Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 40 страниц)
Жуткая штука, торчавшая у вельзера на голове, вызвала у Барбароссы опаску, но при том и невольное уважение. Человек с такой головой может быть ублюдком или подлецом, но никак не мошенником. Этот странный шлем не выглядел пустым. По правде сказать, он выглядел чертовски раздувшимся, точно бочонок, распираемый изнутри квашней, таким раздувшимся, что толстый металл, из которого неведомый кузнец выковал это чертово ведро, едва не гудел от напряжения, опасно близко подойдя к пределу своей прочности.
– Вы что ли вельзер? – Барбаросса понадеялась, что небрежный кивок вполне сойдет за приветственный поклон, – У меня к вам дело.
Вышло не очень-то вежливо, да и плевать. Сестрица Барби не из тех, кто точит лясы с эделями, даже с теми из них, кто мнят себя наибольшими мозгляками из всех. Довольно и того, что она постучала в дверь.
– Добрый вечер, госпожа ведьма.
Вельзер мог выглядеть забавно – сочетание тяжелого рыцарского шлема и щуплого сухого тела, к которому он был пристроен, к тому же облаченного в потертый несвежий сюртук, делало его комичным подобием тех тряпичных кукол, что колотили друг дружку в уличном «Кашперльтеатре». Должно быть, подумала Барбаросса, его голова вытягивает все соки из тела, отчего то усыхает. Прежде она особо не сталкивалась с вельзерами, а потому немного оробела на пороге.
– Я не ведьма, – буркнула она, не зная, куда деть мешок, – Я…
– Формально – не ведьма, – согласился вельзер, качнув своей чудной головой и это, верно, должно было обозначать кивок, – По возрасту вам еще рано получать императорский патент, – Червь на дне ручья, четыре монеты в студеной воде… Но, насколько я могу судить, ваша душа вручена Аду, так что едва ли я пойду против истины, если назову вас мейстерин хексой.
Барбаросса стиснула зубы, надеясь, что мешок за ее спиной не очень бросается в глаза.
Если это и было комплиментом, сухой голос вельзера в сочетании с грозным видом его раздувшегося шлема начисто стирал все необходимые ему обертоны. Голос у него был не глухой и мощный, как ожидаешь от человека в тяжелом рыцарском шлеме, а слабый, немощный, с трудом преодолевающий мощную стальную преграду, в забрале которой не было оставлено даже вентиляционных отверстий. Должно быть, чертовски трудно говорить с такой штукой на плечах. Что там говорить, подумала Барбаросса, заставив себя закрыть за собой дверь, и жить с этой хренью тоже, наверно, непросто…
Сила, распирающая шлем вельзера изнутри, не была магической силой, напомнила она сама себе. Это мозговое вещество, вскармливаемое чрезмерными порциями информации, распираемое от чудовищного количества знаний, прущее с неудержимой силой наружу, сокрушая кости черепа и неуклонно разрастаясь.
Уже к десяти годам вельзеры, эти величайшие умники, выглядят как гидроцефалы – раздувшиеся головы покачиваются на плечах, едва не угрожая переломить им шеи при резком движении. Кости вельзеров обладают способностью быстро расти, кроме того, они мягкие, как у младенцев – жалкая милость со стороны адских владык, не намного облегчающая их положение. Даже их гуттаперчевой упругости не хватает, чтобы поспеть за их мозгами. Вельзеры обречены всю жизнь страдать от головной боли – распирающее стенки черепа мозговое вещество растет неумолимо и быстро, и чем больше вельзер думает, тем быстрее растет его голова. К двадцати годам черепа у вельзеров обыкновенно лопаются, не в силах выдерживать далее страшное внутреннее давление. Именно потому многие из них вынуждены добровольно надевать на себя тяжелые шлемы, сделанные словно в подражание рыцарям прошлого, но куда более утилитарные по своему назначению. Эти шлемы позволяют им продлить свое существование, пусть и ценой немалых мук. Ни одна дама из высшего света не истязает так свое естество, затягивая себя в крушащие ребра корсеты, как вельзеры, вынужденные заковывать в тяжелую сталь свою голову и расплачивающиеся за это до последнего своего дня страшными, сводящими с ума болями.
Барбаросса не имела ни малейшего представления о том, сколько лет прожил на свете этот тип. Судя по тому, как грозно выпучилось железо, легко сминая каленые заклепки, не меньше тридцати, а то и все пятьдесят. Чтобы не пялиться на хозяина, с трудом ковыляющего под страшной тяжестью своего нелепого доспеха, она бросила взгляд на контору. Она не знала, как полагается выглядеть конторе вельзера, но здешняя обстановка как будто выглядела без подвоха – старомодная мебель, порядком побитая древоточцем, но еще вполне крепкая, жидкие кисейные занавески на окнах, ухоженный письменный стол в углу… Если что и показалось ей странным тут, так это отсутствие тяжелых шкафов и конторок с кипами бумаг – все бумагомараки имеют слабость к такого рода мебели. Лишь с некоторым опозданием она вспомнила, что вельзеру не требуется ничего подобного – его голова сама была вместилищем документов, таким объемным, что ему позавидовали бы многие университетские библиотеки.
[1] Триолизм – форма группового секса с участием трех партнеров.
[2] Акротомофилия – сексуальное влечение к людям с ампутированными конечностями.
[3] Жозеф де Сакс, барон фон Табельтиц (1767–1802) – сын саксонского принца-регента Франца Ксаверия, получивший известность как «король дуэлистов», известный своей силой и фехтовальным искусством.
[4] Саксонская миля – принятая в землях Саксонии мера длины, равная примерно 7,5 км. Здесь: около 161 км.
[5] Зауэрбратен (нем. Sauerbraten) – «кислое жаркое», мясо, замаринованное в винном уксусе, с разного рода добавками и специями.
[6] Семь мудрецов – древнегреческие философы и мыслители: Фалес Милетский, Солон Афинский, Биант Приенский, Питтак Митилинский, Клеобул из Линда, Мисон из Хены, Хилон из Спарты.
[7] «Кашперльтеатр» – немецкий уличный театр марионеток; Кашперле (Каспер) – его главный герой.
[8] Todestrauer (нем.) – смертельная тоска.
[9] Штеххельм (нем. Stechhelm) – тяжелый рыцарский шлем типа «жабья голова», распространенный в качестве турнирного, отличался мощной защитой шеи и лица, а также обтекаемой формой.
Глава 11
– Откуда вам знать, что я ведьма? – осведомилась Барбаросса, пристально разглядывая это существо с несуразной головой, сухонькое, как столетний корень и немощное.
– Три черных птицы на старой иве, холодный платок на кровавой культе… – забормотал вдруг вельзер. Шлем его задрожал, но дрожь эта длилась недолго, всего несколько мгновений, после чего он заговорил своим прежним тоном, – Ваша одежда сообщила мне все необходимое. Вы носите мужской костюм с тяжелыми башмаками, в черных и серых цветах. На вашем правом плече я не вижу белого платка, но и без этого очевидно, что вы имеете честь принадлежать к «Сучьей Баталии», ковену госпожи фон Друденхаус.
Зоркий ублюдок. Прорези для глаз в шлеме вельзера были крошечными, такими, что не просунуть и стилета, удивительно было, как он вообще мог хоть что-то через них рассмотреть, не говоря уже о том, чтобы разглядеть облачение гостьи, стоящей на пороге. Херов умник.
– Я здесь не по делу ковена, – быстро произнесла Барбаросса, – А по приватному, своему собственному.
– И потому вы заплатите мне не пятнадцать грошей, как обычные клиенты, а двадцать пять.
Барбаросса мгновенно оскалилась.
– Что?
– Плата за приватность, – спокойно сообщил вельзер, усаживаясь за стол, – Желтая замша и восемь серебряных ножей… Свисток на синей нитке и гнилая вода… Пятнадцать вы заплатите мне за ответ на ваш вопрос и еще десять – за то, чтобы ни этот вопрос, ни этот ответ не стали достоянием ваших сестер из ковена.
Ах ты херов ссохшийся мудак с железным чаном на голове… Барбаросса едва сдержалась, чтобы не шагнуть в сторону вельзера, непринужденно сидящего за столом.
Спокойно, Барби, уймись и спрячь клыки.
Твои кулаки больше создают проблем, чем решают, пора бы тебе убедиться в этом. Кроме того, хитрый сукин сын и впрямь умеет соображать. Очень быстро соображать. Наверняка он сообразил что-то и на счет гостей с недобрыми помыслами. Может, держит снаряженный пистолет в ящике стола или загодя расставил невидимые силки охранных чар, проявив в этом больше прилежания, чем неведомый ей старикашка фон Лееб?.. Едва ли она в том положении, чтобы рисковать.
Тем более, что этот болван с ведром на голове явно рисуется, набивая себе цену – обычное для барышников Броккенбурга занятие. Но если он надеялся, что сможет ее смутить, то нарвался не на ту суку.
– Сомневаюсь, – холодно произнесла она, – Чтобы вы были знакомы с моими сестрами из ковена.
Вельзер склонил массивную голову над столом.
– Вы так считаете? Пепел, сурьма и ржавый серп… Собачьи глаза и тертый миндаль… Мне никогда не приходилось бывать в Малом Замке, но смею полагать, мне известно о «Сучьей Баталии» немного больше, чем обычному горожанину.
– Собирать слухи умеют и старухи возле рынка, – буркнула Барбаросса, ощущая досаду оттого, что приходилось торчать перед сидящим эделем, да еще и с несуразным мешком за плечом.
Барбароссе отчего-то показалось, что вельзер под своим шлемом улыбнулся. Но это едва ли. Судя по булькающему неразборчивому голосу, его челюсти давно были размозжены сталью и превратились в единый ком из зубов и мяса, но это ничуть не умаляло его словоохотливости.
– Собачий череп в высокой траве… Медный гвоздь в обескровленном пальце… – пробормотал он, – Моя голова набита отнюдь не опилками, госпожа ведьма, и не слухами. Бьюсь об заклад, в моей коллекции сведений о вашем ковене могут отыскаться даже такие, о которых вы в силу юности не подозревали сами.
Юности? Этот сучий потрох с трещащей по всем швам головой только что назвал ее молокосоской? Барбаросса вперила в него тяжелый взгляд, силясь понять, было ли это оскорблением, но ответить ничего не успела, потому что вельзер, удобно сложив на столе перед собой ладони, сухие, как ноябрьские листья, заговорил.
– «Сучья Баталия», один из старейших и уважаемых ковенов Броккенбурга, основан вскоре после учреждения университета, в тысяча шестьсот сорок втором году. За триста сорок три года своей истории он сменил триста восемь хозяек и лишился по разным причинам примерно… – вельзер потер пальцем ту часть шлема, под которой должна была располагаться его раздавленная переносица, – тысячи двухсот двадцати девяти своих сестер – по разным причинам. Среди этих причин дуэлей значится сто восемнадцать, несчастных случаев и отравлений – двести сорок четыре, гибели в результате публичных ссор – триста сорок шесть, неудачных сделок с адскими владыками – четыреста восемь. Кроме того еще сто тринадцать случаев произошли при невыясненных господином Тоттерфишем обстоятельствах – эти души числятся пропавшими без вести.
– Да ну? – буркнула Барбаросса, на которую, однако, эта грозная цифирь произвела некоторое впечатление. Будто в душу вывалили мешок тяжелых холодных камней. Лучше бы ты считал заклепки в своей шляпе, подумала она, так-то трещать любой глухарь может…
Вельзер не обратил внимания на ее слова. Возможно, как и глухарь, он делался глух ко всему происходящему, стоит ему только самодовольно раскрыть пасть.
– Должен отметить, что вокруг вашего ковена ходит множество легенд и историй, вот только подсчитать их и дать хотя бы приблизительную количественную оценку не представляется возможным. Если использовать доступные мне источники, я бы сказал, что… – маленькая пауза не дала Барбароссе весомой передышки, – примерно семьдесят восемь процентов из них не происходили в действительности и относятся к коллективному творчеству, созданному в стилистике саксонского миннезанга, пятнадцать имеют под собой сколько-нибудь действительное обоснование, но порядком раздуты, а что до оставшихся семи… Стрела на восточном ветру! Холодная кровь в гранитной чаше!..
Побольше уважения, эделево отродье, мрачно подумала Барбаросса, иначе как бы не пришлось тебе расплачиваться за такие слова…
– Лучше бы вам следить за языком, – пробормотала она, косясь на разглагольствующего вельзера исподлобья, – Если вы знаете так дохрена всего, должны знать и то, что полагается за оскорбление чести ковена.
– Честь ковена!.. – вельзер вполне отчетливо хмыкнул, – Забавно, что вы заговорили о ней, госпожа ведьма. Я бы сказал, что честь вашего ковена нуждается в защите не более, чем нуждается в чистке камин рассыпавшегося дома. Да, «Сучья Баталия» все еще именуется старшим ковеном и на протяжении последних трехсот лет входит в Большой Ведьминский Круг наравне с «Орденом Анжель де ля Барт», «Вороньей Партией», «Вольфсангелем», «Железной Унией» и «Обществом Цикуты Благостной», но многие, очень многие в Броккенбурге убеждены, что положение это он занимает не столько по праву сильного, сколько в знак уважения всех его прошлых заслуг перед Броккенбургом и адским престолом.
Барбаросса напряглась, ощущая, как немилосердно саднит обожженная ладонь. Кодекс чести, принятый в «Сучьей Баталии», требовал, чтобы она защитила честь ковена, применив не только кулаки, но и нож, если того требуют обстоятельства. Никому в Броккенбурге непозволительно пятнать честь ковена, и неважно, кто это, полунищий эдель в своей жалкой конторе или обер в замке из сияющего стекла.
Ну давай, сестрица Барби. Не сдерживай себя. Будет превосходно, если ты продолжись этот прекрасный вечер нападением на вельзера, чтобы пополнить список своих сегодняшних подвигов. «Кокетка» и «Скромница», казалось, зазудели в карманах – им, разбитным веселым девчонкам не терпелось выбраться наружу и повеселиться всласть, как веселятся в Броккенбурге, до кровавых ошметьев, – но Барбаросса не позволила им этого. Не время для игры, сучки. Иногда время веселится, но иногда надо передавать мяч серьезным девочкам.
– Острая трава режет как бритва… Красный мох и мертвая плеть… Нет, дни славы «Сучьей Баталии» определенно миновали, причем не год и не два назад, – продолжил вельзер невозмутимо, кивая сам себе, – Но настоящий удар им причинили не интриги соперничающих ковенов, а Второй Холленкриг, опустошивший многие земли Германии, едва не превративший Саксонию в дымящуюся дыру и подточивший состояние рода фон Друденхаусов. Вы ведь знали, госпожа ведьма, что благосостояние «Сучьей Баталии» во все годы ее существования поддерживалось за счет казны фон Друденхаусов? Даже в те, когда в ковене хозяйничала не представительница их рода, Друденхаусы всегда благоволили «Сучьей Баталии», считая ее не то своим детищем, не то своей любимой игрушкой. Каждый год Друденхаусы выплачивали солидное содержание старшим сестрам ковена, мало того, брали на себя обеспечение его всем необходимым, от провизии до перин, а также выплачивали щедрую ренту в размере двести гульденов ежемесячно. Не говоря уже, конечно, о содержании замков, в которых квартировал ковен и которые поддерживал в надлежащем состоянии. Ведомо ли вам, что всего полсотни лет назад таких замков в Броккенбурге насчитывалось четыре? Треснувшее копыто на пыльной тропе и раздавленная сколопендра…
Не было ведомо, подумала Барбаросса. Ни хера не было. При мысли о двухстах гульденах ренты она ощутила в горле комок, тяжелый и твердый, как золотая монета. Вот же блядь!.. У нее никогда не было нужной смётки, чтобы разбираться в цифрах, но что-то подсказывало – если продать Малый Замок вместе со всеми его потрохами, запущенным подворьем, с сухими птичьими скелетами и рассохшимися старыми кладовками, не наберется и половины этой сумы. Разве что растрясти еще тайники Гасты в подполе…
Вельзер, кажется, ничуть не заметил ее смущения. По крайней мере, продолжил непринужденно болтать, изредка делая скупые жесты сухими ладонями – и жесты эти были похожи на движения опытного ткача, размечающего невидимый отрез ткани аккуратными линиями.
– Кровоточащая кора! Стрихнин и жженый сахар!.. Первый Холленкриг, развязанный архивладыкой Ада Белиалом против его адских собратьев в четырнадцатом году, покрывший земли Фландрии кровоточащими нарывами, превративший Верден в озеро кипящего свинца, а Сомму – в исполинский улей, полный плотоядных механических пчел из латуни, дорого дался Друденхаусами. Они потеряли многие свои заморские территории и владения, а те, что располагались в германских землях, постепенно пришли в упадок, отравленные, обожженные или превращенные в смертоносные, полные опасных тварей, лабиринты. Но по-настоящему Друденхаусов сломил лишь Второй Холленкриг. Вновь затеянная Белиалом война против всего мира, в которой он успел растерзать многих своих братьев, но и сам оказался с выпотрошенным брюхом.
Барбаросса машинально покосилась на пол – не разойдутся ли при этих словах трухлявые доски, не брызнет ли из расступившейся бездны адским огнем?.. С ее точки зрения херов вельзер наболтал уже вполне достаточно, чтоб адские владыки снизошли до него, превратив до конца дней в уродливого круппеля, или просто зловонный плевок посреди конторы. Но половицы, хоть и трухлявые, остались на своих местах, пахло здесь по-прежнему бумажной пылью и затхлостью, а не серой – знать, у владык ада нашлись более важные дела, чтобы заглядывать в чертов Броккенбург, и так доставляющий им хлопот. А может, они попросту не видели смысла наказывать существо, которое уже было наказано сверх меры, родившись эделем из вельзерского племени…
– Пшеничные зерна в холодной ладони, – пробормотал вельзер, потерев стальной лоб, такой тяжелый, что им впору было взламывать крепостные ворота вместо тарана, – Мышиный помет и ветка розмарина… Да, Второй Холленкриг едва не пустил их состояние, нажитое за триста лет, по ветру. Адские легионы Гаапа и его свиты, вторгшиеся в сорок пятом году и терзаемые жаждой мести за все подвиги Белиала в разоренной им России, уничтожили подчистую поля Друденхаусов в Нижней Саксонии, превратив их в лужи ртути и отравив землю на пятьдесят тысяч лет вперед. Не говоря уже о демонах Белета, которые учиняли налеты с сорок третьего, полчища которых подчистую выжгли серным огнем алхимические мануфактуры фон Друденхаусов в треугольнике Лойна-Буна-Биттерфильда[1]… Восемь сломанных козьих ног и сухой чертополох!..
Барбароссе не улыбалось слушать историю краха фон Друденхаусов. Эта тема не была запретной в «Сучьей Баталии», но все, от хитрой как змея Саркомы до наделенной полузвериным разумом Гаргульи соображали, что под сенью Малого Замка стоит воздержаться от разговоров на эту тему. Однако перебить вельзера оказалось не так и просто. Тот словно и забыл об ее присутствии, знай болтал, кивая самому себе стальной головой, с хрустом ломая сухие пальцы.
– Второй Холленкриг погубил многих из династии фон Друденхаусов, обратив их в пепел и слизь. А те, что выжили после поражения, уже никогда толком не оправились, отягощенные наложенными Гаапом, Белетом и Столасом репарациями. Конечно, репарации эти были наложены на Белиала, как зачинщика войны, но и его земным вассалам пришлось не сладко… Серая сыпь! Стертое седло и умирающая мышь с раздувшимся животом… Состояние фон Друденхаусов, некогда одно из самых богатейших во всей Саксонии, захирело и пришло в упадок. Крепости – те, что уцелели после вторжения адских легионов – были проданы за бесценок. Поля – отравлены и непригодны для сева. Мануфактуры разорены. В голодный год хозяин забывает про золотые шпоры и прочие игрушки. Вместе с родом фон Друденхаусов пришла в упадок и «Сучья Баталия», а ведь когда-то она могла состязаться в роскоши не только с «Обществом Цикуты Благостной», но и с «Орденом Анжель де ля Барт»!.. Прискорбно, госпожа ведьма, очень прискорбно… Тимьян и три отрубленных пальца в холодной росе!..
– Поблагодарите всех владык Ада, что здесь нет Веры Вариолы, – процедила Барбаросса, – Уверена, она живо заставила бы вас взять эти слова назад.
Возможно, ты и великий умник, подумала она, мастер всевозможных подсчетов, да только встреться ты с Верой, наверняка провел бы остаток жизни в попытке подсчитать количество дырок на своем теле!
Вельзер ничуть не смутился. А если и смутился, то не выдал это ни движением, ни голосом. Легко маскировать чувства, когда вместо лица у тебя огромная железная банка…
– Я бы с удовольствием с ней поболтал, госпожа ведьма, если бы только Вера Вариола фон Друденхаус соизволила навестить мою скромную контору, но едва ли смею на это надеяться. Насколько я знаю, она не так-то часто наведывается в Броккенбург.
– Уж если наведается, непременно заметите, – зловеще пообещала Барбаросса, – Хотя бы потому, что ваша контора превратится в пепелище, а ваша голова…
– Виноградная кисть, лопнувшая под железным колесом… Наш разговор начался с того, что вы упомянули правила чести вашего ковена, вот я и решился развить эту тему. Правила чести рода фон Друденхаусов делают вас его заложниками. Друденхаусы никогда не бросят свою игрушку. Может, уничтожат, но не бросят. Знаете, почему? Потому что они Друденхаусы. И этим уже довольно сказано.
– Я пришла сюда не за этим, – нетерпеливо сказала Барбаросса, – Я хотела бы…
Вельзер развалился на своем кресле, позволив телу обмякнуть, спина его болезненно затрещала. Неудивительно, подумала Барбаросса, целыми днями таскать на плечах этакую стальную колоду, тут у любого позвонки полопаются…
– В германских землях числится тринадцать главных родов оберов, – произнес вельзер, не обратив на нее ровно никакого внимания, – Окровавленная узда, сухой хлеб, горячий туман… Конечно, мне не составит труда назвать их все – фон Вюрцбурги, фон Фульда, фон Триер, фон Брамберг, фон Эсслинген, фон Эльванген, фон Роттвейд, фон Деренбург, фон Мергентхейм, фон Роттенбург, фон Визинтейг, фон Друденхаус. Тринадцать блистательных родов, представители которых первыми склонили колени перед архивладыкой Белиалом, признав его власть. Тринадцать новых династий, воцарившихся в мире, в котором с пришествием Оффентурена все прежние владыки были низвергнуты или уничтожены. К этим тринадцати, конечно, мне следовало бы прибавить еще сорок шесть младших родов, именами которых я также вынужден засорять свою память, но пощажу вашу, а также пятьдесят три сомнительных рода, в причастности которых к оберскому племени есть основания усомниться. Слизь на детских губах. Иззубренный нож. Мертвая луна над ночным морем.
Мне похер, хотела было сказать Барбаросса, но вынуждена была сдержаться. Судя по тому, как ловко болтал этот хер с раздавленной всмятку головой, содержимое жестяного ведра состояло не только из собачьего корма, этот тип и верно мозгляк, каких поискать. Значит, может быть полезен сестрице Барби с ее бедой. Пожалуй, не стоит дерзить ему от порога. Может даже, стоит и выслушать, если он, конечно, не завелся трепаться на целый час.
– Что с того? – спросила она без всякой охоты.
– Что с того? – вельзер рассмеялся, и смех у него был дребезжащий – расколотые зубы и костяные осколки терлись о грубую сталь шлема, – Род Веры Вариолы – не просто самый древнейший из всех известных, он восходит к самому Оффентурену, вам это известно? К благословенному и проклятому тридцать второму году семнадцатого века!
Барбароссе не было это известно.
Есть люди, которые обожают копаться в старье, собирая в своих сундуках залежи лежалого тряпья и никчемного мусора – свечные огарки, отрезы давно испорченной ткани, какие-то никчемные бечевки, истлевшие галеты, сношенные башмаки, выдохшееся масло и списанные перья. Некоторым, которым и того мало, принимаются собирать старье иного рода, набивая сундуки истлевшими останками своих предков. Они доподлинно помнят своих пращуров – кто за кого вышел замуж, кто кого обрюхатил, кто кого родил, часами тренируются в изображении давно позабытых вензелей и с закрытыми глазами способны нарисовать древо своего рода вплоть до тех времен, когда Ад надоумил тупую пизду Еву съесть запретное яблочко…
Ей было плевать, куда там восходит род Веры Вариолы, как плевать и на то, что творилось на земле триста лет тому назад. Если Вера Вариола помнит своих никчемных предков до седьмого колена, вплоть до самого Оффентурена, пусть гордится этим. В ее родном Кверфурте довольно было и того, что знаешь, кто твой отец – да и на счет этого нередко имелись серьезные сомнения…
– И что? – осведомилась она грубовато.
– Сушеный послед и обломок устрицы! Наверняка вы не знаете и того, что предок госпожи Веры по материнской линии – Доротея фон Друденхаус, урожденная Флок. В тысяча шестьсот двадцать девятом году Доротея Флок, добропорядочная супруга и верная жена Георга Генриха Флока, была уличена в колдовстве и, несмотря на возражения мужа, бывшего магистратским советником, заключена тюрьму города Бамберга для особ, обвиняемых инквизицией. О, это была совершенно особенная тюрьма, совсем не похожая на те жалкие строения, что возводились обыкновенно для этой цели. Впоследствии она получила многие имена – Малефицхаус, Труденхаус, Хексенхаус – но прежде всего ее знали как Друденхаус, «Дом ночных духов». Она была возведена по проекту епископа Фёрнера, горячего в своей вере борца с ересью и я, пожалуй, не погрешу против истины, если скажу, что Друденхаус был произведением искусства германских мастеров, далеко превосходящим размахом и продуманностью прочие учреждения своей эпохи, тесную эссекскую «Клетку» и сырую салемскую «Дыру».
Возводил ее бамбергский князь-епископ фон Дорхейм, частично на деньги Бамберга, частично на свои собственные и, говорят, потратил на это тысячу двести гульденов, но каждая монета пошла в дело вплоть до последнего крейцера. Выстроенная в тысяча шестьсот двадцать седьмом году, эта тюрьма своими размерами могла бы поспорить с некоторыми замками. Вообразите себе, она имела двадцать шесть одиночных камер, а также несколько общих, пристройку, именуемую «зданием тщательных допросов», три малых залы и дюжину кабинетов, собственный архив, пыточный инструментарий и множество прочих помещений, необходимых для хорошо организованного процесса, даже сараи для сушки бревен для костра. Великолепная продуманность и прекрасная архитектура! Надпись, выполненная над входом Друденхауса на запрещенном ныне латинском наречии гласила «Пусть это будет напоминанием о том, чтобы научиться справедливости, а не игнорировать богов!». Разве не внушительно?
Охерительно внушительно, подумала Барбаросса, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Чертов вельзер бьет своими цифрами что башмачник, загоняющий гвозди в подметку, так и рехнуться от всего этого можно…
– Было бы преступно, если бы подобное сооружение, столь дорого обошедшееся казне Бамберга и самому князю-епископу Дорхейму, простаивало бы без дела. В недолгие годы рассвета гостеприимством Друденхауса пользовалось до полутора сотен обвиненных в колдовстве особ обоих полов одновременно! Даже когда европейские монархи разожгли в восемнадцатом году пламя Четырнадцатилетней войны, «Дом ночных духов» не простаивал без работы. Вообразите себе, полчища ландскнехтов Мансфельда и рейтар Мориса Оранского сшибались с закованными в сталь порядками фон Валленштейна и Меландера, Магдебург и Штральзунд трепетали в агонии, над миром каждый день восходила кровавая заря, возвещая тысячи смертей, а Друденхаус выполнял свою работу кропотливо и неукоснительно, как большая мельница, перемалывая в своих внутренностях иной раз по сотне человек за месяц. Два-три в день, больше не было нужды. Каждый день на подворье Друдехауса зажигались костры, каждый день монахи, ругаясь и ворча, сгребали метлами жирную копоть в воды текущего рядом Регница[2]. Даже в Аду нас, германцев, боятся за наш гнев и уважают за наше упорство. Друденхаус работал с нечеловеческим упорством, госпожа ведьма. Настоящая фабрика, технически совершенная и безупречно работающая как часы работы демонолога Беккера с трудолюбивым демоном заточенным внутри. Князь-епископ Дорхейм должно быть смахивал слезу всякий раз, когда наблюдал за работой своего детища! Свернувшаяся кровь на холодном полу… Лента из грязного шелка…
Дьявол, подумала Барбаросса, изнывая от скуки, взялся трепаться, точно профессор из университета. В его язык словно вселился демон, наверно будет болтать даже если отрезать его нахрен…
Вельзер вдруг хихикнул и звук получился жуткий, будто кто-то раздавил тяжелым сабатоном[3] птичье яйцо.
– «Дом ночных духов»!.. Большинство его постояльцев соображали в ведьминском ремесле не больше, чем в игре на клавесине. В большинстве своем они были никчемными сельскими ворожеями, обвиненными в пособничестве Дьяволу за щепотку собранных на кладбище сухих трав да околевшую соседскую корову. Всей их силы не хватило бы даже для того, чтобы сообща вскипятить котелок воды!.. Жалкие создания, именуемые ведьмами, которых старина Друденхаус исправно превращал в сухую золу, а золу эту поутру сметали метлами в Регниц! Однако… Змеиная шкура на детской кроватке… Розовый шип, застрявший в юбке… Госпожа ведьма, вы на третьем круге обучения, а значит, успели познакомиться с основами алхимии, не так ли?
– Так, – неохотно отозвалась Барбаросса, надеясь, что ее ответ не приведет к дальнейшему словесному извержению словоохотливого хозяина, – Знаю немного.
Вельзер торжественно кивнул, будто получил подтверждение какому-то важному факту.
– Значит, вы наверняка знаете, как один невзрачный компонент может повлиять на течение реакции, превратив обычную похлебку в смертельный яд или заурядный декокт в чудодейственное зелье. Кроме того, знакомы с понятием катализатора. Одна капля из неприметного флакона может заставить содержимое котла клокотать, выплескиваясь и обваривая все живое. Дергающаяся тень в оконном створе, холодная сладкая земля…
Нечто подобное приключилось и в Бамберге одиннадцатого февраля тысяча шестьсот тридцать второго года, в разгар долгой и никчемной войны в разоренных германских землях. Только катализатор, превративший булькающее в котле варево в адскую смесь, состоял из двух частей, двух капель. Первая капля звалась князь-епископ Дорнхейм, про нее я уже говорил. Зодчий и повелитель «Дома ночных духов», его палач, судья и владыка в одном лице. Другая… Другая звалась Йиндржих Матиаш Турн-Вальсассина.
– Демон? – быстро спросила Барбаросса.
– Нет, не демон. Человек. Чешский дворянин, сын графа Линцкого. Будучи истовым протестантом по вероисповеданию и беспокойным авантюристом по духу, он начинал как дефенсор при германском короле Матвее, но после Второй Пражской Дефенестрации примкнул к так называемым «союзным странам» и быстро сделал недурную карьеру в их рядах вплоть до генерал-фельдмаршала. Удача не благоволила ему. Хитрец и карьерист, не наделенный талантом полководца, он обыкновенно проигрывал два сражения из трех, кроме того, отличался неразборчивостью в выборе покровителя, охотно меняя хозяев. Позже он был бит при Белой горе императорскими войсками и чудом избежал смерти, еще позже потерпел неудачу в союзе с османами, пытаясь организовать новое вторжение в немецкие земли, а получив патент фельдмаршала из рук датского короля, оказался бессилен перед армиями Тилли и Валленштайна. В конце концов он присягнул шведскому королю и был в этом столь удачлив, что даже получил под свое начало собственный немалый отряд из пехоты и кавалерии.
