Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 40 страниц)
Единственным украшением гостиной были картины – миниатюрные акварели, обильно развешанные вдоль стен. Окинув их взглядом, Барбаросса едва не сплюнула на пол. Украшать свой дом картинками позволительно шлюхе из Унтерштадта, но отставному военному?..
Никакой это не старый рубака, как она думала сперва. Уж точно не ветеран, нюхнувший пороху под Саблатом или потерявший половину кишок при Цусмарсхаузене. Не застал и страшного Второго Холленкрига. Оттого не держит в своем доме ни коллекции шпор, ни лошадиной сбруи, ни даже пепельниц из расколотых ядер, одни только херовы картинки. Небось, он и не воевал никогда в жизни, этот старый педераст, а служил где-нибудь при штабе, щупая за задницы смазливых адъютантов…
Тем лучше. Время забирать гомункула и убираться восвояси.
[1] Альбум – старогерманская мера площади, равная приблизительно 2,95 ар.
[2] Мориц Оранский (1567–1625) – полководец времен Тридцатилетней войны, внесший немало изменений в военную науку своего времени.
[3] Здесь: примерно 2,52 м.
[4] Балкенкройц (нем. Balkenkreuz) – «балочный крест», опознавательный знак Вермахта в годы Второй Мировой войны.
[5] «Кладбищенская пушка» – распространенная в Европе XVII–XVIII веков ловушка, обычно устанавливавшаяся в фамильных скрепах, чтобы отпугнуть могилокопателей, представлявшая собой взведенный пистолет или ружье.
[6] Альбертинская линия династии Веттинов – один из родов Веттинов, правящий в Саксонии, родоначальником которого считается Альбрехт III (1443–1500). В 1547-м году Мориц Саксонский указом императора Карл V был назначен курфюрстом Саксонии. Последним представителем альбертинского рода считается Рюдигер Саксонский (1953–2022).
[7] Жан дю Шатлэ – французский барон, алхимик и астролог XVII века, занимавшийся лозоходством и осужденный впоследствии за колдовство.
[8] Шрит – старогерманская мера длины, приравнивавшаяся к большому шагу, равная 70 см. Здесь: примерно 14 м.
[9] Караколь – тактический маневр тяжелой кавалерии, возникший с появлением огнестрельного оружия, заключался в быстром сближении всадников со вражеским строем для стрельбы на ходу и последующей смены конных шеренг с перезарядкой.
[10] Здесь: около 15 км.
[11] Здесь: примерно 58 м.
[12] Доппельфаустер (нем. Doppelfauster) – массивный многозарядный пистолет с колесцовым замком, популярный среди рейтар.
Глава 8
Гостиная оказалась невзрачной, сухой, похожей на заброшенную мышью нору. Здешняя мебель еще не была изъедена древоточцами подчистую, но, кажется, хозяин уже ей не доверял – отодвинул к стенам, чтобы не мешалась под ногами. Тем удобнее было Барбароссе рыскать по его владениям.
Обыскивая гостиную в поисках гомункула, переходя от стены к стене и аккуратно маневрируя между предметами мебели, Барбаросса не собиралась тратить время на разглядывание коллекции живописи, но некоторые картинки невольно привлекли ее внимание. Не неказистая порнография, как она сперва было решила, и не дрянные натюрморты, которыми обычно украшают лавки заплывшие жиром бакалейщики. Картинки в доме старого вояки были странного свойства. Не пугающего, а странного.
Здесь не было адских пейзажей, при одном взгляде на которые начинает гудеть в ушах. Не было демонических дворцов, сложенных из столь невозможных геометрических форм, что хочется выцарапать себе глаза. Зато там были другие вещи, которые показались ей странными.
Эти картины явно были писаны одной кистью, но так бездарно и грубо, будто человеку, державшему эту кисть, куда привычнее было управляться с пушечным банником. Искаженные формы, на корню губящие перспективу, грубые линии, небрежный стиль – даже Саркома в своем блокноте рисовала получше. Однако некоторые картины невольно привлекли ее внимание, пока она шарила взглядом по стенам.
Группа господ с военной выправкой в унтер-офицерских мундирах, стоящие на фоне какого-то месива из волнообразных линий. Месива, которое сперва показалось ей бушующими водами невесть какого океана, но, судя по всему, должно было изображать густой лес. Лица были нарисованы скупо, почти без деталей, зато оружие выписано с большим знанием дела – грозные рейтшверты обнажены и небрежно воткнуты в землю, рукояти выпирающих из-за пояса пистолетов переданы так отчетливо, что можно разобрать чеканку. Где это старикану удалось найти такой лес? Может, он служил в каких-то егерских частях? Нет, это не лес. Мгновением позже Барбаросса распознала в свисающих змееподобных отростках бездарно изображенные лианы. Не лес – джунгли.
На другой картине эти джунгли были охвачены огнем, и тут пламя было передано мастерски, так, что от одного взгляда на оранжевые мазки самой невольно делалось жарко. Господа в унтер-офицерских мундирах и здесь были на переднем плане – катили какие-то бочонки в сторону полыхающего зарева. На железных боках бочек видны были магические символы, добрая половина из которых оказалась Барбароссе незнакома, но и оставшихся было достаточно, чтобы сообразить – в этих бочках не пиво и не бренди. Там внутри сидят заточенные демоны, которых с соблюдением сложнейших ритуалов выпускают на волю, зачем-то обрушивая их огненную ярость, которой можно плавить камень, на джунгли.
Еще одна картинка – сборище желтокожих изможденных людей в лохмотьях, окруженных кольцом из рейтарских пик. Под лохмотьями видны клочья дрянных кольчуг, под ногами валяется оружие, столь же никчемного свойства – примитивные копья, совни из крестьянских кос, обычные топоры, одна на всех архаичная аркебуза с фитилем. Судя по тому, как напряженно глядят в сторону невидимого художника эти люди, как сверкают их глаза исподлобья, это пленные и они не ждут от своей судьбы поблажек.
Еще картинка – группа рейтар на привале. Рейтары все как на подбор молодцеватые, мощные, коротко стриженные, в хорошо подогнанных доспехах, скалят зубы в усмешках, беспечно распахнув забрала, некоторые небрежно держат трубочки для опиума или парочку колесцовых пистолетов на коленях. Доспехи у них чудные – кирасы обильно присыпаны мхом, видно, для маскировки, а на шлемах между защитных сигилов угадываются символы, не имеющие к ним никакого отношения – карточные масти, ругательства, непонятные ей тактические обозначения… У самого ближайшего на кирасе и вовсе красовалась странная гравировка – похожая на птичью лапку печать короля Пурсона, окруженная хорошо читаемыми готическими литерами – «Рожденный убивать». Бессмыслица. Король Пурсон, в отличие от многих своих собратьев, адских владык, никогда не был озабочен искусством войны, напротив, считался одним из самых миролюбивых, ищущим знания и смысл. Если он и убивал кого-то, то только нерадивых учеников и безмозглых невежд. Надпись не имела никого смысла, но…
Барбаросса тряхнула головой, разглядывая картинки. Половина из них не имела никакого смысла.
Следующая картинка, еще менее понятная. Здесь рейтар всего несколько, они идут цепью по какой-то дороге среди размытых рисовых полей. Перед ними бегут дети, размахивая руками, такие тощие, что кажутся похожими на обезьянок. Одна из них – обнаженная девочка с искаженным ужасом лицом, ее торс и ноги обожжены до того, что кое-где за покровом из вскоробившейся кожи проглядывают грязно-белые, похожие на кусочки оплавленного сахара, кости. Совершенно непонятно, отчего они бегут, если не вглядываться в задний план, густо затянутый дымом. Там, среди огненных сполохов, можно разглядеть силуэт, и силуэт страшный – огромный, как скала, усеянный щупальцами, фурункулами и клешнями, изливающий на землю потоки горящей в воздухе крови…
Люфтфестунг, мгновенно определила Барбаросса, опасливо глядя на картинку. Один из самых яростных палачей адских чертогов. Пятьдесят второй в своем адском роду, уже двести лет верно служащий императору и получающий за это огромную мзду, обыкновенно – сырым мясом. Где это он резвится, хотела бы я знать?..
Еще картинка – какой-то рейтар в плакарте и кирасе, но без шлема, прижимает громоздкий колесцовый пистолет к голове крестьянина, тот зажмурился и жалобно выпятил губы – ожидает выстрела. Еще картинка – горящая деревенька в джунглях, окруженная бронированными аутовагенами, раскрашенными, точно шершни, черно-желтыми полосами саксонской армии. Еще картинка…
Большую часть из них Барбаросса пропускала, не хотелось разбирать эту скверно написанную дрянь. Но некоторые были хороши – по-настоящему хороши. На одной из картинок она обнаружила самый настоящий вендельфлюгель, изображенный к тому же не только тщательно, но и с большим вниманием к деталям, вплоть до бронзовых шляпок заклепок на его огромном, из обоженного шипастого металла, корпусе.
Вендельфлюгель не выглядел ни грациозным, ни опасным. Насытившись обильной пищей, он сыто дремал в тени пальм и походил на опрокинутую ветряную мельницу с нелепо задранными лопастями, но Барбаросса знала, сколько в этом существе сдерживаемой мощи и неутолимого голода. Оно не только способно легко парить в небесах, но и пикировать с умопомрачительной скоростью, на которую не способны даже гарпии, а еще – высыпать на землю столько гудящего адского огня, что на месте джунглей останется огромный, выжженный до спекшегося шлака ожог, на котором еще сорок лет не будут расти даже сорняки…
Серьезная, боевая машина. Но, как и все адские машины, требует щедрой платы за свои услуги. Говорят, вечно голодные демоны, заточенные в ее стальном теле, так алчны, что во время полета заживо поедают управляющего машиной возницу, отщипывая от него кусочки мяса. Говорят также, их аппетит так велик, что когда переживших пять полетов награждают орденом, приходится выносить его на подушечке, а не прикалывать к мундиру – очень уж дребезжит этот кусок меди от соприкосновения с почти лишенными мяса костьми…
А старичок-то не так и прост, подумала Барбаросса, не без восхищения разглядывая нарисованный вендельфлюгель. Может, и не первый рубака, но, видно, по юности пороху нюхнуть успел. Тогда тем более странно, отчего на стенах нет орденов и почетных грамот – старые рубаки обыкновенно коллекционируют их еще с большим пылом, чем портовые шлюхи – насекомых у себя на лобке.
Гомункул, одернула себя Барбаросса, отворачиваясь от чертовых картинок.
Ей нужен чертов гомункул и только. И когда она найдет его…
Барбаросса замерла, потому что взгляд ее как раз в этот миг уперся в пузатую банку, стоящую на невысоком кофейном столике в дальнем углу комнаты. Дьявол. Не в тайнике каком-нибудь – на самом видном месте. Она бы сразу заметила ее, если бы сперва не осторожничала, опасаясь несуществующего охранного демона, а после не принялась из любопытства разглядывать стариковские картинки…
Лишь бы не было ошибки, лишь бы не оказалось, что гомункул давно издох потому что старый маразматик кормил его искрошенной штукатуркой или солью, и теперь медленно разлагается в своем сосуде…
Гомункул был жив, он просто спал.
Он не ворочался во сне, как спящие люди, его крошечная грудная клетка не раздувалась – ему не требовался воздух – но его полупрозрачные веки едва заметно трепетали, обозначая движения глазных яблок под ними. Вполне неплохой образец, машинально определила Барбаросса. Не то чтоб она мнила себя специалистом по блядским гомункулам, но за сегодняшний день видела достаточно уродцев со всеми мыслимыми патологиями, чтобы этот на их фоне показался почти красавчиком.
Спит. Дрыхнет. Должно быть, старик утомил его до смерти, заставляя декламировать днями напролет сонеты Гесснера или играть с ним в кости. Тем лучше. Можно будет умыкнуть его так тихо, что не успеет даже пискнуть.
Как и все гомункулы, он чем-то походил на рыбешку – кажущаяся раздувшейся голова, выпученные глаза, крохотные сухие ножки, так плотно сжатые между собой, что могли бы сойти за рыбий хвост, узкие, состоящие из одних хрящей, бедра… Точно порочный плод соития человека и рыбины, засунутый в тесную склянку, подумала Барбаросса. Экая дрянь. Но Котейшество, без сомнения, будет в восторге. И Профессор Бурдюк тоже.
Банка, в которую он был заключен, тоже ей понравилась. Основательная, прочная, на шесть шоппенов, не меньше, и с плотной крышкой. Кажется, немного поцарапана, видно, старик не единожды ронял ее, а может, вымещал на ней злость при помощи чего-то твердого, но сейчас Барбароссе было на это плевать. Ее интересовала не банка, а ее содержимое.
Она осторожно приблизилась к банке, стараясь ступать все так же беззвучно. Выпученные глаза гомункула не моргнули – им и моргать-то было нечем – но она определенно ощутила бы неудобство, если бы они внезапно взглянули на нее. Темные, немигающие, в полумраке они казались сизыми и выглядели жутковато, как разбухшие виноградины, но, кажется, никак не реагировали на ее присутствие. Даже если гомункул очнется – плевать.
Гомункулы не умеют кричать, вспомнила Барбаросса, нащупывая мешок на поясе. У них нет ни легких, ни сформировавшихся голосовых связок. Они могут лишь издавать слабый писк в магической эфире, который наделенные адским даром существа могут слышать с расстояния в пару десятков фуссов, а простые смертные – разве что в нескольких шагах. Даже если гомункул проснется и заорет во всю глотку, ему не докричаться до хозяина, дрыхнущего на верхнем этаже.
Вытащив мешок из-под муки, Барбаросса осторожно протянула руку к банке и…
И только тогда поняла, что попалась.
В дешевых театральных постановках буйство магии обычно выглядит красочно и пестро, особенно если театр не скупится на реквизит. Специальные пороховые заряды, укрытые среди декораций арьерсцены, взрываются, разбрасывая вокруг разноцветные конфетти, а замаскированные курительницы начинают источать разноцветный дым. Неприхотливую публику это обычно приводит в восторг. Мало кто, заплатив за билет три гроша и еще грош за кружку дрянного пива, знает, как выглядит в реальности сложный узор сплетающейся вокруг тебя магии.
В реальности это выглядит совсем не так. В реальности… Черт, те пидоры в узких кюлотах, что ставят пьески на сцене, ни хера не знают, как работает магия. Не балаганная, с конфетти и хлопушками, а настоящая, питающаяся адскими энергиями и силами.
В реальности, угодив в настоящую сторожевую паутину из чар, которая вдруг пришла в действие, пробужденная каким-то сигналом, не успеешь ни понять, что происходит, ни даже обмочить портки, разве что ощутить запах паленого мяса. И только с некоторым опозданием сообразишь, что именно является его источником.
Это было похоже на беззвучный взрыв.
Не было ни разноцветных искр, ни красиво змеящихся линий, танцующих вокруг нее, ни расцветающих дьявольских цветов. Просто кто-то поджег наполненную порохом плошку у нее перед носом, отчего в гостиной полыхнуло сразу множество ослепительных белых звезд, весь окружающий мир тряхнуло вместе с блядской горой, а незакрепленные его части зазвенели и задребезжали на своих местах.
Барбаросса замерла на месте, хватая враз омертвевшими губами воздух, сделавшийся вдруг неожиданно плотным. Страх собачьими зубами впился ей в живот и промежность, рванул так, что по кишкам прошла острая резь, даже ткань как будто явственно затрещала…
Блядь. Блядь. Блядь.
Не охранный демон, мгновенно сообразила она, отчаянно моргая, чтобы прогнать тающие перед глазами белые звезды, за которыми почти не различала гостиной. Будь это демон, ее ошметки уже болтались бы на стене, точно изысканный гобелен с инкрустацией из костей и жженого волоса. Значит…
Охранные чары. Вот, во что ты вляпалась, сестрица Барби, безмозглая ты мандень. Обычные охранные чары.
Самая простейшая ловушка, состоящая из россыпи адских сигилов, рассыпанных по дому. Эти сигилы, начертанные кровью или нацарапанные тончайшим лезвием, могут дремать долго, точно крошечные взведенные капканы – месяцами, годами – прежде чем какой-нибудь растяпа прикоснется к ним, пробудив прикосновением ото сна, заставив сплестись в смертоносный узор адских чар.
Только самые тупые суки попадаются в охранные чары. Надо быть совсем слепой безмозглой пиздой, чтобы не заметить ни одного адского сигила, не ощутить затаенной спящей магии. В такие ловушки попадаются только безмозглые воровки, ни хера не смыслящие в адских науках, да школярки с первого круга, влезающие в бакалейную лавку, чтобы набить брюхо, никчемные соплячки, которым голод затмевает разум…
…а еще самоуверенные суки с третьего круга, мнящие себя самыми ловкими на свете взломщицами, слишком горячие и несдержанные, чтобы смотреть по сторонам…
Барбароссе захотелось впиться зубами в руку, прокусить ее насквозь, чтобы боль на миг заглушила отчаянье и злость.
Я проверяла, едва не выкрикнула она, ощущая, как стремительно теплеет воздух в пустой гостиной, раскаляемый проснувшимися огненными точками-сигилами. Я полчаса проторчала в блядской прихожей, принюхиваясь и прислушиваясь! Я использовала птичье перо и пуговицу, я…
Ты просто искала не там, где следует, сестрица Барби, подумала Барбаросса. Напуганная рассказами про охранных демонов, ты с самого начала искала их следы, совсем позабыв о том, что чужой дом может таить в себе и другие ловушки. Ты не заметила охранных сигилов, не ощутила их спящего присутствия, не уловила запаха опасности. Если «Камарилья Проклятых» и посвятит ей когда-нибудь миннезанг, тот будет называться «Сестрица Барби, самая никчемная воровка во всем Броккенбурге», и поделом…
Домик был совсем не так беззащитен, как расписывала Бригелла. Херов старикашка, может, и был безмозглым пнем, любившим потеребить свой дряблый хер на глазах у гомункула, вот только он оказался достаточно хитер, чтобы подумать о безопасности своей норки, напичкав ее охранными заклинаниями. Заклинаниями, которые, быть может, дремали годами, прежде чем она пробудила их, схватившись за чертову банку.
Но ведь сигилов не было! Не было!.. Она бы наверняка заметила их и…
Теперь она уже отчетливо чувствовала их. Крошечные и спящие, они были незаметны, но сейчас, впитывая энергию Ада, быстро теплели, превращаясь в раскаленные пульсирующие сгустки. Точно сонм пробуждающихся светлячков в темном лесу, только
свет их, поначалу зыбкий и рассеянный, стремительно теплел, быстро делаясь угрожающе горячим, точно эти светлячки напитывались силой самого Ада…
Не светлячки. Не букашки. Не бессмысленные завитки или невинные отметины из числа тех, что дети черкают на стенах.
Адские сигилы. Письмена запретного языка.
Они были такими крохотными, что старикашке, пожалуй, потребовался бы не резец, а тончайшая игла, чтобы вырезать их, усеяв проклятыми письменами всю свою гостиную – весь свой блядский дом! – хорошая острая игла, а еще твердые как у ювелира пальцы и очки с мощными стеклами. Сигилы были укрыты изобретательно и ловко, неудивительно, что она их не заметила. Вырезанные на мебели и деревянных панелях, спрятанные за коростой осыпающихся обоев, надежно укрытые толстым слоем пыли, они были практически невидимы, пока спали. Но сейчас, пробудившись, стремительно теплели, напитываясь обжигающей адской энергией и пробуждая сложный геометрический узор вокруг нее…
Блядь. Блядь. Блядь.
Попытавшись понять, сколько их, Барбаросса едва вновь не ослепла. Сотни раскаленных точек. Нет, не сотни – тысячи. На половицах, на стенах, на рамах блядских картин, которые она изучала… Старик, должно быть, потратил не один год, чтобы нанести все эти символы, исчертив ими едва ли не каждый квадратный дюйм своей норы. До пизды крохотных сигилов, которые, наливаясь огнем, образовывали все новые и новые точки стремительно усложняющегося узора.
Бежать нахер. Бежать без оглядки.
Это был первый порыв, который она ощутила, едва только сообразив, что происходит. Порыв столь сильный, что едва не потащил ее прочь к выходу, заставляя терять на ходу башмаки, ей стоило чертовски большого труда удержать его в узде. Иногда такие порывы, рожденные дремлющими в рассудке инстинктами, могут спасти, иногда – в Броккенбурге это случается особенно часто – погубить.
Стремительно просыпающийся узор чар не убил ее на месте, хотя наверняка мог. Не покалечил, не содрал кожу, не превратил в воющий от боли сгусток слизи, мечущийся по полу подобно мокрице. Барбаросса стиснула зубы, пытаясь унять зуд в раскаленном мочевом пузыре, который принялся ерзать на своем месте. Сработавшие защитные чары не убили ее. Но это не значит, что они пощадят ее, если она бросится к выходу. Возможно, они только того и ждут. Стоит ей хотя бы шевельнуться в сторону двери, как чертов лабиринт, сплетающийся вокруг нее, мгновенно освежует ее, оставив хозяину небольшую груду дымящейся плоти. Самоуверенной и дерзкой плоти, еще совсем недавно называвшей себя сестрицей Барби…
Блядь. Блядь. Блядь.
Она пока жива, но только лишь потому, что охранные чары не вошли в полную силу. А уж когда войдут… Наверно, ее запечет в чужой гостиной, как цыпленка. Барбаросса представила себя в виде свертка из иссушенной плоти, похожую на засохшую прошлогоднюю муху, выпавшую из шкафа…
Во имя всех освежеванных и вечно горящих блядей Ада!..
На этот счет у Панди тоже был урок. Четвертый урок старины Панди – для безмозглых пиздорванок, пропустивших между ушей первые три. Он был сложнее и длиннее прочих, но Барбаросса, по счастью, помнила его почти дословно.
Если ты вляпалась в охранные чары, это паскудно, сестренка. Это значит, что с большой вероятностью ты скоро сдохнешь и, верно, сдохнешь весьма паскудной смертью, успев услышать хруст собственных костей. Но если эти блядские чары не убили тебя мгновенно, едва только пробудившись, у тебя есть шанс. Крохотный, как папиллома у тебя на пизде, но полновесный, как крейцер имперской чеканки. Прежде всего, замри. Не шевелись не моргай, не дыши, если можешь. Превратись в херов овощ. Не суетись и не паникуй, и вообще старайся не дергаться. Если ты не сдохла сразу, то не потому, что ты такая распиздатая принцесса, а потому, что чары, в которые ты влипла, устроены таким образом, чтобы не убивать свою жертву мгновенно. Возможно, они наложены так, чтобы обездвижить тебя и взять живой. Или им нужно время, чтобы накопить и выплеснуть заключенную в них энергию. А может, их накладывал слепой обмудок, именующий себя демонологом, но ни хера не понимающий в их сложном узоре… Тогда у тебя есть шанс. Но только если ты будешь очень внимательной, осторожной и умной девочкой.
Барбаросса стиснула зубы, пытаясь укротить собственные ноги, зудящие от желания опрометью броситься прочь. О да, она будет очень внимательной, осторожной и умной девочкой – хотя бы для того, чтобы не превратиться в лужу кипящей мочи под кофейным столиком…
Ни один зверь, даже самый могучий, не спасется из ловушки, используя одну только силу. Если она хочет спастись, ей нужно понять устройство западни, в которую она угодила. Определить точки ее силы, порядок сплетения чар, все эти направления и завитки, по которым движутся, зловеще гудя, адские энергии. Только разобравшись в устройстве ловушки можно найти в ней щель. Дыру. Выход. Лазейку. Путь к спасению.
Барбаросса едва не заскрипела зубами, ощущая жар тысяч адских сигилов, пульсирующих вокруг нее. Сплетенные между собой сложными кривыми, эти херовы сигилы образовывали огромную бурлящую сеть, устроенную таким сложным образом, что глаза зудели в глазницах при одном только взгляде на нее. А чего ты, блядь, ждала, Барби? Это тебе не обычный пентакль, который ты училась вычерчивать мелом на первом круге посвящения, простейшая фигура, не включающая в себя никаких сложных узлов, надежная, как все примитивно устроенные вещи. Если накосячишь с пентаклем, отделаешься разве что парой оторванных пальцев, энергии, которые в нем циркулируют, обычно не смертельны. А тут…
Барбаросса коротко выдохнула, пытаясь унять клокочущую колючую дрожь в груди.
Соберись, Барби, мысленно сказала она себе. Хотя бы раз в жизни возьми свой блядский нрав под узду и совладай с ним. Будь осторожна. Будь внимательна. Хотя бы раз в жизни будь ведьмой, твою мать!..
Начертательная магия никогда не была ее любимым предметом, она и экзамен по ней пережила только лишь благодаря Котейшеству. Начертательная магия – одна из самых зубодробительных дисциплин из всего университетского курса, требующая не только развитого глазомера и твердых пальцев, но и потрясающего пространственного восприятия, легко работающего в разных системах координат и измерений. Какая-нибудь мелкая риска, пропущенная в знакомом тебе узле, тонкий, как волос, штрих, могут не просто оказаться важными, но и изменить течение адских энергий на прямо противоположное. Какая-нибудь кривая, отклонившаяся на полногтя в сторону от намеченного – оказаться роковой.
Барбаросса сделала три полных вдоха во всю грудь, пытаясь не обращать внимания на зловещий гул, доносящийся сразу со всех сторон. Может, сестрица Барби и не первая ведьма в университете, придется это признать, но и не безмозглая соплячка. Безмозглые соплячки не доживают до третьего круга посвящения. Она знает устройство основных узлов и схем. Не идеально, но на вполне достаточном уровне, чтобы разобраться в узоре чар. Этого должно быть достаточно, чтобы найти брешь и выскользнуть, тем более, что и чары-то наверняка никчемные, вырезанные каким-нибудь бродячим демонологом за два талера…
Барбаросса оглянулась – и едва не чертыхнулась вслух.
Блядский узор, образованный множеством сплетенных сигилов вокруг нее, был не просто сложен. Он был… Неимоверно сложен, подумала Барбаросса, отчаянно шаря взглядом вокруг себя, пытаясь уловить хвосты всех бесконечных петель и вписанных в узор адских фигур. Сложен и одновременно как будто бы совершенно бессмысленен, словно его чертила рука, превосходно знающая начертание адских знаков, но при этом не подключенная к разуму, который ею бы руководил.
Некоторые детали узора были ей знакомы.
Вот эта прямоугольная штука, перечеркнутая косой чертой с бычьими рогами – это узел варристоровых чар, они проходили его на начертательной демонологии. Он служит для уменьшения сопротивления магического поля в одном направлении при увеличении приложенного к нему напряжения, вот только… Барбаросса стиснула зубы, хоть те и так скрипели. Вот только сигилы, его образующие, начертаны таким образом, что весь этот узел не имеет в схеме ни малейшего смысла…
Другой знак, похожий на две треугольные зарубки от топора – элементаль Пельтье. Сложная и хитрая штука, названная в честь давно покойного демонолога. Поглощая энергию адских чар, протекающую через него, он должен охлаждать определенный участок узора в месте контакта, но… Но ни хера не охлаждал, поскольку был подсоединён к общему узору бессмысленной и сложно устроенной связью из целого множества ломанных линий.
Штука, похожая на адскую бабочку с двумя головами, вплетенная в общую цепь – Стабисторов Сигнум. Котейшество три дня вбивала ей в голову его суть и место в общем узоре, и вбила-таки – этот узел служил для стабилизации магического поля, снижая напряжение с увеличением температуры. Но к чему он здесь, на этом месте?..
Сложные твари с развивающимися хвостами – диодоганновые руны. Вот только они следуют друг за другом в порядке, который уничтожает весь смысл их существования. Штука вроде надутого рыбьего пузыря с россыпью мелких сигилов внутри – Клистроновый Сигнум. Когда-то она стирала пальцы в кровь, пытаясь изобразить его при помощи чернил на бумаге, но так и не добилась в этом серьезных успехов. Он сидит в схеме совсем не в том месте, где должен сидеть, мало того, повернут вверх ногами и скособочен на одну сторону… Он вообще не должен работать в такой архитектуре, однако же работает, мало того, включен в общую цепь и негромко потрескивает, выполняя какую-то неведомую ей работу…
Прекрасно. Охуительно прекрасно, сестрица Барби. Мало того, что ты пробудила чары, которых не заметила, точно слепая кобыла с бельмами на глазах, так еще и не в силах уразуметь их смысл…
Давай, никчемная пидорка. Вспомни, чему учили тебя в университете, тщась вырастить из никчемной швали ведьму!..
Барбаросса застонала. Так, словно пульсирующие вокруг нее адские силы уже заключили ее в свои сети, сделав частью общего узора, прокачивая через ее тело смертоносные энергии Ада, неумолимо превращающие плоть в осыпающиеся на пол хлопья копоти.
Чем больше она вглядывалась в змеящиеся вокруг узоры, тем меньше смысла в них видела. Многие фигуры были незнакомы и выглядели так, будто их рисовал трясущимися руками выживший из ума художник, руководствующийся не сложно устроенными правилами Ада, грозящими мучительной смертью за неверно наложенный штрих, а своими собственными представлениями. Барбаросса была уверена в том, что не видела ни одной из этих фигур на университетской доске. Другие, знакомые ей, были начертаны так, что теряли всякий смысл. Все эти гроздья переходящих друг в друга стабисторовых чар, увенчанные тяжелыми бусинами селеновых и стабилитронных глиф, все эти концентрические окружности, запирающие друг друга в бессмысленном лабиринте…
Адские сигилы вокруг нее, пылавшие янтарным светом на половицах, стенах и рамах, едва заметно ворочались на своих местах, издавая негромкое шипение. Барбаросса знала, что это всего лишь отзвук проходящих через них адских энергий, однако не могла избавиться от ощущения, что слышит издевательский шепот. Будто эти мелкие хвостатые твари, обретшие самостоятельную жизнь, наслаждались ее смущением и растерянностью, с удовольствием пялясь на то, как она, стиснув зубы, лихорадочно пытается разобраться в устройстве окруживших ее чар. Чертовы отродья. Ощетинившиеся хвостами, усами и жалами, они сами походили на миниатюрных демонов из Преисподней.
Соображай, приказала себе Барбаросса, стискивая зубы еще сильнее, до хруста в висках. Соображай, безмозглая ты потаскуха, иначе останется от тебя не миннезанг, а подгоревшие сопли на полу. Ты пялилась на эти фигуры три года подряд, натирая себе мозоли на жопе, ты чертила их в учебных тетрадях, учась сочетать друг с другом, ты аккуратно перерисовывала их у Котейшества, злясь на собственные пальцы, так умело управляющиеся с кистенем, но такие никчемные, стоит им только взяться за перо…
Соображай!
Тщетно. Чертов лабиринт, обступавший ее со всех сторон, было невозможно ни разгадать, ни распутать. Едва только взгляд касался ближайших линий, силясь разобрать их смысл, как тотчас вяз в хитросплетении из нитей, точно конское копыто в свежей пашне, рождая в голове один только тревожный тяжелый гул. Даже если ей удавалось расшифровать одну фигуру, верно поняв ее смысл, за ней тотчас стояла другая, совершенно непонятная или – хуже того – знакомая, но полностью перечеркивающая смысл первой.
