Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 40 страниц)
Барбаросса, стиснув зубы, наблюдала за тем, как вельзер внимательно разглядывает ее ладонь с бугрящимся свежим ожогом. В этом городе до пизды сук, которым не терпится увидеть ее выпотрошенной или нанизанной на кол, но ни одна из них даже вполовину не так способна к адским наукам, чтобы изучить Хейсткрафт или хотя бы его азы, недаром тот относится к числу запретных наук, обучать которым начинают лишь на четвертом круге.
Это не Хейсткрафт, ожог настоящий, она чувствовала это каждой клеточкой своей обожженной шкуры. Но вельзер его не видел и, кажется, не лгал. Это могло означать лишь одно – по какой-то причине этот ожог видит лишь она. Это было скверно – и странно.
– Значит, вы утверждаете, что на вашей руке есть ожог?
– Да, черт возьми! Двухдюймовая хрень посреди ладони, и значки на ней!
– Значки?
Барбаросса скривилась.
– Мелкие херовинки вроде червяков. Тонкие, что волос. Они идут по кругу и…
– И вы отчетливо можете их видеть?
– Отчетливее, чем вас или себя!
– Что ж… – вельзер задумался, но, хвала владыкам, не стал чесать затылок, – Если мои глаза по какой-то причине не способны их увидеть, есть только один способ помочь вам. Скажите, у вас хорошо с чистописанием?
– Что?
Вельзер невозмутимо открыл секретер, достал из него несвежий лист грубой желтоватой бумаги, дешевую бронзовую чернильницу и гусиное перо.
– Перерисуйте, – попросил он, водружая писчие принадлежности на стол перед ней, – Настолько точно, насколько вы только можете. Если в этих значках имеется смысл, я постараюсь растолковать их. Если же нет…
Возьмешь мои монеты и выгонишь взашей, подумала Барбаросса, борясь с желанием разбить чернильницу вдребезги о ближайшую стену. Э делево отродье!
Это упражнение далось ей не без труда. Черт возьми, за эти четверть часа, что она перерисовывала проклятые загогулины, с нее сошло больше потов, чем на жесткой тренировке в фехтовальной зале Малого Замка. Обожженная рука с трудом держала перо, не говоря уже о том, что ее пальцы и в лучшие времена не годились для тонкой работы. Проще было заставить молотобойца с кузни вышивать на пяльцах, чем ее – переносить эту чертовщину на бумагу. Крошечные символы цеплялись друг за друга, как шеренги танцующих на балу многоножек, а стоило отвести взгляд хоть на мгновенье, как тот мгновенно терял точку, на которой остановился. Адская работенка.
Сцепив зубы, Барбаросса водила пером по бумаге, стараясь не замечать нависающего у нее над плечом вельзера.
– Ах, вот как… Любопытно, любопытно весьма…
Любопытно будет, что с тобой станется, если сорвать с тебя шлем, мрачно подумала Барбаросса, не прекращая работы. Наверняка твой мозг студнем сползет на пол, небось, от черепушки, что некогда держала его, остались лишь кусочки не крупнее ногтя…
Говорят, некоторые вельзеры думают так много, что их не спасают даже шлемы – их неутомимая жажда к поглощению новых знаний превращается в одержимость, более тягостную, чем одержимость любым наркотическим зельем. И чем жаднее их рассудок поглощает информацию, впитывая ее подобно губке, тем быстрее и неудержимее рост мозгового вещества. У тех вельзеров, что потеряли меру, не в силах более сдерживать свой губительный порыв, мозг разрастается настолько, что в какой-то момент даже укрепленный стальными полосами шлем не в силах его сдерживать – лопается, как после удара боевым молотом.
Судьба таких вельзеров незавидна. Магистратские стражники живо утаскивают их в застенки, и работенка это, надо думать, не из легких. Хорошо, когда потерявший чувство меры вельзер еще способен самостоятельно передвигаться на своих двоих, несмотря на булькающую массу, возвышающуюся на его плечах, прежде именовавшуюся головой, но попробуй уведи существо, чей мозг разросся до размеров Гейдельбергской бочки[6]! В тех случаях, когда мозг несчастного разрастается настолько, что его хозяина не увезти даже на грузовом аутовагене, стражники вынуждены вызывать на подмогу супплинбургов, хоть и сами отчаянно недолюбливают этих великанов, хлюпающих при каждом шагу и смердящих как скотобойня. Да и те обыкновенно не горят желанием появляться на поверхности, вдалеке от своих темных нор и штреков. Огромные, разбухшие, с трудом ковыляющие, обтянутые костюмами из промасленной мешковины, волочащие за собой следом свои чудовищные огнеметы, супплинбурги никогда не задаются вопросами и не оспаривают приказов. Привыкшие выжигать расплодившуюся под горой нечисть, вызревающую на городских отходах и щедро впитывающую в себя отравленную магическими миазмами воздух, они не делают разницы между фунгами и вчерашними людьми. Ревущий огонь быстро уничтожает потерявшего человеческий облик вельзера вместе с жилищем, оставляя на пепелище слой ровного серого пепла.
Иногда Барбаросса задумывалась о том, отчего именно безобидные вельзеры, пусть и потерявшие человеческий облик в своем безудержном опьянении знаниями, вызывают к себе столь пристрастное внимание со стороны городского магистрата. Супплинбургов никогда не призывают ради прочих эделей, сколь велика бы ни была опасность. Они не выжигают гнезда расплодившихся гарпий, даже когда те, осатанев от голода, принимаются тягать к себе детей и прохожих, раскраивая и свежуя их на лету. Их не вызывают чтобы разделаться с погруженными в бесконечную пьяную горячку вельфами, способными спалить трактир или целый квартал только потому, что это кажется им чертовски забавным фокусом. Они не используют свои страшные огнеметы, выплескивающие пламя Ада, против фуггеров, а те подчас кишат не только всеми ведомыми человеку болезнями, но и насекомыми, способными породить вспышку чумы или проказы. Если магистратская стража и борется с кем-то беспощадно, не стесняя себя в средствах, так это с невинными вельзерами, которые не угрожают никому кроме себя.
«Они просто боятся, – сказала однажды Котейшество, с которой Барбаросса поделилась своими соображениями, – Господин бургомистр Тоттерфиш и его сановные друзья из магистрата. Боятся, что вельзеры, став нечеловечески умны, сделаются опасны для них и для города. Подготовят заговор, свергнут действующий магистрат или что-то в этом роде. Им проще сжечь опасность, чем мириться с ее существованием – сам Сатана не знает, до чего способны додуматься вельзеры, если их не остановить…»
Звучало разумно. Поговаривали, некоторых представителей своего племени, потерявшим меру в усвоении знаний, вельзерам все же удается спасти. Используя тайные тропы и ходы, известные только им, они укрывают их в специальных убежищах, устроенных в городе и под ним, именуя их своими Старейшинами и ухаживая за ними так, как редкая мать ухаживает за своим ребенком. Каждое такое убежище, по слухам, размерами превышало целую залу и служило домом не для одного старейшины, а для нескольких, иной раз для целой дюжины. Их мозговое вещество из давно лопнувших черепов, разрастаясь, соединяется в единое целое, образуя исполинский пульсирующий знаниями пузырь, внутри которого происходят мыслительные реакции еще более потрясающие, чем в любой алхимической лаборатории. Такие Старейшины, объединившись в единый мыслящий организм, никогда не спят и не требуют пищи для своей телесной оболочки, тем более, что человеческие тела их ссыхаются, как хвосты у крысиного короля[7], превращаясь в крохотные сморщенные корешки. Им нужны только знания, чтобы поддерживать работу вечно кипящего исполинского мозга, потому вельзеры Броккенбурга тайком навещают их, принося с собой все, что им удалось отыскать, выполняя свою работу на поверхности – кусочки чужих историй, выведанные у клиентов, сальные анекдоты, услышанные в пивных, украденные из почтовых ящиков письма и старые газеты, а иногда даже и базарные слухи.
Поглощая все это в неимоверных количествах, Старейшины размышляют, что-то бесконечно переваривая в своих пульсирующих недрах, возможно давно сделавшись хитрее многих демонов и служителей Геенны Огненной, беда лишь в том, что ни одна живая душа толком не знает, что именно вызревает в их сизых, пронизанных венами, потрохах. Может, они размышляют о новом мироустройстве, в котором все будет организовано так справедливо и мудро, что оберы сделаются равны с эделями, а золото будет ходить наравне с медью. А может – об этом болтают не любящие вельзеров остряки – о новом рецепте бобовой похлебки с кориандром.
Жаль, что они одна живая душа не может знать, о чем размышляют эти мудрецы – сверхразум Старейшин, погрязший в невообразимых для простого смертного объемах перевариваемой ими информации, давно отбросил рудименты, бесполезные в их работе – как сморщенные тела, в которых они прежде находились, так и бесконечно примитивные человеческие наречия. То, что им удавалось извергать из себя, самому внимательному и мудрому слушателю показалось бы потоком тарабарщины, в лучшем случае бессмысленной, в худшем – грозящей свести с ума его самого, утянув в тот водоворот, где блуждают давно потерявшие цель смыслы. Так что даже ближайшие прислужники, подносящие им все новые и новые данные, не в силах уразуметь сказанное ими или найти смысл в плодах их бесконечного труда…
– Высохшая муха на старом пергаменте… Ржавая вилка в куске кровоточащего мяса… Любопытно! Весьма и весьма! – вельзер с интересом наблюдал за символами, что Барбаросса карябала на пергаменте, – Продолжайте, прошу вас.
– Это всё, – Барбаросса с облегчением отложила перо и подула на ладонь. Последние четверть часа были для нее настоящим мучением, но свою работу она выполнила как будто без огрех, – Это всё, что я вижу. Если хотите заработать свои двадцать пять грошей, будьте любезны растолковать, что это.
Перо в ее неуклюжих пальцах перенесло на бумаге выжженные на ее коже символы. Вышло, может, не очень изящно, но она надеялась, что сделала это нужным образом, не нарушив хитрого сплетения тончайших линий.
Вельзер осторожно провел сухим пальцем вокруг строк.
– Это не адские письмена, но это определенно письмена человеческого языка, хоть и не относящегося к европейским. Это сиамский, госпожа ведьма.
– Сиамский?
– Именно так. Во всех германских землях не так-то много людей, которые могут похвастать тем, будто его знают, но, к вашему счастью, я немного владею лаосским, а он находится с ним в близкой связи. Пожалуй, я мог бы… Да, определенно я угадываю смысл. Вот только…
– Что?
– Возможно, открывшийся мне смысл вам не понравится, – вельзер взглянул на нее, бледно-голубые кляксы за прорезями шлема, служащие ему глазами, немного посветлели, застрявшие в них зрачки несколько раз дернулись, – По крайней мере, мне так кажется.
– Так читайте же! – приказала Барбаросса, развязывая кошель, – Читайте, чтоб демоны сожрали ваши потроха!
Их с Котейшеством сбережения еще недавно выглядели вполне весомо – целая груда меди и фальшивого серебра – но сейчас кошель уже не отличался той тучностью, что прежде. Двадцать грошей мы отдали за гомункула в Руммельтауне, вспомнила Барбаросса, того самого, что стащили гарпии. Еще три гроша она оставила хозяину «Хромой Шлюхи» за так и не съеденный обед. Оставалось… Онемевшими от письма пальцами она выудила и шлепнула на стол двадцать пять увесистых кругляшков, одна сторона которых была украшена сложно устроенным гербом архивладыки Белиала, другая – броккенбургским гербом. Оставалось чертовски мало – один талер да один грош, не считая скудной медной горсточки крейцеров…
И похер! Лучше она будет расплачиваться серебром, чем собственной кровью. Если она с подачи Бригеллы оказалась вмешана за компанией с чертовым гомункулом в какую-то скверную историю, лучше узнать свои карты едва только их раздали, а не погодя, утратив драгоценное время.
Вельзер покорно кивнул, сгребая монеты.
– Плод, бьющийся в мертвой утробе… Варенная жаба на серебряной тарелке… Хорошо, госпожа ведьма. Сейчас. Итак… – он кашлянул, – Если эти символы верны, а мое знание лаосского меня не подводит, здесь написано дословно следующее: «Ничтожная тварь, верни украденное тобой хозяину, иначе через 7 часов я обрушу на тебя пытки, по сравнению с которыми Ад покажется тебе блаженством».
Ах ты блядь…
– На счет «ничтожной твари» могу ошибаться, – в сухом голосе вельзера, приглушенном шлемом, послышались извиняющиеся интонации, – некоторая путаница в глоссах, я полагаю… Но в остальном все как будто верно. Не знаю, что за сила одарила вас этой печатью, госпожа ведьма, а вы заплатили достаточно щедро, чтобы я не осмеливался вмешиваться в ваши дела, но послушайте моего совета, отнеситесь к этому посланию серьезно.
Я чертовски серьезна, подумала Барбаросса. Я охерительно серьезна, ты, сухой сморчок с жестяным чаном на голове.
– Почему лаосский? – хрипло спросила она.
– Это сиамский, – поправил ее вельзер, – Язык королевства Сиам. Но ваше недоумение понятно. Этот язык не имеет особенного хождения в Европе, уж тем более в Броккенбурге. Тлеющие водоросли на морском берегу… Королевство Сиам расположено в юго-восточной Азии, в той ее части, которую мы называем Индокитаем. Его столицей является Крунгтеп, а полностью – Крунг Тхеп Маха Накхон, впрочем, в наших краях его чаще именуют Бангкок. Нынешний король носит имя Пхумикон Адульядет, носящий дополнительный титул Махарат. Несмотря на свой изрядный размер, Королевство Сиам весьма бедно и не может похвастать ни богатой казной, ни большим количеством вассалов из числа азиатских владык. У него почти нет развитых мануфактур и алхимических мастерских, как и каменных домов – его жители в большинстве своем ютятся в тростниковых и глиняных хижинах, основные статьи его дохода – выращивание риса, а также рыб и креветок. Разоренное недавней войной, оно вынуждено влачить весьма жалкое и незавидное существование, болезни и голод ежегодно уносят многие тысячи жизней. Это королевство находится в подчинении архивладыки Гаапа и его присных, оттого всякая его связь с германскими землями весьма зыбка…
Дьявол! Вельзер, кажется, намеревался вывалить на нее весь запас своих никчемных знаний, не имея никакого милосердия к ее и так трещащей голове.
Сиам? Королевство Сиам? Какого хера?
В Броккенбурге водится до хера опасных тварей, но те из них, что наделены человеческим обликом, обычно изъясняются на человеческом языке, пусть иногда используют не привычную ей остерландскую речь, а грубые, царапающие язык, диалекты вроде алеманского или гессенского.
Верни украденное тобой? Семь часов?
Барбаросса покосилась на мешок с гомункулом, неприкаянно стоящий в углу. С момента ее бегства сморщенный малец мудро хранил молчание, но ей все равно казалось, что выпученные темные глаза непрерывно наблюдают за ней сквозь толстое стекло и мешковину. До крайности неприятное чувство.
Гомункул в банке. Старикашка фон Лееб. Бригелла. Ожог. Семь часов.
Эти мысли были похожи на игральные кости, гремящие в ее опустевшем черепе, но всякий раз, стоило швырнуть их перед собой, они образовывали какую-то белиберду, что все вместе, что каждая по отдельности.
Старик не был магом, за это она готова была ручаться. Лишь дилетантом, никчемным подражателем, вырезавшим в своем чертовом доме тысячи где-то увиденных адских сигилов. Он был не в силах даже сварить себе кофе при помощи чар, не то что обрушить какое-то заклятье на ведьму, может, и не самую разумную ведьму в Броккенбурге, но дожившую до третьего круга и весьма чуткую по части магических делишек. Если не он, тогда какая сила грозит ей, подпалив шкуру? И – эта мысль была паскудной, как червяк, обнаруженный на самом дне пивной кружки – какими карами может ей грозить?
Гомункул. Бригелла. Семь часов. Старикашка. Ожог.
Старикашка. Семь часов. Бригелла. Ожог. Гомункул.
Ожог. Гомункул. Семь часов…
Дьявол, она может раскладывать этот пасьянс бесконечно, до тех пор, пока блядская гора Броккен не распахнется подобно дьявольской пасти, и не проглотит хренов Броккенбург, выстроенный на ее древних костях. Или – она ощутила, как где-то в ее требухе тревожно зазвенела холодная жилка – или пока не минует отведенные неведомой силой семь часов и она сама не убедится, что стоит за угрозой. Но тогда уже может быть немного поздно, вот в чем дело, сестрица Барби…
– …на данный момент под управлением Сиама находится восемь миллионов рисовых хозяйств и плантаций, которые ежегодно выдают на рынок примерно четыреста миллионов виспелей[8] риса, преимущественно сортов «хом мали» и «басмати». Это меньше предвоенного урожая, и неудивительно, многие поля были превращены в лужи кипящей смолы и до сих пор населены плотоядными существами, выведенными в лабораториях Белиала…
Стоп. Война? Барбаросса едва подавила желание потереть лоб. Война в Сиаме? Старикашка фон Лееб, хозяин гомункула, был отставным воякой, вышедшим на пенсию. Он не участвовал во Втором Холленкриге, перемесившем Европу подобно пороховой бомбе, оброненной в нужник, но вот война в Сиаме… Она вдруг вспомнила безвкусные картины, развешанные в его гостиной – тяжелый давящий покров джунглей, огненные сполохи, грозные громады замерших на земле вендельфлюгелей с бочками адского огня, подвешенными к крыльям, желтокожие дети в тряпье…
Вот оно что. Старик служил не кабинетным адъютантом, как она думала, и не мальчишкой для постельных утех при каком-нибудь штабе, он успел побывать в Сиаме и, судя по великому множеству картин, унес оттуда если не набитые награбленным добром сундуки, то целую груду воспоминаний. Уж гомункул-то, по крайней мере, не сиамский, подумала она зачем-то, глаза у него не раскосые, а самые обычные, да и шкура желтизной не отдает…
– Что на счет войны? – резко спросила она у вельзера, – Там ведь была война, не так ли?
Вельзер, бомбардировавший ее данными о рисовых полях, умолк на полуслове.
– Совершенно верно, госпожа ведьма. Вы и сами ее должны помнить, она закончилась каких-нибудь десять лет назад.
Барбаросса не помнила. Точнее, помнила смутно, как какое-то скомканное бесцветное сновидение, потерявшее запах и фактуру, точно простыня, бесчисленное число раз вываренная в котле. Кверфурт, по праву считавшийся медвежьим углом, населенный нелюдимыми углежогами, всегда стоял слишком далеко от оживленных дорог и торговых трактов – весомый недостаток, если ждешь театральных новостей или вестей из большого мира, но несомненное достоинство, когда речь заходит о войнах и чумных эпидемиях, путешествующих по германским землям точно праздные гуляки.
Редкая война, грохотавшая в мире, удосуживалась заглянуть в пропахший миазмами от вечно горящих угольных ям Кверфурт, а если и заглядывала, то прибывала в разбитой дорожной карете, украшенной мансфельдовскими вензелями, приняв обличье старого пехотного оберлейтенанта c тремя нижними чинами.
У оберлейтенанта одна рука спеклась с боком, отчего ему приходилось носить особенный, скроенный по его скособоченной фигуре, мундир, а рот с трудом закрывался из-за великого множества растущих из него зубов – след какого-то проклятья, которым его наградили Гааповы ворожеи на излете Второго Холленгкрига – но голос у него был что у колокола. Не тратя времени на формалистику, он приказывал всем мужчинам Кверфурта, что успели обзавестись усами, выстроится на площади, после чего, хромая и нечленораздельно ругаясь, обходил шеренгу, выбирая из нее душ тридцать-сорок. После чего хорошо обедал и отбывал восвояси вместе с ними, на чем обыкновенно очередная война для Кверфурта и заканчивалась, не обретя ни имени, ни названия.
Углежоги – не самый любопытный народ на свете, зачастую, едва только стихал скрип дорожной кареты, никто даже толком не мог сказать, куда отбыли новобранцы, какие земли им предстоит месить, под каким флагом сражаться и кого нанизывать на штыки. Войн было так много, что памятники им давно не ставили – не сыскать в мире столько чугуна, мрамора и дерева, чтобы поставить по памятнику в честь каждой войны, которая грохотала на германских землях или под боком.
– Королевство Сиам – беспокойное местечко, – вельзер кашлянул в ладонь, – Некогда оно считалось вотчиной Столаса, но последние лет сорок там творится такое, что даже Сатана не разберет. Сперва его попытался прибрать к рукам Гаап. После Второго Холленкрига он здорово укрепил свои позиции и уже примеривался к Азии, чтобы распространить свою огромную империю на все восточное полушарие, Столас же, напротив, вышел из Второго Холленкрига надломленным, не способным к долгому сопротивлению. Противостояние между ними длилось до пятьдесят четвертого, когда Гаап, накопив силы, осадил и разгромил форты, принадлежащие вассалам Столаса. Столас вынужден был уйти из Сиама, и это было чертовски позорное поражение, но на смену ему поспешил наш архивладыка Белиал. Пришел его черед скрестить рапиры с Гаапом.
Зачем?
Она не спросила этого вслух, но вельзер кивнул, будто легко прочел ее мысль.
– Засахаренный червь в цветочном горшке… Адские владыки не мыслят существования без войны.
Едва только закончился страшный Холленкриг, вспомнила Барбаросса, обернувшийся для Германии унизительным поражением и поспешным позорным миром, который архивладыка Белиал вынужден был заключать со своими адскими собратьями, отрекаясь от многих владений и титулов, как случилось Мадагаскаркое восстание. Если рассудить, это было внутреннее дело архивладыки Столаса – его смертные вассалы, уловив миг его слабости, спешили сбросить его ярмо, но Белиал никак не мог упустить такой шанс – многие германские и саксонские войска, едва оправившиеся от череды поражений, отправились воевать за океан, покрывая себя вперемешку славой и гниющими язвами.
Не успела закончится мадагаскарская кампания, как полыхнула огнем далекая корейская земля. Это уже не было мелкой стычкой за право обладания парой никчемных приграничных графств, это варево было заверено всерьез и затянуло в себя неисчислимое количество демонов и смертных душ. Корейские смертные владыки колебались, не зная, кому принести вассальные клятвы – властителю Востока Гаапу или хозяину Запада Белету. Оба охотно направили своих эмиссаров, а вслед за эмиссарами и телегами, груженными золотом, как это часто бывает, двинулись пехотные терции, кавалерийские эскадроны, тяжело ворчащие демоническими голосами голодные бомбарды и бесчисленные обозы, груженные провиантом и порохом. Война удалась на славу. К терзающим друг друга Гаапу и Белету присоединились их братья-архивладыки, Белиал и Столас, тоже надеявшиеся урвать себе по куску от общего пирога, а если не выйдет, нагрести тысчонку-другую душ.
Война в Корее так никогда и не закончилась по-настоящему. Грохочущая тридцать лет с малыми перерывами, она давно уничтожила те земли, за которые велся спор – некогда цветущие луга и пашни превратились в пепельные равнины с вкраплениями из базальта и обсидиана, а реки – в зловонные потоки желчи. Сонмы демонов обрушивались на города и деревни, окутывая их ядовитыми газами и огнем, страшные твари, призванные из небытия демонологами, пожирали армии и друг друга, нанося увечья всему сущему, круша даже горные хребты. В какой-то момент война сделалась столь опустошительной, что все четыре стороны решились заключить между собой нечто вроде вынужденного перемирия, разделив спорные земли горизонтально, по тридцать восьмой параллели, и вертикально, по соответствующему меридиану. Там и сейчас шла война, разве что не такая оглушительная, как прежде – войну продолжали не люди, а выведенные из человеческого материала чудовища. Многорукие, покрытые хитином, с острыми стальными жвалами, они пожирали друг друга на руинах давно сожженных городов во славу владык, имена которых сами успели забыть.
Для Ада война никогда не заканчивалась, лишь принимала новые формы и обличья, меняя декорации и причудливо раз за разом перетасовывая союзы. Как сказал со сцены один из персонажей «Иреноромахии» Йоганесса Риста, «Не мне сомневаться в мудрости адских владык, да только, сдается мне, эти четверо не смогли бы поделить между собой даже колес от телеги». Сказано было, может, не очень изящно, но чертовски правдиво, косвенным подтверждением тому стал сам несчастный господин Рист, за свою прозорливость превращенный в круппеля – гигантскую амебу, обреченную вечно извиваться в каменном ложе, некогда бывшем Боденским озером.
– Белиал вторгся в Сиам в шестьдесят пятом, – вельзер кашлянул, – Якобы, из-за того, что воинство Гаапа атаковало германские корабли, словно невзначай кружившие в Сиамском заливе. Но, конечно, дело было не в кораблях. Архивладыка Белиал не собирался позволить презренному Гаапу пустить корни в этой части суши.
Для Белиала и его собратьев, всемогущих владык Ада, война не была ни противоборством, ни схваткой, как для смертных сеньоров, правивших до них. Она была единственной возможной формой их существования – их искусством, в котором они состязались друг с другом, создавая новые виды боли в насмешку над старыми, их ремеслом, в котором они ваяли непостижимые смертному уму формы, их философией, немыслимо сложной и в то же время варварски примитивной.
В бездонном Аду, вечно клокочущем и кипящем от заключенных в нем смертоносных энергий, не существовало ни направлений, ни сторон света, ни даже каких бы то ни было контуров – самый просвещенный императорский картограф сошел бы с ума и вырвал себе глаза, пытаясь понять всю многомерную противоестественную структуру того мира. Континенты дрейфовали в морях из расплавленного олова и стекла, горы вырастали и таяли, как свечные огарки, а ветра дули одновременно во всех направлениях. В этом адском мире, что самостоятельно перекраивал себя, точно обезумевший мясник, немыслимы были никакие долговременные союзы, как немыслимы были постоянные законы физики или мироустройства. Война была единственным процессом, что упорядочивал и придавал смысл всему сущему.
Мелкие адские владыки на протяжении миллионов лет терзали друг друга, отсекая лоскуты от соседних владений, посылая в бой адские легионы и тварей, слишком кошмарных, чтобы человеческое воображение способно было их представить, не превратив рассудок в груду трухи. Подобно древнему змею Уроборосу, Ад бесконечно пожирал себя, но бессилен был сожрать без остатка. Адские крепости пылали и проваливались в бездну, но на их место приходили другие, еще более жуткие и невообразимо сложно устроенные. Миллионы демонов рассыпались в прах, изничтожая друг друга, чтобы в следующую секунду воскреснуть – в еще более чудовищных формах, чем прежде. Пакты и союзы нарушались через мгновение после того, как были заключены, владыки предавались и подвергались пыткам со стороны своих вчерашних вассалов, кампании превращались в безумные всеобщие побоища, в которых было забывались стороны и интересы.
После Кореи была долгая и кровопролитная Юаньская кампания, после которой некогда горделивые тибетские горы, подымающиеся высоко над облаками, обрушились вниз, обратившись в груды вечно горячего щебня. После Юаньской кампании – Война Судного Дня, отравившая и изуродовавшая восточные земли, сделавшая окончательно бесполезными хоманновские карты[9], кое-где еще бывшие в ходу.
Персия, Аден, Египет. Ливан, Йемен, Алжир. Кровоточащих язв, раздирающих некогда богатый черный континент было столько, что в какой-то момент он лопнул пополам и утонул, унося с собой искореженные десятилетиями осад крепости и дворцы, а также пепел их защитников и врагов. Новый Свет эта участь постигла еще раньше, в бурную эпоху, пришедшую после Оффентурена, когда владыки Ада перекраивали новые владения под себя, невзирая на разрушения, которые приходилось учинять, чтобы привить своим новым вассалам толику уважения.
Вельзер задумчиво побарабанил пальцами по столу.
– Собачьи кости, обернутые в бархат… Когда Столас и Гаап рвали друг дружку, дело было обычное. Они никогда и не жили в мире, как полагается адским владыкам, и за последние лет сто выпустили друг другу порядком ливера. Но когда к делу подключился Белиал, изнывающий после унизительного поражения эпохи Второго Холленкрига… – вельзер покачал головой, – Это было похоже на взрыв бомбы в выгребной яме. Вы, вероятно, не помните этих событий за молодостью лет, но, уверяю, в свое время Сиамская война заставила мир порядком задрожать на своих устоях.
Сиамская война… Барбаросса попыталась припомнить, что она знает о Сиамской войне, но почти ни черта толком не вспомнила, память привычно выдала лишь какие-то клочки, тем более, в ту пору она сама была еще соплей, не заслужившей права носить штаны. Это было… Лет десять назад?
[1] Треугольник Лойна-Буна-Биттерфильда – условное обозначение промышленного региона на территории Саксонии, названного так по именам городов Лойна и Биттерфильда, а также химического завода Буна.
[2] Регниц – река в Баварии, левый приток Майна.
[3] Сабатон – часть брони, латный ботинок, крепящийся к наголеннику.
[4] Здесь: примерно 220 км.
[5] Швайншвертер (нем. Schweinschwerter) – длинный меч для кабаньей охоты, часто с расширением на конце.
[6] Гейдельбергская бочка – самая большая из известных винная бочка, хранящаяся в подвале Гейдельбергского замка, изготовленная в 1751-м году, ее объем – приблизительно 220 тыс. литров.
[7] Крысиный король – биологический феномен, выводок мышей или крыс, запутавшихся ссохшимися хвостами и не способными передвигаться по отдельности.
[8] Виспель – старогерманская мера сыпучих веществ, состоявшая из 24х шеффелей; примерно 240 л.
[9] Йохан Хоманн (1664–1724) – немецкий географ и картограф.
