Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 40 страниц)
Дьявол. Кажется, в этот раз ты немного влипла, а, сестрица Барби?..
Адский лабиринт из пляшущих вокруг нее глифов был непреодолим. Напрасно она пыталась то одолеть его с наскока, стиснув зубы, точно колючую чащу верхом на резвом жеребце, то планомерно штурмовала с одной стороны, как осажденную крепость. На место одному расшифрованному знаку приходило три непонятных, а стоило хотя бы на миг утратить концентрацию, как крохотная тропинка, прорубленная ею в этом херовом лабиринте, зарастала без следа.
Нелепица. Вздор. Абракадабра.
В следах гусиных лап вокруг лужи и то больше смысла, чем в этих сигилах, разбросанных по всему дому, сигилах, которые отчаянно не желали складываться в знакомые ей формы. Как она ни пыталась, она не могла разглядеть за этими полчищами корчащихся уродцев устойчивой системы. Вообще никакой системы. Все эти херовы хвостатые твари, корчившиеся на своих местах, будто были рассыпаны слепцом или сумасшедшим.
Барбаросса до крови прикусила губы.
Слишком сложная схема, слишком запутанная. Будь здесь Котейшество, ей наверняка достаточно было полоснуть по окружающим сигилам взглядом, чтобы мгновенно определить заключенные в узор чар векторы силы, расшифровать чертов лабиринт и вычленить из него основные элементы. Вот только она – не Котейшество…
Барбаросса хотела вытереть вспотевшие ладони, но обнаружила, что они заняты – прижимают банку с гомункулом к животу. Блядская банка… Она совсем забыла, что замерла с нею в руках. Пойманная на месте преступления, так и не успела сунуть в мешок свою добычу. Надо спрятать банку нахер, пока мелкий ублюдок спит и…
Гомункул не спал. Приникнув к боку банки уродливыми тонкими ручонками, он с интересом изучал Барбароссу сквозь толстое мутное стекло. Голова, похожая на большой разбухший корнеплод, тяжело покачивалась на съежившемся сухом торсе, выпученные по-рыбьи глаза внимательно взирали на нее через толщу колышущейся жидкости. Внимательно и… Насмешливо? Вздор. Барбаросса стиснула зубы. Даже если этот шлюхин выкидыш, напитанный жалкой крохой магических чар, сознает происходящее, он совершенно точно не умеет ухмыляться – у гомункулов нет развитых мимических мышц. Просто иллюзия, конечно, вызванная натяжением кожи на его лице, да еще неверным светом, но…
На миг ей захотелось хорошенько размахнуться и садануть банку прямо об пол. Гомункулы славно взрываются, это она уже выяснила, а их раковины чертовски хрупки. Да, это отродье определенно расхочет улыбаться, превратившись в ком растерзанного влажного мяса на полу. Но…
Может, сестрица Барби никогда не отличалась великим умом, прилежанием или порядочностью, но у нее было то, что заслужило ей определенную репутацию в этом блядском городе. И помогло протянуть здесь три с половиной года. Ее адское упрямство, с которым не смогли бы совладать сорок легионов демонов. Упрямство, против которого была бессильна даже Панди.
– Во имя герцога Абигора… – пробормотала она, – Владыка, дай мне сил и разума…
Барбаросса сунула банку с гомункулом в мешок из-под муки и сразу ощутила облегчение. Гул адских энергий, пульсирующих в гостиной, не стал тише, но ей определенно сделалось лучше, едва только она убрала уродца с глаз долой. Его внимательный и насмешливый взгляд определенно действовал ей на нервы не меньше чертовых сигилов, рассыпанных вокруг.
Блядская головоломка. Сейчас она соберется с мыслями и…
Соображай, дырень! Соображай, пока не ощутила запах своего собственного горелого жира!..
Барбаросса ощутила, что теряет дыхание. Что сердце колотится все быстрее, разгоняя по телу вместо крови едкую сернистую жижу. Что глазные яблоки в глазницах ощутимо потеплели и скоро, должно быть, истекут горячим жидким воском на щеки, если она продолжит пялиться на адские сигилы, в таком множестве разбросанные вокруг и…
За зловещим гулом адских энергий, пульсирующих вокруг нее, этот новый звук был едва слышен, но Барбаросса распознала его, ощутив, как ее бока, и так тяжело поднимающиеся, как у подыхающей лошади, окатило липкой испариной.
Скрип. Не скрип старых пружин, поняла она мгновенно, куда более резкий и сильный. Такой скрип могут издать только скудно смазанные дверные петли. А значит… Херов старикашка, не до конца разложившийся в своей опочивальне, проснулся и решил вылезти наружу, проверить, что за переполох поднялся в его уютной норке. Наверняка блядские чары, поймавшие ее в ловушку, известили его каким-то хитрым сигналом, подняв с постели. Ах, дьявол. Кажется, в ее распоряжении еще меньше времени, чем она думала. Совсем мало времени.
Скрип. Скрип. Скрип. Скрип.
Половицы над ее головой скрипели не сами по себе, как это иногда бывает с сухими досками в старых домах, их приминали чьи-то ноги. Судя по тому, какими шоркающими и неритмичными были шаги, ноги эти были слабыми и подламывающимися, но чертовски упорными. Скрип, сестрица Барби, говорили они. Мы идем к тебе. И скоро твои косточки заскрипят точно так же, как половицы под нами. Скрип-скрип!
Ах, сука. Хозяин этого блядского домика, полного замаскированных ловушек, явно не был двухсотфунтовым здоровяком-гренадиром, напротив, судя по шаркающим слабым шагам, ссохшимся старикашкой с дрожащими от подагры ногами. Вот только этот ветхий старичок, немощный как кусок мышиного дерьма, уже торопился вниз, чтоб поприветствовать гостью и засвидетельствовать ей свое почтение. Наверняка, уже при пистолете с дымящимся запальным шнуром…
Барбаросса затравленно оглянулась.
Бежать. Все ее скулящие инстинкты твердили о том, что надо брать пизду в кулак и смываться отсюда. Немедля, сейчас. Старик явно спускается не для того, чтобы поиграть с ней в шарады. Даже если его трясущиеся руки, не годные даже для того, чтобы подрочить себе, не совладают с пистолетом, каким-то чудом не превратив ее голову в рассыпавшийся по плечам студень, грохот выстрела обязательно привлечет прохожих, а те мгновенно свистнут стражу – опомниться не успеешь. И дыба господина Тоттерфиша едва ли покажется тебе милосерднее, чем прикосновение адских лезвий…
Скрип. Скрип. Скрип.
Старикашка преодолел уже половину своего пути до лестницы и, верно, вот-вот пожалует вниз.
Скрип-скрип, сестрица Барби! Скрип-скрип!
Слюна сделалась горькой, как настойка полыни.
Бежать. Нет времени разбираться в устройстве ловушки, в которую она угодила. Нет времени соображать, что за херня творится вокруг нее. Про сестрицу Барби многое болтали в Броккенбурге, иные ее грешки давно сделались достоянием молвы, но ни одна душа, живая или мертвая, не сможет сказать, что сестрица Барби издохла, покорно дожидаясь своей участи, точно дряхлая кобыла на скотобойне.
Барбаросса осторожно шевельнулась, проведя рукой по воздуху. Воздух был теплым и дрожал под пальцами, но не обжег их. Не отрезал невидимой струной. Не превратил в свинцовые слитки или еще какую-нибудь дрянь. Ловушка, расправившая вокруг нее гудящие струны, как будто бы не держала ее. Огромная, запутанная, чертовски сложная, может, она и не успеет сработать, если она попытается сбежать. Если броситься со всех ног к выходу, она сможет покрыть всю гостиную в четыре шага, а на шестом – выскочить прочь из чертового домишки…
Ведьмы никогда не совершают поспешных поступков – этому ее учила Котейшество.
Разбойницы никогда не действуют неосмотрительно, уповая на удачу – этому ее учила Панди.
Дохлых соплячек скидывают поутру в крепостной ров – этому ее учил Броккенбург.
– Герцог Абигор, владыка моей души… – прошептала она, сгибая немного ноги, чтоб проще было оттолкнуться, – Тебе не было угодно наделить меня мозгами, ты дал мне только силу и упрямство. Если я сдохну, прими мою душу и сотвори с ней что положено, шкуру же можешь пустить на половик!..
Закинув мешок с гомункулом за спину, Барбаросса одним ударом ноги отшвырнула в сторону стоящий на пути стол и бросилась прочь, к выходу.
Она выскочила. Живая и целая, если не считать полудюжины заноз, которые она поймала предплечьем, врезавшись в дверной косяк, да отбитого колена. Но выскочила. Невидимые жилы чар не превратились в бритвенно-острые струны, напротив, почти беззвучно рвались на ее пути, точно тончайшие шелковые нити.
Прихожую она проскочила в несколько шагов, задержав дыхание, как пловец, на тот случай, если воздух вдруг превратится в иприт или сделается раскаленным. Нельзя было исключать, что ловушка действует именно таким образом. Как и того, что пол внезапно откусит ей ноги до самых колен или входная дверь превратится в гильотину или…
Она выскочила.
Ударила плечом в дверь и вывалилась наружу, лишь тогда позволив себе вдохнуть. Воздух Верхнего Миттельштадта на вкус оказался слаще и гуще самой изысканной мадеры, что ей приходилось пить. Жива. Руки-ноги на месте, шкура не шкворчит от жара, медленно сползая с нее клочьями, а глаза как будто все еще на прежнем месте. Только чудовищно звенит в груди – это от напряжения, должно быть, эти жалкие несколько шагов она пролетела с такой скоростью, что едва не сожгла себе сухожилия…
Инстинкты требовали от нее броситься прочь и нестись во весь дух до тех пор, пока воздух в легких не превратится в клочья колючей шерсти, до тех, пока чертов домик не скроется вдали, съеденный сумерками Броккенбурга. Но этого она им позволять не собиралась.
Это Верхний Миттельштадт, черт возьми. Не смрадные низовья, в которых ты привыкла промышлять. И стражники здесь носят на плечах самые настоящие мушкеты, а не глиняные фаллосы, которыми ублажают себя школярки в университетском дортуаре. Стоит ей привлечь к своей персоне немного больше внимания, чем следует, и бегство закончится даже не начавшись.
Барбаросса надела на свои пляшущие от нетерпения ноги воображаемые кандалы, заставив себя двигаться настолько спокойно, насколько позволяло клокочущее в глотке дыхание. Дверь за собой она не захлопнула, а спокойно затворила, так, чтобы не лязгнул замок. Проклятье, не успела испепелить дверного демона, верного слугу Лемигастусомиэля, как намеревалась. Впрочем, и многого другого тоже сделать не успела.
Деньги. Ордена. Парадное оружие. Все то, на что она намеревалась наложить лапу, не дожидаясь Бригеллы. Все то, что должно было принести ей пару горстей весело звенящих монет…
Заткнись, приказала она себе, двинувшись по тротуару и смешавшись с прохожими. Ты получила то, за чем пришла. Не искушай терпение адских владык. Мешок с гомункулом покачивался у нее за спиной, образуя приятную тяжесть на правой лопатке. Достала. Может, жизнь и наградила ее за сегодня парой лишних ссадин и синяков, плевать, она добыла то, что спасет Котейшество – все прочее не имело значения.
Первый квартал она миновала на деревянных ногах, держа неестественно прямую спину. Все казалось, позади нее вот-вот скрипнет дверь и на улицу выглянет, улюлюкая, ограбленный ей старикашка. Плешивый сморчок, потрясающий сморщенными кулачками и призывающий стражу.
Воровка! Ату! Взять ее!
Чтобы побороть эту мысль, свербящую под ложечкой, она заставила себя мысленно вспоминать семьдесят два имени младших адских владык. Поначалу шло легко – Король Белет, Принц Ситри, Король Пурсон, Граф Раум, Герцог Увалл, Рыцарь Фуркас – но уже на втором десятке она споткнулась, а к третьему стала колебаться. Маркиз Ориакс – называла она его или нет? А того, другого, маркиза, что управляет тридцатью адскими легионами и ведает знаниями обо всех птицах и драгоценных камнях?..
Непросто думать о демонах, когда всей спиной, пылающей как жаровня, ожидаешь крика сзади. Или выстрела. Она миновала целый квартал, прежде чем поняла – крика не будет. Херов старикашка, эта высохшая в своей норе моль, не отважится на погоню. Может, он слишком дряхлый даже для того, чтобы доковылять до порога. Может, так боится окружающего мира, что никогда и не рискнет показаться наружу. А может, он попросту не сообразил, что его обокрали. Эта мысль была особенно сладка. И верно, подумала Барбаросса, легонько встряхивая мешок, чтобы вновь ощутить приятную тяжесть добычи, к тому моменту, когда он одолеет лестницу, от сестрицы Барби в гостиной не останется даже запаха. Он просто решит, что охранные чары привела в действие какая-нибудь забравшаяся к нему в гости мышь, рассчитывавшая найти в его логове сырную корку, или кусок отсохшей от потолка штукатурки. Наверно, пройдет по меньшей мере пару часов, прежде чем он вспомнит про свою игрушку в банке на кофейном столике, и только тогда обнаружит пропажу…
Барбаросса ухмыльнулась, заставив спешащего навстречу прохожего испуганно шарахнуться в сторону.
Мысли, эти беспокойные мерзавки, еще недавно причинявшие ей уйму хлопот, грызущие душу, сделались приятны и легки. Они звенели радостно и ликующе, в так ее шагам, точно подкованные гвоздиками ландскнехтские сапоги по броккенбургской мостовой.
Вырвалась! Сперва было попалась, как растолстевшая шлюха, но – хвала школе Панди – не растерялась, не запаниковала, не наделала глупостей. Сохранила ясную голову и трезвый рассудок, вырвалась из силков на волю, только невидимые зубы и клацнули. Сестрица Барби, может, не образец здравомыслия, но кое на что она, выходит, и годна!
С другой стороны… Барбаросса мысленно хмыкнула, борясь с желанием закрутить мешок с добычей в руке, а то и подбросить вверх, точно чепчик. Лишь вынырнув из старикашкиного логова, набрав в грудь прохладного октябрьского воздуха, она сообразила то, что должна была сообразить почти тотчас, едва только пробудила охранные чары. И что мгновенно сообразила бы на ее месте Котейшество.
Никакой опасности, скорее всего, и не было. Сеть охранных чар, до усрачки напугавшая ее, была большой, сложной, запутанной, но… Совершенно никчемной, подумала Барбаросса, с облегчением оставив за собой опасный квартал. Чары в гостиной были всего лишь видимостью, бутафорией, такой же опасной, как палаш, слепленный из хлебного мякиша. Просто херова мешанина беспорядочно наваленных сигилов, которые, сопрягаясь, наполняли воздух жутковатым дыханием Ада. И только-то. Неплохой фокус, если хочешь напугать заглянувшего на огонек вора, ни хера не смыслящего в чарах. А ведь она едва не попалась на этот фокус. Застыла, как ледяная статуя, ожидая самого страшного. Потратила несколько минут, лихорадочно пытаясь найти смысл в том, что смысла не имело отродясь. Обманка. Обычная дешевая обманка…
Ничего. Это не делало вкус победы менее сладким. Даже если бы заглянувшая в Верхний Миттельштадт гарпия испражнилась ей на макушку, это и то не ухудшило бы ее настроения.
Добыла! Пробралась в чужой дом, да не где-нибудь, а в Верхнем Миттельштадте посреди дня, угодила в ловушку и вырвалась из нее, не оставив в пасти капкана ни пучка своей шерсти. Может, это еще не заявка на полноценный миннезанг в ее честь, но уже как будто бы недурной задел, а?..
Старый голем, спящий вечным сном в переулке, равнодушно проводил ее взглядом. Его пустые глаза – просто отверстия, просверленные забрале – взирали на нее без всякого интереса, как, должно быть, взирали бы на любое событие Репейниковой улицы, будь то явление всех демонов Преисподней или свальная оргия всех ее жителей. Ее собственный плевок так и висел на лицевой пластине шлема, приклеившись к ней, точно загустевшая слеза. Это выглядело комично, и Барбаросса не удержалась от смешка, проходя мимо него.
– Спасибо, мессир Ржавый Хер! Горожане Броккенбурга благодарят вас за отличную службу! Оставайтесь на своем посту и…
– Спасите! Спасите меня!
Голос был тонкий, странного тембра, какого не бывает ни у взрослых, ни у детей, но отчаянно громкий. Достаточно, чтобы все прохожие вокруг нее в радиусе тридцати фуссов встрепенулись, как сонные рыбешки, услышавшие стук по стеклу аквариума.
Какого хера?
Барбаросса ощутила, как каждый ее башмак налился, точно жидким свинцом, ужасной тяжестью, едва не пригвоздившей его к брусчатке. Она споткнулась, потеряв равновесие, едва не выронив от неожиданности увесистый мешок.
– Спасите меня! Эта ведьма меня похитила! Я здесь, в мешке!
Какого, блядь, хера?
– Это она! Она! Страшная ведьма с лицом, похожим на обожженную кочерыжку! Я здесь! У нее в мешке! На помощь! Я хочу домой, к своему хозяину, господину фон Леебу! Эта воровка похитила меня! Зовите стражу!
Кто-то из прохожих оглянулся на нее. Какая-то дама нервно хихикнула. Како-то седой господин, задев ее взглядом, сам споткнулся и стал озадаченно тереть подбородок. Кажется, на какой-то миг даже спешащие мимо кареты замедлились, точно влекущим их лошадях тоже стало чертовски интересно понаблюдать за этой сценой.
Барбаросса стиснула зубы. В башмаках у нее был не свинец, а хлюпающая раскаленная ртуть. Жизнь на Репейниковой улице, текущая привольно и спокойно, как чистый лесной ручей, замедлялась, точно вода в нем делалась все плотнее и гуще. Замедлялась вокруг нее, сестрицы Барби, замершей статуей с чертовым мешком за плечом. Где-то вдалеке сверкнули в лучах заходящего солнца кирасы стражников – два холодных тускло-голубых огонька, тоже на миг замерших, а потом начавших быстро увеличиваться в размерах.
Во имя всех адских владык, какого хера?
Почему едва только ей удается уверить себя в том, что жизнь не такая уж и паскудная штука, как мироздание тотчас спешит уверить ее в обратном? И может ли дело принять еще более херовый оборот?
В переулке что-то негромко задребезжало. Барбаросса не хотела смотреть в ту сторону – ее взгляд прилип к кирасам стражников – но посмотреть, вероятно, все-таки стоило. Хотя бы потому, что звук этот, резкий и зловещий, определенно не относился к тем, которые стоило игнорировать.
Да, на это определенно стоило взглянуть.
Мессир Ржавый Хер, дребезжа латными пластинами, сбрасывая с себя истлевшие листья и мусор, медленно поднимался, разгибая суставчатые ноги. Тело его двигалось порывисто и резко, изношенные валы и проржавевшие тяги в недрах его доспеха работали через силу, хрипя и звеня металлическими голосами, из прорех в латном корпусе высыпалась труха. Но все-таки он поднимался. И когда поднялся, оказался выше нее вдвое. Херова осадная башня на тяжелых ногах, чья выпуклая голова-шлем покачивалась на уровне второго этажа. Голова, на выпуклом забрале которой среди мертвых равнодушных глазков в серой стали повис ее засохший плевок.
Блядь.
Иногда ей казалось, будто сам Ад задался целью уничтожить сестрицу Барби.
Бежать с мешком за спиной чертовски неудобно. Барбаросса никогда не считала себя одаренной бегуньей, но бегать ей приходилось не раз, особенно в первый год своей броккенбургской жизни, спасаясь от опасности или, напротив, настигая добычу. Иногда бежать приходилось в отчаянно неудобных условиях – по щиколотку в грязи, истекая кровью, или изнемогая от черного похмелья. Иногда… Дьявол, ей пришлось истоптать по этим блядских улицам не одну пару сапог. Но сейчас…
Сейчас все ветра Ада дули ей в спину.
Она бросилась бежать еще до того, как старый голем распрямил свои насквозь проржавевшие члены, и успела отмахать половину квартала, прежде чем услышала ритмичный грохот за спиной.
Барбаросса оскалилась на бегу, чувствуя, как по загривку прошла приятная теплая волна – точно сам Дьявол потрепал ее мимоходом своей огненной рукой. Вынужденное долгое время сохранять неподвижность в затхлом стариковском доме, передвигаться на цыпочках и обмирать от каждого звука, ее тело, вырвавшись на свободу, обретя возможность двигаться не сдерживая себя, звенело и пело, точно спущенная тетива, а ноги сами собой летели вперед, гремя подкованными подошвами.
Господин Ржавый Хер, может, и был полон решимости вернуть украденного гомункула хозяину, да только слишком поздно спохватился. Даже если он не развалится, источенный ржавчиной, от первого шага, едва ли сможет проковылять за ней больше дюжины фуссов. От этой развалины толку не больше, чем от каменной статуи, не ей соревноваться с легконогой ведьмой!
Сердце, налившись горячей кровью, гудело точно колокол, заглушая многие окружающие звуки, оттого она не сразу разобрала грохот за спиной. Далекий, как раскаты грозы, опасливо обходящей гору Броккен стороной, но быстро нарастающий, делающийся похожим на оглушительный треск мельничных жерновов. Только жернова эти не крутились по кругу, питаемые энергией чар, методично перемалывая зерно, а врезались снарядами в трещащую и гудящую броккенбургскую мостовую за ее спиной.
Господин Ржавый Хер не только устремился в погоню, но и чертовски быстро сокращал дистанцию, двигаясь с удивительной для такой махины скоростью. Оглянувшись, Барбаросса увидела его грузное тело, похожее на несуразно огромный рыцарский доспех, переваливающееся с одной ноги на другую. Выгоревшая на солнце броня казалась даже не серой – бледно-пепельной, точно истлевший саван. Вот только пружины и тяги под этой броней, хоть и отчаянно звенели, все еще не рассыпались. Каждый его шаг, грохочущий, заставляющий лопаться столетние булыжники мостовой, точно цукаты на пироге, съедал по пять фуссов[1] – и каждый был впятеро больше ее собственного.
Он собирался догнать ее – и…
Раздавить. Вмять в мостовую, точно виноградину.
Хера с два, подумала Барбаросса, ощущая, как раскалившаяся мостовая обжигает ей пятки сквозь башмаки. Хера с два ты догонишь меня, никчемная развалина. Скорее, споткнешься о первый попавшийся бордюр ножищей и рассыплешься, выронив все свои дряхлые потроха!..
Барбаросса припустила еще быстрее, втягивая воздух короткими равными порциями. Внутренности звенели, точно гроздь медных гвоздей во встряхиваемом мешке, зубы сами собой скалились в злой волчьей усмешке.
Черт, кажется, им удалось поднять недурной переполох в сонном хлеву, который звался Верхним Миттельштадтом! В другое время она ощутила бы злорадное удовлетворение от того, как прилично одетые бюргерши и господа с щегольскими бородками, выбравшиеся на вечернюю прогулку, удивленно ворочают головами, пытаясь уразуметь, что происходит. Как испуганно вскрикивают прохожие позади нее, придерживая шляпы и бросаясь в стороны – лишь бы не угодить под тяжелую поступь голема. Как восторженно кричат и свистят дети, а прислуга норовит прильнуть к окнам, забыв про свои обязанности – бледные пятна с широко распахнутыми глазами, пролетающие мимо нее.
Но сейчас она ощущала только известную всем беглецам горячку, от которой звенят внутренности, пляшут перед глазами огненные круги, гудят колени и едко саднит нутро.
Она оторвется от погони, юркнет в какой-нибудь переулок и лишь тогда, переведя дух, убедившись, что скрылась, сможет посмеяться над всей этой херней. Надо лишь преодолеть пару сотен фуссов – плевое расстояние для молодой поджарой суки. Вот если бы еще не приходилось тащить чертов мешок…
Она бежала так, как не бежала никогда в жизни. Дома Верхнего Миттельштадта, грохоча, проносились мимо нее, сияя, будто развороченными глазницами, сотнями горящих окон. Уличные фонари плясали вокруг, рассыпая в густеющих сумерках искры, кучера на козлах осыпали ее бранью, вынужденные резко останавливать свои экипажи. Кто-то свистел и улюлюкал ей вослед, кто-то испуганно вскрикивал, спеша убраться с пути, кто-то… Дьявол, она больше не слышала отдельных звуков, будто все звуки сплелись в один неразборчивый бессмысленный рев. Но даже в этом реве она отчетливо слышала громоподобные шаги голема. Точно кто-то исполинским кулаком вколачивал сваи в камень. Кулаком, который, стоит ему соприкоснуться с сестрицей Барби, превратит ее в теплую кляксу на стертых камнях Броккенбурга…
Рискуя поскользнуться, Барбаросса обернулась на бегу – и ощутила, как сердце смерзшимся комом из говна и мяса уходит куда-то вниз. Ржавый Хер не просто не отстал, он сокращал расстояние и делал это чертовски стремительно. Тяжелый яйцеподобный шлем-бикок плыл над землей, точно исполинский монгольфьер, вот только силы, приводившие его в движение, были куда опаснее тех никчемных демонов, что распирали своим горячим дыханием полотняную обивку воздушного шара…
Херова стальная глыба ковыляла с изяществом наковальни, неспешно передвигая ноги, вот только каждый ее шаг, тяжелый и грузный, равнялся дюжине ее собственных, коротких и резких. Ржавые сочленения доспеха скрежетали и рычали на тысячу голосов, точно тысяча узников, которым дробят кости стальными молотами, дыры в кирасе изрыгали из себя клочья какой-то истлевшей дряни. И вся эта штука двигалась со скоростью хорошего ганноверского рысака, пожирая разделяющее их расстояние с пугающей механической стремительностью. Пустые мертвые глаза голема – всего лишь просверленные в забрале отверстия – взирали на Барбароссу холодно и равнодушно, но она отчего-то ощущала их взгляд. Не сулящий ей ни хера хорошего.
Следующий квартал она проскочила стиснув зубы, со свистом втягивая воздух. Всего лишь старая развалина. Может, этот стальной выблядок сумел тронуться с места и не развалиться при этом, но долгой дистанции ему нипочем не выдержать. Сдохнет. Рухнет в канаву, потеряв равновесие, или грянет всей стальной тушей об угол дома. Надо лишь поднажать, заставить свое тело работать на пределе возможностей. Это мучительно, но это не продлится долго. Минута-две.
Ржавый Хер выдержал минуту. И две минуту. И три. Ее собственная внутренняя клепсидра[2], полная кипящей мочи, утверждала, что погоня продолжается уже по меньшей мере час, но это, конечно, было не так, просто время растянулось, точно манда у портовой шлюхи, как всегда растягивается, стоит тебе влипнуть в паскудную историю…
Ей лишь казалось, что она полна сил. Сердце пульсировало в груди нарывом, который в любой миг грозил лопнуть горячей кровью и гноем, легкие судорожно втягивали в себя воздух, совсем недавно казавшийся сырым и холодным, как октябрьская роса, но быстро делающийся обжигающе горячим. Мало того, треклятый мешок на каждом шагу лупил ее в спину. Он только поначалу казался легким. Уже через минуту чертовой погони Барбароссе казалось, что ее в спину бьют раскаленным окованным сталью годендагом, медленно сокрушая ребра и хребет.
Ржавый Хер не намеревался останавливаться. Он не был игрушкой, двигающейся лишь до тех пор, пока есть завод. Он видел цель – похитительницу гомункула – и мерно топал ногами, неуклонно сокращая расстояние между ними. Огромный дребезжащий склеп на суставчатых ногах, неутомимый как сто тысяч демонов. Если потребуется, он будет бежать за ней семь дней напролет. Или месяц. Или год.
Блядь. Блядь. Блядь.
Барбаросса ощутила, что ее башмаки стремительно тяжелеют. Точно какие-то демоны-проказники вбивают в подошвы на каждом ходу по маленькому гвоздику. Этих гвоздиков, маленьких и стальных, набралось уже порядочно много, неудивительно, что шаги ее, легкие и стремительные, сделались спотыкающимися, резкими…
Паскудная история, в которую она оказалась втянута, никак не желала заканчиваться. Мало того, всякий раз, когда ей следовало подойти к концу, нарочно отращивала очередное извивающееся щупальце, точно издеваясь над нею и испытывая ее терпение.
Во имя адского сифилиса – охранный голем! Все беспутные суки Броккенбурга посмеивались над этими развалинами, годными лишь караулить погреб с картошкой, а теперь одна из этих развалин несется, скрежеща, по ее следу, норовя раздавить, а ноги все тяжелее, и воздух в легких опасно теплеет, а в ушах начинает мерзким образом звенеть – давно, давно сестрице Барби не приходилось бегать во весь опор…
Барбаросса ощутила, как надежда, обогревшая душу, наполнившая тело звенящей легкостью, превращается в едкую ледяную морось. Она не рассчитывала на затяжную гонку. Она рассчитывала оторваться от этого громилы и нырнуть в какую-нибудь темную подворотню, вот только забыла одну крохотную малость. Как забыла многие другие вещи, устремившись на запах наживы, вещи, которые Броккенбург старательно вбивал в ее голову с первого дня.
Ты слишком высоко забралась на блядскую гору, сестренка.
Верхний Миттельштадт – это не привычные ей края у подножья горы, полные узких ломанных улочек и хитрых закоулков, устроенных более сложно, чем иной кишечник, края, в которых ничего не стоит отыскать тайный ход или укрытие. Будь она в Нижнем Миттельштадте, известном ей до последнего кирпича в стене, или, тем паче, в Унтерштадте, где улицы больше похожи на канавы, ей ничего не стоило бы ускользнуть от погони, даже если бы по ее следу шел не ржавый болван, а отряд мушкетеров с факелами. Скользнуть в неприметную щель, юркнуть в бездонную подворотню – и поминай, как звали. Но здесь… Во имя всех мертвых сук Ада, люди, громоздившие дома Верхнего Броккенбурга на каменный загривок горы Броккен, кажется, нарочно стремились соорудить место, как нельзя более благоволящее любой погоне.
Здесь, в Верхнем Миттельштадте, краю широких улиц, не было ни переулков, ни заборов, ни троп. Самые узкие улицы здесь были так широки, что по ним могли проехать две кареты, не задев друг друга бортами. Самые узкие переулки – что блядские проспекты. Здесь не было ни заросших сорняками пустырей, на которых она могла бы попытаться затаиться, укрывшись от глаз голема, ни куч мусора, через которые можно было бы перебраться, отрываясь от погони. А здешние заборчики из тончайших прутьев, для прущего голема служили не большей преградой, чем ажурный платок – для летящего тебе в челюсть кузнечного молота.
Барбаросса ощутила неприятное жжение в съежившихся кишках.
Херова консервная банка с истершимся «балкенкройцем» на броне не намеревалась отставать. Знай крушила железными ножищами стертый броккенбургский камень. Кто бы ни сотворил эту образину, он вложил в нее куда больше сил, чем было необходимо обычному охранному голему. Голем не выглядел выдохшимся, подумала Барбаросса, сплюнув на бегу – слюна походила на сгусток липкого горячего вара – он выглядел так, будто ничуть не устал и готов был бежать так же до самой ночи. До самого утра, всю ночь, если потребуется. Весь год, до следующей Вальпургиевой ночи…
Барбароссе было известно множество уловок, служащих для того, чтобы оторваться от погони, вот только ни одна из них не работала против Ржавого Хера. Пытаясь резко менять направление, она лишь изматывала сама себя – Ржавый Хер, как оказалось, обладал отменным зрением или имел органы чувств куда более чуткие, чем человеческий глаз. Он предугадывал любое ее движение, мгновенно подстраиваясь под смену направления, не позволяя обмануть себя ложными бросками. Кажется, он знал, в какую сторону она повернет еще до того, как она отдавала мысленный приказ ногам.
Херова ржавая консервная банка, наделенная адским упрямством и адской же выносливостью.
Барбаросса попыталась скользнуть в палисадник, полный скукожившихся по осенней поре рододендронов – голем пропахал его насквозь, точно боевой корабль, ни на миг не снизив скорости, лишь полетели в разные стороны хрустящие глиняные горшки. Она попыталась юркнуть за какой-то примостившийся к стене дома сарай, оставив его между собой и преследователем – голем снес его на полном ходу, лишь прыснули во все стороны обломки досок и черепицы. Она перескочила через шеренгу бочек с дождевой водой – Ржавый Хрен разнес их вдребезги, лишь покатились по мостовой изломанные обручи да прыснуло деревянной щепой.
