Текст книги "Расследования Марка де Сегюра 2. Дело о сгоревших сердцах (СИ)"
Автор книги: Лариса Куницына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 40 страниц)
И только в самом конце, если твоя душа избежит всех этих препятствий и опасностей, пронзив кипящие океаны и бездонные бездны, ты будешь вознаграждена, услышав короткий хруст – это твой адский владыка, хозяин твоей души, сомкнет на ней свои когти…
Возможно, те выблядки, мнящие себя великими демонологами, описывавшие чертоги Ада и последний путь души, сами ни хера не понимали в том, что писали, подумала Барбаросса. Она не ощущала падения, от которого рассудок съеживается перепуганным насекомым, не ощущала треска пространства, ощущала только боль в переломанных костях, клок липкой паутины на щеке и отчаянный запах ссанины. Жар в самом деле был, он облил, точно горячим маслом, ее грудь, лицо и правое плечо – куда пришелся выстрел – но не спешил растечься по телу.
Херовы выблядки, напялившие на себя мантии, расшитые адскими сигилами, горазды трепать о том, о чем не имеют ни малейшего представления. Ад совсем не так гостеприимно принимает своих гостей, как ей казалось. Или, по крайней мере, чертовски долго заставляет ждать у порога…
Запах. Вот что показалось ей странным. Она была готова поверить в то, что в адских чертогах нет ни пылающих крепостей, ни костяных башен, ни развратных пиршеств, но только не в то, что там смердит затхлой мочой, грязью и ветхостью. Кроме того… Черт, сгоревшим порохом тоже как будто не пахнет, а прогреми в тесной комнатушке выстрел, его было бы столько, что нечем дышать…
Барбаросса попыталась вздохнуть и ощутила, как заклокотала грудь. Переломанные кости скрежетали друг о друга, легкие вздувались пузырями, как у умирающей рыбы. Невыносимо болела голова, подбородок, ключица, плечо. На нее словно рухнула наковальня, выброшенная с высокой башни…
Жива. Избита, изувечена, но жива, лежит у стены, точно позабытая тряпичная кукла, вперемешку со всяким хламом. Видно, требуется нечто большее, чем выстрел в упор, чтобы покончить с сестрицей Барби…
Барбаросса засмеялась бы, если бы рот не был наполнен соленой кровью, а желудок – едкой слизью. Кажется, путешествие в Ад немного откладывается. Еще не срублено в адских лесах то дерево, которое пойдет на карету, коей суждено отвезти ее грешную душу адскому владыке…
– Выглядишь неважно, Красотка. На тебе словно всю ночь танцевали демоны. Пожалуй, будет лучше, если ты не станешь подниматься. Мы обе знаем твое дьявольское упрямство, но поверь, сейчас оно не принесет тебе пользы.
Глаза открылись сами собой. Целые, не лопнувшие, только затянутые, будто вуалью, тонкой алой пеленой. Сквозь эту пелену лицо улыбающейся Бригеллы казалось не бледным, как обычно, а покрытым слоем театрального грима, почти пунцовым.
Барбаросса попыталась вскочить на ноги, но едва не заскулила. Грудь была полна переломанных костей, голова чудовищно звенела, а руки, дернувшиеся было, чтобы исполнить ее волю, оказались слабы как побеги плюща. У нее не было сил не только вскочить, но и приподняться.
Дьявол. Тот удар, что она пропустила, был не просто силен, он был достаточно силен, чтобы расколоть вдоль сухую дубовую доску двухдюймовой толщины. Он и ее саму легко расколол бы вдоль, если бы в последний миг, услышав хруст трубки в руках улыбающейся Бригеллы, она рефлекторно не выставила бы вперед плечо. Кажется, оно и приняло на себя основной удар. Впрочем, на долю всего прочего ливера тоже порядочно осталось. Судя по всему, страшный удар отшвырнул ее в сторону, легко, точно тряпичную куклу, промел по полу, собирая, точно половой тряпкой, разбросанный хлам, и впечатал в стену, оставив лежать в окружении пустых бутылок и воняющего ссаниной истлевшего тряпья.
Бригелла вздохнула, вертя перед глазами обломанный черенок – все, что осталось от ее трубки.
– Милая штучка, – заметила она, – Прелестницы из «Общества Цикуты Благостной» уверяли меня в том, что силы, заключенной в ней, достаточно для того, чтобы вышибить дух из взрослого быка, но я не хотела рисковать. Твоя голова будет покрепче многих, что украшаются рогами… Что, тебе интересно, что это за милая штучка? Никогда не видела чар Махткрафта в действии? Впрочем, я не удивлена. Эта наука наверняка не входит в число тех, что ты изучаешь за трактирным столом или в подворотнях, упражняя кулаки. С другой стороны… Ты ведь порядочно времени кувыркаешься в койке с Котейшеством, уж она-то могла научить тебя хотя бы азам запретных наук…
Барбаросса застонала. Она хотела пожелать матушке Бригеллы до скончания веков рожать ей сестричек от соседского борова, но всякое слово, пробившись через сведенные от боли челюсти, превращалось в нечленораздельный стон.
Махткрафт… Дьявол, ей следовало бы догадаться. Неказистая трубочка в руках Бригеллы, которую она непринужденно вертела, была ловко сработанный амулетом, укрывающим внутри пучок махткрафтовских чар. Да, ей определенно следовало догадаться об этом – еще до того, как она позволила Бригелле окрутить себя, точно бесхозную козу, и утащить в заброшенный домишко на окраине пустыря.
– Между прочим, тебе повезло, – сообщила Бригелла. Утеряв интерес к трубке, она обронила ее и не глядя раздавила сапогом, – Махкрафт повелевает многими видами энергий, некоторые из которых были бы для тебя смертельны или, по меньшей мере, чертовски неприятны. Будь это вспышка в тепловом диапазоне, ты превратилась бы в скверно приготовленный бифштекс, все еще немного дергающийся. Ну а от беккерелевских энергий ты бы сделалась бы одной огромной лысой бородавкой с выжженными внутренностями… Твое счастье, что я предпочла им всем старую добрую «живую силу[1]», бесхитростную, как удар под дых. Надеюсь, заряд был не слишком силен? Ты не откусила язык? Я-то надеялась еще немного с тобой поболтать.
Язык был на месте. Сухой, едва ворочающийся, но хоть сколько-нибудь покорный ей – в отличие от прочих членов, которые от страшного удара осушило так, что она до сих пор их почти не чувствовала. Наверно, что-то подобное можно ощутить, если на всем бегу врезаться грудью в каменную стену. Или свалиться ничком с Малого Замка. Или…
– Иди на хер, – с трудом пробормотала Барбаросса, – Иди на хер, Бри.
Сил не было даже для того, чтобы сплюнуть скопившуюся во рту кровь. Отшибленное брюхо чудовищно ныло, а руки ощущались прикрепленными к туловищу пересохшими ростками, которыми она не в силах была даже почесаться. Кажется, первую в своей жизни дуэль ты уже проиграла, сестрица Барби…
Лежи, приказала себе Барбаросса, ощущая колючий зуд, гуляющий по телу вверх и вниз. Даже если каким-то чудом ты сумеешь подняться на ноги, слабая как сопля, Бригелла легко справится с тобой одной пощечиной. Лежи, не дергайся. Можешь скулить, если тебе так легче, но тихо. Попытайся понять, насколько повреждено твое тело и можешь ли ты на него полагаться. Собирай силы. Может, их не хватит для того, чтобы свернуть торжествующей победу Бригелле шею, но если достать из-за голенища нож, шансы, пожалуй, сравняются…
– Ты упрямая девочка, Красотка, – Бригелла подошла к ней, легко ступая в своих щегольских сапожках, переступая груды мусора и двигаясь так изящно, будто этот заваленный дерьмом домишка был театральной сценой, – Упрямая, но в чем-то милая. Уверена, нам с тобой удастся поболтать, только сперва надо избавить тебя от того груза, который мешает всякой беседе…
Бригелла склонилась над ней, ее руки побежали по дублету Барбароссы, сноровисто и быстро, точно пара деловитых пауков, быстро ощупывая пуговицы, швы и подкладку. Их прикосновение было мягким, почти осторожным, но это не было похоже на ласку, слишком уж холодна.
– Не беспокойся, – Бригелла очаровательно изогнула губы, – Я не собираюсь стягивать с тебя штаны, хотя, не стану скрывать, в другое время это могло бы меня позабавить. Бьюсь от заклад, та дырень, что у тебя между ног, куда красивее того, что ты вынуждена носить на своем лице! Ага, вот…
В пальцах Бригеллы что-то зловеще щелкнуло, а мигом спустя Барбаросса ощутила, как с ее дублета ссыпаются на пол пуговицы. Крохотный перочинный нож с изогнутым лезвием, мгновенно поняла она, наверняка золингеновской работы и хорошо подправленный, ишь как мягко скользит…
Тонкие ручонки Бригеллы, оказывается, годились не только для того, чтобы лапать юных шлюх в подворотне и держать бутылку с вином. Они удивительно ловко и сноровисто прошлись по всему ее телу, выказывая немалый опыт, ощупывая швы, и находя чертовски много интересного.
Вощеную струну от арфы, намотанную на ее левое запястье. Миниатюрную цепочку с грузиком на конце, прятавшуюся на правой голени. Невзрачную на вид свинцовую явару, которую она обычно затыкала за пояс. Свинчатку в хитро устроенном за пазухой потайном кармане… Уж конечно они отыскали ее нож, спрятанный в правом башмаке. Но вздрогнула Барбаросса лишь тогда, когда ловкие пальчики Бригеллы нащупали «Кокетку» и «Скромницу». Дьявол, нет, только не их…
Золингеновский нож в руках Бригеллы сделал разрезы так быстро и ловко, словно в свободные от сложения миннезангов и свальных оргий она практиковалась в анатомическом театре, вскрывая тела. Ткань дублета зашипела, кастеты беспомощно зазвенели, скатившись на пол. Отделенные от нее, они были мертвыми слитками металла, совершенно беспомощными и бессильными сами по себе.
– Мне кажется, Вере Вариоле надо побеседовать с тобой о том, с какими игрушками ты играешь, – пробормотала Бригелла, разглядывая «Скромницу» с каким-то брезгливым любопытством на лице, – Или, по крайней мере, подарить тебе приличный деревянный член. В твоем возрасте впору уже иметь взрослые развлечения…
– Иди на хер.
Воздуха в расколотой груди хватало лишь на пару слов. Впрочем, ее и не тянуло на длинные речи. Она ощущала себя издыхающей жабой, в теле которой не осталось ни единой целой косточки, жабой, по которой проехал, ворча, тяжело груженый аутоваген. Дьявол, давненько сестрице Барби не доводилось так славно отведывать…
– Тихо-тихо, – прохладный пальчик Бригеллы прижался к губам Барбароссы. Прохладный, мягкий, пахнущий миндальным кремом и тыквенным табаком. И достаточно проворный, чтобы мгновенно убраться, едва только клацнули зубы, – Не трать зря силы, прошу тебя. Позволь своему телу расслабиться.
Барбаросса стиснула зубы. От прикосновений Бригеллы по телу проходила злая колючая судорога, но это ничуть не помогало ей вернуть контроль над телом, сделавшимся бесчувственным и непослушным. Говорят, так ощущают себя контуженные пушкари, когда запертые в мортире демоны от ярости разрывают ствол. Тело совсем не сразу вспоминает, как двигаться и сохранять равновесие, ведет себя точно неуклюжий голем, в который Ад вдохнул жизнь, но не разъяснил, как жить дальше.
Она переиграла тебя, Барби. Эта колючая мысль, похожая на сколопендру, причиняла ей еще больше страданий, чем пытливые ловкие пальцы Бригеллы, скользящие по ее телу, или зловещий скрип чужого ножа. Переиграла как опытные картежницы из Шабаша при помощи меченой колоды переигрывают самоуверенных школярок, на щеках которых еще не высох крем от пирожных, не понимающих, что невесомые бумажные листки, порхающие над столом, решают их жизнь, превращая их в своих любовниц, служанок и пажей.
Ловко у нее это вышло. Пальчики Бригеллы вплели сестрицу Барби в эту проклятую авантюру легко и изящно, точно ленточку в тесьму. С такими навыками этой суке впору добиваться места в «Ордене Анжель де дя Барт», чем цедить скверное вино с «шутовками»…
Была еще одна неприятная мысль, которую Барбаросса пыталась не пускать в сознание, но которая вворачивалась в него, точно уховертка.
Бригелла не лгала, когда сказала, что в силах была зарядить свой амулет любыми чарами, в том числе куда более сильными или смертоносными. Способными раздавить ее, изжарить или растерзать, точно свора охотничьих псов выглянувшего на свет зайчонка. Но вместо этого она предпочла использовать банальную «живую силу», оглушив ее, контузив, обезоружив – но сохранив жизнь. Из милосердия?
Глаза Бригеллы разглядывали распластанную на полу Барбароссу, холодно и внимательно, точно она была выкройкой, лежащей на портняжьем столе. В этих глазах милосердия было не больше, чем в гибельной торфяной топи, окружавшей Кверфурт, легко затягивающей в себя хоть запряженную волами повозку, хоть одинокого путника.
Нет, это было не милосердие.
– Что дальше? – Барбароссе пришлось полминуты глубоко дышать, чтобы голос звучал ровно, не рождая предательской дрожи, – Что дальше, Бри?
Палец Бригеллы, еще недавно скользивший по ее дублету, легко коснулся деревянного носа маски, совершив по нему небольшую прогулку снизу вверх. На сцене этим жестом часто изображали задумчивость, граничащаю с растерянностью.
– Дальше?.. Черт, я как-то и не думала об этом, Красотка. Упустила из виду. А чем занимаются подруги, когда остаются наедине? Можем посидеть немного, распить бутылочку винца на двоих, поболтать, посекретничать… Подругам ведь, кажется, полагается делится друг с другом милыми девичьими секретиками? Ты даже не представляешь, сколько секретов я знаю, – глаза Бригеллы под маской сверкнули, точно пара заточенных в стеклянные сосуды демонов, – Зловонных маленьких секретов, запертых в изящные бронзовые шкатулки, украшающие альковы. Низменных дрянных секретов, укрытых в сейфах и несгораемых шкафах. Обрыдлых никчемных секретов в мешках из-под муки и бобов, что прячут в подполе… В этом городе до хера секретов на любой вкус, Красотка, нам с тобой не станет скучно. А если станет – достанем картишки и перекинемся разок-другой в скат…
Барбаросса покачала головой. Одно это движение едва не заставило ее вскрикнуть, отозвавшись болью в трещащем позвоночнике и размозженных, похожих на разваренную рыбу, мышцах спины. Но оно того стоило. По крайней мере, она знала, что не парализована. Хребет цел и все, что к нему крепится, как будто бы тоже.
Возможно, ее тело пострадало не так сильно, как она себе вообразила… Смято, повреждено, но не уничтожено. Недаром герцог Абигор, ее сиятельный покровитель, наделил сестрицу Барби силой и выносливостью адской твари… Чары Махткрафта крепко припечатали ее, но, кажется, ничего серьезно не повредили, лишь крепко оглушили. Когда вызванное болевым шоком онемение пройдет, она вновь сможет двигаться. Нужно набраться терпения.
– Ты похожа на голодную свинью, что пытается щебетать, Бри.
Бригелла склонилась в изящном реверансе, придерживая кончиками пальцев пышные щегольские плундры.
– А ты – на кусок вареного мяса.
– Подожди, пока я встану, и посмотрим, кто из нас превратится в мясо…
Изящные сапожки Бриггелы не шли ни в какое сравнение с ее собственными тяжелыми башмаками, грубыми и подбитыми множеством гвоздей, это была не обувь для драки. Но когда Бригелла, коротко шагнув, впечатала свой сапожок ей в голову, над Броккенбургом разорвалось сразу несколько ослепительных солнц – желтых, фиолетовых и зеленых.
Чертовски хороший удар. И нанесен ловко. Едва ли она училась этому на занятиях по бальным танцам, подумала Барбаросса, пытаясь не растерять остатки звенящего по углам сознания, ощущая себя невесомой мошкой, приклеившейся к поверхности пруда.
– …луй, ты права, – Бригелла вздохнула, изящно потерев носок сапожка о штанину, стирая с него воображаемую грязь, – Мы еще недостаточно близки, чтобы именоваться подругами, но поверь мне, в ближайшее время мы станем близки. По-настоящему близки. Чтобы продемонстрировать тебе свои благие намерения я даже приготовила тебе небольшой подарок. Подруги ведь часто дарят друг другу небольшие подарки, верно?
Бригелла принялась рыться в разбросанном хламе, насвистывая под нос какое-то легкомысленное порпурри. Барбаросса не увидилась бы, достань та дохлую мышь, ржавый гвоздь, сколопендру или что-нибудь в этом роде. Но в руках у Бриггелы было нечто другое. Свернутые лошадиные постромки. Крепкие, хорошо выделанной кожи, скрытые прежде чьими-то истлевшими шаравонами. Те самые, что заприметила она сама, прикидывая, чем бы связать крошку Бри.
Про Ад часто говорят, что он жесток, но это не так. Так говорят только те, кто слабо разбирается в его устройстве. Ад не жесток, он безжалостно ироничен. Может, потому он так и пугает.
– Милая штучка, а? – Бриггела игриво пошевелила постромками в воздухе, – По правде сказать, мне приходилось использовать в своих шалостях куда более затейливые приспособления, многие из которых стоили больше, чем ты можешь себе вообразить. Ну, ты знаешь, шоры, удавки, кандалы… Но сейчас в них нет нужды, да и ты, насколько я знаю, не поклонница шикарных туалетов. Эта штуковина вполне тебе подойдет. Кожа потертая, но еще крепкая, я проверяла.
Кажется, она даже не испугалась. Не сумела. После страшного удара мозг не был способен ясно мыслить, лишь хлюпал, как разваренное яйцо в костяной чаше. Но все равно мгновенно понял – к чему все это.
– Хочешь поиграть в лошадку? – Барбаросса заставила себя презрительно фыркнуть, – Наверно, у тебя это от маменьки, та обожала играть с кучерами на конюшне, да и жеребцами не брезго…
В этот раз она попыталась увернуться от удара, но сделать это чертовски сложно, если твое тело – лежащая навзничь коряга, способная лишь слабо ворочаться, а члены – бессильные сухие корни. По крайней мере, ей удалось отвернуть голову, так что сапожок Бриггелы, летящий ей в лицо, пришелся в правое ухо.
Получилось все равно больно. Чертовски больно. Точно в голову с правой стороны вбили тупой деревянный гвоздь. Но у нее получилось не вскрикнуть.
– Надеюсь, способность шутить еще долго не покинет тебя, Красотка, – Бригелла деловито наматывала постромки на предплечье, проверяя, нет ли слабины. Слабины не было, отличный товар, можно продать в Руммельтауне по меньшей мере за половину гульдена, – Думаю, ты уже догадалась, какие у меня планы на твой счет. Ты глуповата, в отличие от своих сестер, но такие как ты, чувствуют шкурой… Да, я намереваюсь связать тебя. Опутать, как колбасу, по рукам и ногам. И устроить со всем удобством прямо здесь. По правде сказать, запашок здесь не из лучших, к тому же отчаянные сквозняки и недостаток мебели, но… Черт возьми, ты же не надеялась на графские покои, верно?
Барбаросса попыталась сжать кулаки, но это было не проще, чем стискивать в пальцах стальные глыбы. Пальцы дрожали, едва подчиняясь приказам, сухожилия превратились в провисшие полуистлевшие веревки. Нечего и думать ударить таким кулаком. Даже если ей удастся добраться до ножа, лежащего в груде с прочим ее оружием в четырех шритах от нее, пальцы могут не совладать с ним, выронить от первого же тычка…
– Цинтанаккар отвел тебе семь часов, как и прочим сукам. Значит, в твоем распоряжении остается около… Около шести, верно? Может, немногим более. Черт, Красотка, шесть часов – это чертова уйма времени! За шесть часов можно наплясаться до полусмерти, выпить уйму вина, обойти половину Броккенбурга, выслушать не один миннезанг… Но мы с тобой, конечно, не станем заниматься подобными глупостями. Мы с тобой почти подруги, не так ли? Мы найдем занятие поинтереснее…
– Чего ты хочешь, Бри?
Бригелла на миг перестала наматывать на руку постромки. Прищурилась, пристально изучая один отрезок, несколько раз проверила его на разрыв, потом прикусила зубом и тщательно разглядела отпечаток.
– Хочу посмотреть на него за работой, – она легко прикусила губу, – Знаешь, обычно я не очень-то склонна коллекционировать сведения о демонической братии, включая самые невинные слухи. Жизнь давно отучила меня проявлять любопытство относительно всего, что связано с адскими чертогами – и их владыками. Но Цинтанаккар… Мне кажется, он особенный в своем роде. Не жестокое чудовище, жаждущее калечить и причинять смерть, а в некотором роде художник… Скульптор плоти, певец увечий, поэт боли во всех ее проявлениях, включая те, для обозначения которых в нашем грубом языке нет даже первичных понятий. Иронично, я скормила ему за этот год шестерых, но так и не смогла посмотреть вблизи на то, как он работает. А это должен быть чертовски увлекательный процесс. Наблюдая за ним вблизи, возможно, я обрету вдохновение, которое пригодится мне для новых миннезангов. Публичные дома с их скучными утехами и собачьи бои уже не вдохновляют меня так, как прежде.
– Сука.
Бригелла вздохнула, вновь склонившись над ней. Ее лицо было так близко, что кончик деревянного носа едва не оцарапал ей лоб.
– Что такое, Барби? Уже потекла от страха? Так быстро?
– Дай мне нож и посмотрим, кто из нас потечет первым, рваная манда…
Барбаросса ожидала нового удара, успела даже стиснуть зубы, не зная, куда он придется в этот раз – в глаз? в висок? в шею? – но его не последовало. Вместо этого Бригелла мягко прикоснулась пальцем к ее груди. Но в этот раз ее интересовал не ее дублет, а то, что укрывалось под ним.
– Как вам на новом месте, монсеньор Цинтанаккар? Вы находите вполне удобными свои покои? Где вы обосновались? Тут? – мягкие пальцы «шутовки», пахнущие миндальным маслом, совершили короткую прогулку по ее груди напротив тяжело ворочающегося в грудной клетке сердца, – Или тут? – они вывели полукруг где-то в районе печени, опустившись на пару дюймов, – А может, ниже, тут…
Прикосновение пальцев Бригеллы к промежности было не таким уж неприятным, как она думала. Мягкие пальцы «шутовки» были умелы и осторожны, как у опытной арфистки, они скользили по ткани почти беззвучно, аккуратно надавливая в некоторых местах, кружили, выписывали на ее коже сигилы неведомого ей языка. Умелые прикосновения, на которые ее плоть, пусть даже избитая до состояния фарша, онемевшая и обессилившая, явственно отзывалась – к ужасу самой Барбароссы.
Давай, подстилка, развлекись на полную, зло подумала она, тщетно пытаясь сбросить с себя руку Бригеллы, притащи бутылочку вина, поставь какую-нибудь модную увертюрку, похвали мои духи…
Ласка Бригеллы была недоброго свойства. Пока ее пальцы мягко двигались по промежности, аккуратно прощупывая тело под тонкой тканью бриджей, ее глаза горели, но совсем не тем маслянистым огоньком, что зажигает обычно похоть. Другим, холодным, резким, напряженным. Это был взгляд хирурга, не любовника.
– Монсеньор Цинтанаккар, – Бригелла произнесла это слово немного нараспев, – Должна сказать, я не имела возможности любоваться вашими предыдущими работами, но считаю себя большим вашим поклонником. Вы не садист и палач, как считают некоторые, вы великий резчик, творящий не из холодного мрамора и гранита, но из горячей плоти и крови. Я хочу увидеть ваш талант, хочу увидеть, что вы сможете сделать с этим телом, каким немыслимым пыткам и страданиям его подвергнете…
Барбаросса ощутила, как крохотная дробинка в ее грудине едва заметно вибрирует, отзываясь на эти слова. Крохотная, твердая дробинка, поселившаяся в ее теле. Она вырвет ее раскаленными щипцами, едва только вернет себе способность двигаться. Нет, сперва она проломит голову Бригелле, а уж потом…
– Мне кажется, это будет захватывающий опыт для нас обеих, – промурлыкала «шутовка», мягкими касаниями стирая пыль с ее груди, теребя ворот дублета, игриво цепляя ногтем сорочку, – Только вообрази, как обогатится твоя палитра чувств на протяжении следующих часов, Красотка… Ты узнаешь очень многое о своем теле и о тех пределах, которые известны твоей плоти, узнаешь больше, чем многие суки из Броккенбурга в силах узнать за всю свою жизнь. Кроме того… – она внезапно посерьезнела, – Я ведь оказываю тебе немалую услугу, если подумать.
– Правда?
Бригелла резко поднялась.
– Конечно. Избавляю тебя от необходимости бороться с самой собой и тем куском тухлятины, что ты таскаешь с собой в мешке. Ох нет, я говорю не про гомункула, что ты утащила у старика, Красотка, я говорю про твою гордость. Поверь, если бы я не избавила тебя от мук выбора, твоя блядская гордость причинила бы тебе уйму хлопот! Как причинила бедной Панди перед смертью.
Бригелла вновь взяла в руки постромки и проверила на разрыв. Кожа была хорошей, пружинистой и прочной, так и вьющейся в ее ловких пальцах. Наверняка она мастерски умеет вязать узлы, отстраненно подумала Барбаросса, пытаясь мыслью нагреть обмякшие мышцы. И не только это. У маленькой Бри до хера скрытых талантов…
Бригелла несколько секунд молча играла с постромками, то сооружая какие-то хитроумные самозатягивающиеся петли, то беззаботно раскручивая их вокруг себя, точно обычная девочка, играющая на улице с бечевкой.
– Мы привыкли считать, что гордость – это маленький изящный зверек сродни мангусту, на деле же это зубастая тварь, которая охотно пускает в ход зубы, причиняя нам дополнительные страдания. Монсеньор Цинтанаккар в своей милости отпустил тебе срок в семь часов. Поверь, если бы не я, все это время ты металась бы по Броккенбургу, как металась несчастная Панди, разрываясь между болью и гордостью. Боль влекла бы тебя к дому старика фон Лееба, сдаваться, каяться и просить его милости, гордость – в противоположную сторону. Человек, мечущийся между болью и гордостью, похож на несчастного, которого терзают сразу два хищника. И знаешь, что? – Бригелла доверительно понизила голос, – Боль всегда оказывается сильнее.
– Иди нахер, Бри.
– Мы обе знаем итог этой битвы, Красотка. Ты сдалась бы. Как сдалась Панди. Твоей гордости в какой-то момент пришлось бы заткнуться. И ты поползла бы на карачках на Репейниковую улицу, в обоссанных штанах, воя от ужаса и боли, моля о снисхождении…
– Херня! – Барбаросса едва не клацнула вновь зубами, – Пандемия не вернулась бы к старику даже если бы ее душила дюжина демонов!
Бригелла улыбнулась.
– Ты взрослая девочка, а все еще веришь миннезангам. Это в песнях героини бесстрашны и всегда идут до конца, не останавливаясь перед тем, чтобы броситься в пропасть с вершины крепости, и пусть весь мир горит огнем!.. Жизнь устроена совсем по другим правилам, дорогуша. Панди могла сколько угодно воображать себя принцессой среди воровок, швырятся монетами, пускать пыль в глаза, шалить и соблазнять простушек вроде тебя своей показной удалью и презрением к смерти. Но только лишь до тех пор, пока не ощутила удавку на своей шее. Монсеньор Цинтанаккар живо взял ее в оборот. Он умеет урощать строптивых девчонок, уж поверь мне. В его руках даже самые хитрые оторвы быстро становятся шелковыми.
– Панди сожрала бы любого демона, не моргнув глазом.
Бригелла кивнула.
– Некоторых – возможно. Но не таких как Цинтанаккар. Он не просто демон, он великий зодчий боли, ваяющий новые формы искусства из скучной и опостылевшей человеческой плоти. Он знает больше тайн тела и разума, чем известно нам, и, поверь, он чертовски серьезно относится к своей работе. О да, наверняка Панди сдалась не сразу. Гордость заставила ее помучиться. Уверена, она не один час металась по Броккенбургу, ища помощи и защиты, пока не вышел отпущенный ей демоном срок. Да и как она могла сопротивляться? Все хитрые трюки и проверенные уловки из ее арсенала бессмысленны против существа, которое сидит в твоем собственном нутре. Вся ее хитрость и презрение к смерти ничего не стоили против демона, которому дана власть над твоим телом и разумом. Панди проиграла, Красотка.
Херня, подумала Барбаросса, отчаянно пытаясь сжать кулаки. Онемевшие пальцы повиновались, но чертовски медленно, и были так слабы, что не смогли бы задушить и птенца.
Херня. Только не Панди.
Панди презрительно смеялась в лицо самым страшным порождениям адской бездны. Она презирала опасность. Не замечала боли. Панди не поползла бы к старику просить прощения даже если бы демон, просочившийся в ее тело, принялся бы рвать ее в мелкие клочья. Скорее, она раздобыла бы большой рейтарский пистолет – и превратила подсохшие, как сыворотка, мозги старикашки фон Лееба в изысканное панно на стене в его бедно обставленной прихожей…
Бригелла хмыкнула. Игриво обвязав постромки вокруг талии, она сделала несколько замысловатых па, завершив их изящным, почти балетным, фуэте.
– Не веришь? Сомневаешься? Зря. Я видела Панди в тот день, говорю же тебе. Она дрожала от страха, как бродячая собака, а ее глаза были глазами мертвеца, ходящего среди живых людей. Она сразу все поняла, наша умница Панди. Поняла, но была бессильна сопротивляться. Цинтанаккару не сопротивляются. Демон ел ее кусок за куском – не только тело, но и рассудок. Вся ее кичливая разбойничья доблесть, которой она привыкла щеголять в трактирах, заставляя юных шлюх пускать слюни, облезла с нее, словно фальшивая позолота с грошового подсвечника. Оставив только насмерть перепуганную девочку с мешком в руках. А потом демон сожрал ее, лишь хрустнули тонкие косточки.
– Заткни дырку! – выдохнула Барбаросса, ощущая, как съеживаются от ненависти внутренности, а на груди вместо пота выступает едкая роса, жгучая как серный раствор из алхимической реторты, – Откуда тебе знать, что она мертва? Ты нихера этого не видела, гнойная ты манда, ты…
Бригелла мягко прижала палец к ее губам, преграждая путь полыхающим ругательствам, рвущимся из глотки.
– Не видела, – легко согласилась она, тряхнув волосами, – Однако знаю это так же надежно, как если бы была секунданткой на ее дуэли. Видишь ли, этот милый домик не выпускает свою добычу. Те шестеро, которых я отправила следом за ней, тоже не вернулись. Судя по всему, монсеньор Цинтаннакар и его хозяин не испытывают особенной жалости к раскаявшимся шлюхам, посягнувшим на их добро. Ни одна из них, зайдя в дом во второй раз, уже не покинула его. Ну, довольно о Панди! Истории о мертвецах поучительны в той же степени, что и скучны. Эта порядком изжила себя, потеряла свой лоск. Твоя же… Твоя только начинается. И будь уверена, я буду самым внимательным зрителем в ложе. Не пропущу ни одного движения, ни одного твоего стона…
Барбаросса вновь попыталась незаметно для Бригеллы сжать кулаки, напрячь мышцы предплечий. Плоть, будто пробуждаясь после глубокого наркоза, постепенно оживала, обретая чувствительность, однако она все еще ощущала свое тело комом смерзсшегося мяса с острыми костяными осколками. Нечего и думать, будто в ее силах оторвать его от земли и заставить вступить в схватку. Хорошо, если она вспомнит, как ходить…
Паскудно. Крайне паскудно. В этот раз ты вляпалась как никогда, подруга, и если тебе кажется, что пахнет паленым дерьмом, можешь не сомневаться, это оттого, что под тобой уже разожгли пока еще маленький, но горячий костерок…
– Иди нахер, Бри.
– Неблагодарная девчонка, – вздохнула Бригелла, закатывая глаза, – Ты совсем не ценишь моих трудов. А ведь я спасаю тебя от участи бедняжки Панди. Если бы не я, остаток отпущенного тебе срока ты провела бы как она, мечаясь испуганной тенью по Броккенбургу, пытаясь найти спасение, как будто бы от той болезни, что именуется Цинтанаккар, существует лекарство. О, будь уверена, я отчетливо вижу твое будущее отчетливо на шесть часов вперед, лучше, чем любой магдебургский оракул, гадающий по птичьим потрохам… Поначалу, первые пару часов, ты бравировала бы, делая вид, что все под контролем, скаля свои прелестные зубки. Это твоя излюбленная тактика, не так ли? У Красотки из «Сучьей Баталии» всегда все под контролем – даже когда адское пламя обжигает ей пятки, заставляя сучить ногами… Но постепенно даже твоя выдержка стала бы изменять тебе. С каждым следующим часом, с каждой минутой ты все отчетливее ощущала бы хватку Цинтанаккара, так что даже твой хваленый самоконтроль начал бы рассыпаться на глазах, обнажая внутреннюю труху…
