаженные головы и грудные клетки, сросшиеся на переносице глаза, вывернутые суставы… Некоторые из них, пожалуй, были еще ничего, но Котейшество, поймав ее взгляд, всякий раз качала головой.
Не то. Все не то, сестрица Барби. Надо искать дальше.
В одной из лавок хозяин, неопрятный старикан лет шестидесяти, пытался сбыть им дохлого гомункула. Тот болтался в своей банке, раздувшийся и синюшный, как прошлогодняя маслина, глаза под лопнувшими веками казались кругляшками затвердевшего жира без зрачка и радужки, плоть местами колыхалась, медленно освобождаемая замедленными некротическими процессами от костей. Но хозяин, кажется, этого совсем не замечал. «Он притворяется! – провозглашал он, подкидывая банку в воздух и смеясь, – Старый добрый Гюнтер просто валяет дурака, вот что. Стеснительный мальчуган! Полчаса назад он пел мне «Песнь покаяния» Тангейзера, да так, что я прослезился! Может, он не умеет играть на арфе, но сообразительный и послушный, не извольте сомневаться. Один только таллер, добрые госпожи ведьмы! Один таллер!..»
– Единственное, на что годен этот ублюдок – пойти на наживку для карпов! – бушевала Барбаросса, едва только они выбрались из этой чертовой лавки, в которой уже ощутимо начало попахивать мертвечиной от старого доброго Гюнтера, – Какого дьявола, Котти? Даже на скотобойне можно найти товар получше!
Котейшество улыбнулась, но как-то натянуто, совсем не так, как обычно улыбалась ее грубым шуткам.
– Не всем из них на роду было написано стать гомункулами, – рассудительно заметила она, оглядываясь, верно, в поисках новых вывесок, – Первосортный гомункул получается лишь из плода, который с самого начала созревал в нужных условиях и получал четко рассчитанные порции чар еще с первого триместра. И был изъят по наступлению нужного срока. А эти…
– Что – эти?
– Их не готовили в гомункулы, – спокойно пояснила Котейшество, – Это просто изувеченные плоды, отринутые своими матерями. Кто-то из них просто не дожил до своего рождения – болезни, травмы, несчастные случаи. Других извели намерено, еще в утробе – аконитовая настойка, ланцет, воткнутая в живот спица…
Барбаросса стиснула кулаки. Без привычных кастетов они ощущались чересчур легковесными, но сейчас ей отчаянно хотелось вогнать их кому-нибудь в грудину. До хруста.
– Тогда какого черта им вздумалось запихивать их в банки? С каких пор плоха вырытая в саду яма?
– Два последних года были неурожайными, Барби. Цены на хлеб поднялись в два раза только с марта.
– И что с того?
Котейшество едва заметно склонила голову.
– Матери продают своих мертвых детей в такие лавки, Барби. За хороший экземпляр можно выручить пятнадцать или двадцать грошей. А уж если хорошо сформирован и дотянул хотя бы до второго триместра…
Барбаросса ощутила, как желудок ерзает на своем месте. Может, от голода? До занятий она успела проглотить лишь кусок посыпанного солью хлеба в Малом Замке, запив вместо чая колодезной водой – не самая сытная пища, особенно если надо высидеть шесть часов занятий на жесткой университетской скамье. А солнце между тем уже пересекло невидимый зенитный меридиан и неумолимо тащилось все дальше, не намереваясь останавливаться. Барбаросса вздохнула. Даже если у них с Котейшеством выдастся свободная минута после всей этой беготни, едва ли она сможет что-нибудь в себя запихнуть. Не после той херни, которую ей пришлось разглядывать в лавках за последний час.
– Поняла, не тупица! Никто в этом городе не станет закапывать деньги в землю, завернув их в окровавленные пеленки. Но почему… Почему они все?.. – Барбаросса стиснула челюсти, но вопрос просочился сквозь зубы, как ночной вор сквозь решетку, – Черт! Почему они выглядят так, будто ими стреляли из пушки? Все эти сросшиеся ноги, собачьи морды, пятна…
– Монвуазен.
– Что? Кто такой этот Монвуазен? Демон? Не помню демона с таким именем. Из чьей он свиты?
– Это не демон. Это торговая компания, Барби, – Котейшество отчего-то сделала вид, будто пристально рассматривает витрину, мимо которой они уже прошли, – «Торговый дом Монвуазен и партнеры».
Барбаросса мотнула головой, ничего не понимая.
– Они производят детей? У этого сеньора Монвуазена что, тысяча херов, что он плодит потомство по банкам с такой скоростью? Ха! На месте его партнеров я бы оборудовала двери хорошими засовами и держала пистоль под подушкой – вдруг он примется и за них!..
– Нет, – Котейшество мотнула головой, совсем не обратив внимания на шутку, – Они производят зерно. Пшеницу, рожь, овес и сорго. Точнее, производят-то его крестьяне – сеют, жнут, молотят и все прочее, а «Монвуазен» обрабатывает, пропуская через свои мануфактуры в Дорфхайне и Вурцене. Специально обученные демоны уничтожают личинки пьявицы, совки и прочих вредителей, а тайные ритуалы, через которые она проходит, делают зерно стойким к засухе и морозам.
Барбаросса сплюнула сквозь зубы, украсив роскошную витрину роскошным, растекшимся по стеклу, плевком. Это не вернуло ей доброго настроения, но немного утешило.
– Что общего у пшеницы и баночных уродцев?
– «Торговый дом Монвуазен» выплачивает адским владыкам по четыреста тысяч гульденов в год. Плата за энергии ада и его слуг. Но говорят… – Котейшество нахмурилась, рассеянно чертя пальцем в перчатке невидимую линию по мраморному карнизу, мимо которого они проходили, – Говорят, тамошние дельцы частенько пытаются обвести Ад вокруг пальца, внося плату рейхсгульдинерами[6] или векселями, придумывая всякие трюки, чтобы отсрочить платеж, скостить часть платы… А ты знаешь, как Ад не любит хитрецов.
– Знаю, – согласилась Барбаросса, – А еще лучше это знают в Круппельзоне. Херов Круппельзон набит хитрецами, думавшими, будто могут обмануть Ад. И выглядящими теперь так, как им не пожелали бы даже злейшие враги. Вчера я встретила одного, похожего на медведя, сросшегося с целым выводком ос. Мех, хитин, пучок лап и дохера жал, торчащих в разные стороны. Представь себе, что будет, если он вздумает влезть в набитый людьми дилижанс!..
Котейшество хмыкнула, верно, представила.
– Если адские владыки будут превращать в круппеля каждого купца, который вздумает их надуть, с кем тогда они будут вести дела? Нет, адские владыки поступают куда хитрее. Когда скряги из «Монвуазена» совсем забывают про осторожность, адские владыки вносят небольшие изменение в ритуалы, через которые проходит зерно. Или наущают демонов, истребляющих заразу, работать по другим алгоритмам. В этом году, например, три четверти посевного зерна, прошедшего через «Монвуазен», оказалось заражено спорыньей. «Монвуазену» стоило сжечь его, когда это всплыло. Но сжечь зерно означало собственными руками сжечь свою прибыль. Поэтому они продали его. Продали крестьянам, как обычное посевное зерно.
– Ага, – сказала Барбаросса, лишь бы что-то сказать, – Вот как?
Котейшество едва заметно улыбнулась. Как улыбалась всегда, столкнувшись с ее непонятливостью. Удивительно, но эти улыбки не ранили ее, как смешки прочих. Напротив, смягчали на какое-то время ее клокочущий и бурный нрав – точно кто-то мягко прикладывал компресс из смоченной в прохладном масле тряпицы к ее саднящим и ноющим ранам.
– Спорынья – не только ингредиент для коктейлей в «Хексенкесселе», Барби. Это еще и мощнейшее абортивное средство, уродующее плод.
Барбаросса выругалась сквозь зубы. Дура набитая. Спорынья. Стоило бы догадаться.
Да, пожалуй, это объясняет нынешнее засилье уродцев в стеклянных банках. Просто неудачный год, только и всего. У вина тоже бывают неудачные года, когда магические осадки, оседающие вместе с дождями на виноградниках, превращают благородный сок лозы в липкую безвкусную слизь.
С другой стороны… Барбаросса цыкнула зубом. С другой стороны, этим мелким ублюдкам вроде и нечего обижаться на судьбу. Напротив, у них, по крайней мере, будет возможность прожить еще несколько лет в тепле и достатке, булькая питательным раствором в стеклянной банке, глядя на мир с высоты каминной полки. А если повезет и судьба занесет к богатому хозяину, ювелиру или часовщику, жизнь и вовсе сложилась чертовски удачно. Все лучше, чем быть выплеснутыми в крепостной ров из ночного горшка!..
– Срать мне на них, – буркнула она сквозь зубы, – Мы обошли уже до хера лавок, но все еще с пустыми руками. Давай-ка заканчивать с этим делом, сестренка.
Ее злило бесцельно потраченное время. Ее злили приказчики с ухоженными чисто выбритыми лицами и улыбками, которые невольно хотелось размозжить кулаком, точно прилипших к губам насекомых, и их помощницы, услужливые до такой степени, что напоминали штат хорошо вышколенных шлюх. Но еще больше ее злил Эйзенкрейс.
Деловито и тихо рокочущий, пахнущий розовой водой и жасмином, звенящий шпорами и журчащий мелодичными голосами, он походил на надменного слугу при богатом господине, слугу, разодетого в роскошную ливрею и пышный парик, взирающего на прохожих с поистине герцогской пренебрежительностью.
Тут, в Верхнем Миттельштадте, почти не было конных экипажей, а если и появлялись, то не скрипящие колымаги, как внизу, влекомые разномастными клячами, и уж тем более не дорожные кареты, эти неуклюжие, смердящие табаком и дегтем ящики на огромных колесах, а хорошенькие миниатюрные ландо, кажущиеся увеличенными во много раз елочными игрушками и запряженные грациозными аппалузскими лошадками при разноцветных бантах. Но и тех было немного, большая часть здешних дорог давно была отдана под власть аутовагенов.
Здесь эти механические хищники чувствовали себя в своей тарелке. Широкие улицы Эйзенкрейса, по меркам Нижнего Миттельштадта способные сойти за проспекты, позволяли им не плестись в хвосте у карет и телег, как внизу, а выкладываться на полную – и они охотно пользовались этой возможностью. Подобно молодым и злым, пробующим свои силы, жеребцам, беспрестанно задирающими друг друга, они соперничали между собой за место на дороге, оглушительно рыча механическими голосами, шипя раскаленными струями пара, бьющими из-под хромированных решеток, и иногда издавая нечленораздельные жуткие вопли, от которых дрожали витрины.
Кажется, для них не было ничего слаще, чем подрезать другой экипаж на повороте, залихватски проехать на красный сигнал лихтофора или окатить зазевавшегося прохожего водой из лужи, издевательски прогудев напоследок клаксоном. Вечно злые и нетерпеливые, сотрясаемые запертыми в их нутре демонами, они презирали спокойную беспечную езду, превращая каждую поездку в безумную гонку, которая лишь благодаря предохранительным чарам, держащим их в узде, и опытности возниц не заканчивалась страшной катастрофой.
Но настоящая битва разгоралась стоило только на дорогу выскочить бродячей кошке. Чертовы механические твари, одержимые вечно голодными адскими сущностями, расценивали дороги Верхнего Миттельштадта как свои охотничьи угодья, а всякое существо, оказавшееся на проезжей части – как свою законную добычу. Увидев переходящего дорогу человека, они не снижали скорость, а испускали низкое утробное урчание – и это урчание не было звуком рессор или зубчатых передач. Это было предвкушение, жажда горячей крови, рык опьяненного торжества. Зачастую только твердая рука возницы могла предотвратить трагедию. Но кошки… По какой-то причине, неизвестной Барбароссе, демоны, запертые чарами внутри экипажей, истово ненавидели кошек. До того, что, увидев очередную тварь на дороге, буквально сходили с ума, соревнуясь друг с другом за право размазать ее по мостовой. Иногда это заканчивалось массовыми авариями, вывороченными из земли фонарями и разбитыми витринами.
Саркома утверждала, что как-то видела четыре аутовагена, окруживших дерево, на которое забралась перепуганная кошка. Напрасно хозяева в роскошных камзолах трясли кулаками и грозили своим колесницам всеми карами Ада, напрасно в остервенении били сапогами по лакированным бортам – их механические колесницы, одержимые злостью и голодом, кружили вокруг злосчастного дерева, точно стая голодных гиен, и сам Сатана не смог бы оттащить их.
Может, Саркома и привирала, но не сильно. Она страсть как любила аутовагены и способна была болтать о них без умолку, сравнивая достоинства и недостатки разных кузовов, рассуждая о том, почему демоны из свиты герцога Хорьха резвее демонов из свиты барона Даймлера или о том, отчего хваленые демоны маркиза Порше не стоят и половины того золота, которое за них просят. Там, где Барбаросса видела лишь громыхающий, гремящий и рычащий поток, Саркома без труда определяла модели и типы, иногда даже с закрытыми глазами, по одному только рыку запертых в нем демонов.
